Горячий микрофон и ещё более горячее соперничество (или как я перестал переживать и позволил своему парню устроить нам каминг-аут на национальном телевидении)

Шейн Холландер собирается убить своего агента. Не в переносном смысле. Не в духе «ха-ха, я так взбешён, что сейчас кого-нибудь грохну», как это обычно подразумевают, когда говорят подобные вещи. Нет. Шейн собирается реально, по-настоящему совершить убийство, после чего будет ходатайствовать о признании временной невменяемости — и любой суд присяжных в мире поймёт его, когда выслушает всю историю. А «история» заключается в том, что прямо сейчас Шейн выкатывается на лёд «Bell Centre» — с беспроводным микрофоном, приклеенным тейпом к его груди под формой, — и готовится играть против «Оттавских Кентавров». То есть — против Ильи. — Блять… — бормочет Шейн, а потом вспоминает про микрофон и так резко захлопывает рот, что зубы клацают друг о друга. — Отлично выглядишь, Холландер! — звукорежиссёр показывает ему большой палец из подтрибунного тоннеля. Шейну хочется со всей дури врезаться в борт. Ничего страшного. Всё нормально. Он профессиональный спортсмен. Он играет в хоккей с тех пор, как научился ходить. Он — золотой мальчик Канады, всеобщий любимец, капитан и главный символ клуба. Он вполне может пережить одну игру с микрофоном на теле. Всего одну игру против Ильи Розанова. Ильи, у которого даже в хороший день цензура отсутствует напрочь. Ильи, который считает «уместное поведение на рабочем месте» забавной рекомендацией для слабаков. Ильи, который последние десять лет оттачивал искусство говорить Шейну самые отбитые вещи прямо во время матчей, с полной уверенностью, что за шумом трибун и оргстекла их всё равно никто не услышит. Ильи, который совершенно точно, абсолютно, на все сто процентов не знает, что сегодня вечером Шейн под микрофоном. «Дыши», — говорит себе Шейн. — «Просто дыши. Может, сегодня он будет нормальным. Может, он…» — ХОЛЛАНДЕР! Крик доносится с другого конца площадки, достаточно громкий, чтобы пробиться сквозь музыку для разминки и гул трибун. Шейну даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Этот голос он узнал бы где угодно: во сне, в переполненной комнате, хоть посреди сраного апокалипсиса. Илья катится прямо к нему с этой своей дурацкой, самодовольной ухмылкой — той самой, от которой у Шейна в животе запускается какая-то чертовщина с подвыподвертом, совершенно неуместная перед восемнадцатью тысячами человек и многомиллионной телеаудиторией у экранов. — Нет, — вслух говорит Шейн. — Нет, нет, не… — Рад тебя видеть, Холландер! — Илья с размаху влетает в борт рядом с ним, вообще не загоняясь по поводу факта, что формально для всех они смертельные враги. — Ты сегодня очень мило выглядишь. Новая стрижка? У Шейна дёргается глаз. — Розанов… — Мне нравится. Делает тебя похожим… как это сказать… на парня из бойз-бэнда. Очень красивый. — Ухмылка Ильи расползается ещё шире. — Хочу потом растрепать. Сжать в кулаке, пока я… — Я под микрофоном! — отчаянно шипит Шейн. Но в этот момент судейский свисток возвещает конец разминки, — и Илья откатывается, бросая через плечо что-то по-русски, в переводе чего Шейн совершенно не нуждается. Шейн закрывает глаза и молится о скоропостижной смерти.

***

Начинается первый период, и Шейн пытается убедить себя, что всё будет хорошо. Этого оптимизма хватает примерно на сорок пять секунд. Первое вбрасывание матча — как же иначе — происходит между Шейном и Ильёй. Потому что Бог ненавидит Шейна лично. И с энтузиазмом. Они занимают позиции в центре площадки. Судья держит шайбу над точкой вбрасывания. Шейн сосредотачивается на шайбе — только на шайбе, — и уж точно не на том, как Илья разглядывает его, будто Шейн — это изысканный ужин из пяти блюд. — Жаль, что мы не в Оттаве, — непринуждённо говорит Илья, понижая голос ровно настолько, чтобы быть уверенным, что никто, кроме Шейна, не слышит. — В Оттаве у меня кровать лучше. Прочнее. Помнишь прошлый раз? Твоя сломалась. Очень неловко. Пришлось дотрахать тебя на полу. А это вредно для спины. Клюшка едва не выскальзывает из рук Шейна. Шайба падает. Шейн выигрывает вбрасывание чисто на мышечной памяти, потому что его мозг в этот момент полностью катапультировался. Шейн представляет, как в этот момент, где-то в телецентре трансляции, один несчастный продакшен-ассистент уже ловит настоящую паническую атаку. — Розанов, — цедит Шейн сквозь зубы в следующий момент, когда они оказываются рядом. — Мне нужно тебе сказать… — Что тебе нужно сказать? — перебивает Илья, перекрывая путь Шейну корпусом так, что это выглядит как чистый приём, но на самом деле — ни разу. — Как сильно ты скучаешь по мне? Всё нормально, Холландер. Я тоже скучаю. Скучаю по твоей… — МИКРОФОН! — практически орёт Шейн. — У меня… Но Илья уже умчался следом за шайбой, оставив Шейна стоять на месте с медленно накрывающим его осознанием ужаса — как у человека, наблюдающего крушение поезда в замедленной съёмке. Это обернётся трагедией. Это положит конец карьере Шейна, его отношениям и, вполне возможно, его желанию жить. Короче, да. Это обернётся трагедией.

***

К первому телевизионному тайм-ауту Шейн уже мысленно написал семнадцать разных заявлений об увольнении и сейчас работает над восемнадцатым. Проблема в том, что Илья играет так, будто в него демон вселился. Он повсюду — впечатывает Шейна в борт, ворует шайбу и всё это время без умолку несёт абсолютную дичь. — Забавно, — говорит Илья в одну из смен, вжимая Шейна в стекло всем телом, — что ты всегда пахнешь одинаково. Похоже на… как это… хвою или типа того. Чем-то… — он наклоняется ближе, и Шейн чувствует его дыхание даже сквозь оба шлема. — Чем-то, от чего мне хочется делать с тобой очень плохие вещи. Прямо здесь, на льду. — Пожалуйста, перестань говорить, — умоляет Шейн. — Почему? Тебе не нравится, когда я с тобой разговариваю? — в голосе Ильи появляется искренняя обида, и это было бы даже трогательно, если бы Шейн прямо сейчас не переживал внутреннюю аннигиляцию. — Мне кажется, тебе нравится. Мне кажется, тебе это очень нравится. Думаю… — НА МНЕ МИКРОФОН! — наконец выкрикивает Шейн. Но тут раздаётся свисток, назначают вбрасывание, и Илья, с недоумением взглянув на Шейна, откатывается к своей скамейке. Шейну хочется орать.

***

— Нуу, — тянет Хейден во время очередной смены звеньев. Он изо всех сил старается не заржать. — Это… это, конечно, нечто. — Даже не начинай, — предупреждает Шейн. — Я просто хочу сказать, что Розанов сегодня необычайно болтлив. — Я обменяю тебя в «Баффало». Мне плевать, что я не генменеджер. Я найду способ. Поверь. Хейден ухмыляется. — Если честно, мне кажется, это даже… — Не смей заканчивать предложение. На льду Илья забрасывает шайбу — красивый, издевательски точный выстрел в девятку, который Шейн оценил бы куда больше, если бы прямо сейчас не переживал самый лажовый момент в своей жизни. Илья празднует, демонстративно посылая Шейну воздушный поцелуй. Шейн начинает прикидывать плюсы профессионального кёрлинга как альтернативной карьеры. Это же тоже на льду, да?

***

Второй период каким-то образом оказывается ещё хуже. Илья, похоже, решает, что раз Шейн снова и снова пытается что-то сказать, значит, ему просто нужно ещё больше общения. Такая логика со стороны выглядит абсурдно, но для Ильи — всё предельно ясно. Что ж, это Илья, а значит, «ясно» тут понятие весьма условное. — Знаешь, о чём я думаю со вчера? — спрашивает Илья, припечатав Шейна к борту с избыточной силой. — Я думаю о той штуке, которую ты делаешь. Ты знаешь, о чём я. Шейн знает. Шейн слишком хорошо это знает. Прямо сейчас его накрывают ярчайшие воспоминания об этом — посреди хоккейного матча и, разумеется, с микрофоном на груди. — О той, когда ты издаёшь этот маленький звук где-то в глубине горла, когда я… — ИЛЬЯ! — у Шейна срывается голос на крике. — МИКРОФОН. Я ПОД МИКРОФОНОМ. — Что? — Илья выглядит искренне озадаченным. — Почему ты орёшь про микрофон? Всё нормально, Холландер, я тебя хорошо слышу. — Нет, я… — пытается Шейн, но Илья снова уезжает. — А потом, — продолжает Илья в следующую смену, подхватывая разговор, как будто он вообще ни на секунду не прерывался, — мы можем заказать «SkipTheDishes». Но не как в прошлый раз. В прошлый раз ты заказал скучный салат. В этот раз я сам за тебя закажу. Я закажу… — Я ПОД МИКРОФОНОМ! — орёт Шейн так, что на него оборачиваются парни на обеих скамейках. Илья замирает. Моргает. — Что? — МИКРОФОН! — Шейн отчаянно тычет себе в грудь. — Они повесили на меня МИКРОФОН! Для трансляции! К ним подъезжает судья. — Всё в порядке, парни? — Да, — врёт Шейн. — Всё идеально, — говорит Илья, явно ещё в замешательстве. — Шейн просто… тренирует лёгкие. Для здоровья. Судья окидывает их максимально странным взглядом и укатывает прочь. — Ладно, если серьёзно, — говорит Илья, как только тот исчезает, — ты вообще про что сейчас? — Они. Повесили. На. Меня. Микрофон. — Шейн произносит медленно и отчётливо, как будто объясняет квантовую физику золотистому ретриверу. — Для «Hockey Night in Canada». Всё, что мы говорим, идёт в эфир по национальному телевидению. Илья таращится на него. Шейн пялится в ответ. — Всё? — уточняет Илья. — ВСЁ. — Даже то самое про… — ДА. — И момент, где я сказал… — ДА. — О. Илья переваривает информацию. Его лицо за пару секунд проживает целый спектр эмоций: удивление, осознание, ужас — и, наконец, нечто, что Шейн может описать только как выражение лица человека, запускающего режим фаталити. Шейн знает этот взгляд. Это фирменный взгляд Ильи — «я собираюсь принять решение, которое будет до гроба преследовать всех вокруг». — Илья, — предупреждает Шейн. — Даже не смей… — ВСЁ НОРМАЛЬНО! — объявляет Илья так громогласно, что на них оборачиваются игроки обеих команд. — Мы всё равно собирались когда-нибудь сделать каминг-аут! У Шейна в голове что-то с треском перегорает. — ЧТО? — Так даже лучше, чем какой-то унылый пост, который ты бы выложил в соцсетях, — продолжает Илья, всё больше входя во вкус. — Ты бы написал что-то вроде… — Он изображает нарочито серьёзный голос, который совершенно не похож на голос Шейна: — «Здравствуйте, я Шейн Холландер, я очень скучный, и у меня для вас есть ужасно скучное объявление…» — Я так не звучу! — …но вместо этого теперь все знают, что я по уши в тебя влюблён, и что ты тоже безумно меня любишь, и у нас охрененно хороший секс… — ИЛЬЯ! — …это гораздо интереснее! Как в кино! Как в «Предложении»! Ты же знаешь этот фильм? С Сандрой Буллок? — Это ни в каком месте не похоже на «Предложение»! — Ещё как. Мы оба очень привлекательные люди, которые сильно любят друг друга и у которых отличная химия, — Илья ухмыляется. — А ещё я как Сандра Буллок, потому что я иммигрант и меня все любят. — Тебя никто не любит! Ты стихийное бедствие! — Ты меня любишь. — Это… это не… — запинается Шейн. — Ты не можешь просто взять и сделать каминг-аут нас двоих по НАЦИОНАЛЬНОМУ ТЕЛЕВИДЕНИЮ! — Почему нет? — Илья искренне недоумевает. — Сейчас вообще-то 2020-й. Людям с мозгами давно всё равно. Ну… — он задумывается. — Твой агент, возможно, расстроится. Она считает, что я плохо на тебя влияю. — Ты и правда плохо на меня влияешь! — Да, но это часть моего шарма, — Илья подмигивает. — Признай. Тебе нравится моё плохое влияние. Шейн открывает рот. Закрывает. Открывает снова. У него ощущение, будто его душа астрально вышла покурить. Это не может быть его жизнью. Это просто не может быть реальностью. — Короче, — жизнерадостно говорит Илья, словно только что не превратил тщательно выстроенный публичный образ Шейна в радиоактивный пепел, — раз уж теперь всё и так на виду, я могу сказать, что думаю на самом деле. — Прошу, не делай этого. — Я думаю, — Илья наклоняется ближе, и его голос опускается до того низкого, хриплого тембра, от которого у Шейна слабеют ноги, — …что ты выглядишь безумно, чертовски хорошо в своей домашней форме. Этот синий делает со мной опасные вещи. — Илья… — Я думаю о том, как снимаю её с тебя. Медленно. Очень медленно. Может, даже зубами. — Эту трансляцию смотрят дети! — Детское время давно кончилось! Всё нормально! — Илья отмахивается перчаткой. — И вообще, я думаю о том, как ты выглядел сегодня утром, потому что я романтик. Ты был в моей рубашке. Она была тебе велика. Ты выглядел очень мило. Несмотря ни на что — микрофон, национальный телеэфир, окончательный крах его публичного образа, — Шейн чувствует, как лицо заливает жар. — Это не… нам не стоит… — И ещё я думаю, — продолжает Илья, которого уже не затормозить, — о том, как ты заставляешь меня смеяться. Даже когда я в дерьмовом настроении. Ты рассказываешь тупую шутку, и я всё равно смеюсь, потому что это ты её рассказываешь. У Шейна в груди происходит что-то несанкционированное. — И о том, как ты притворяешься, что тебе не нравятся мои свитера, а потом всё равно носишь их, когда думаешь, что я не вижу. — Я не… — И о том, как ты учишь русский ради меня. Ты думаешь, я не замечаю, но я замечаю. Ты коверкаешь слова, но ты стараешься, и это… — Илья указывает себе на грудь, будто на всё сразу. — …это очень приятно. — Розанов… — И я думаю о том, что ты — лучший игрок, против которого я когда-либо играл. Возможно, лучший в мире. Кроме меня, разумеется. Я всё равно лучше. — Ты не лучше! — Вот! Именно за это я тебя и люблю. Ты всегда со мной споришь. Держишь в тонусе, — Илья ухмыляется. — А ещё ты хорошо целуешься. И у тебя очень классный… — ВСЁ! — Шейн сбивает его с ног. — Окей, хватит, благодарю, мы закончили! Они валятся кучей на лёд, и к ним подкатывает судья с выражением человека, который ищет в этом мире только одного — покоя, умиротворения и гармонии. — Две минуты за грубую игру, — объявляет он. — Обоим. — Оно того стоило, — весело говорит Илья. Шейн хочет умереть.

***

Скамейка штрафников и в лучшие времена не отличается особым простором. А когда их обоих втиснули в боксы, разделённые перегородкой из оргстекла, она стала казаться ещё меньше. Илья прижимает лицо к стеклу. — Шейн. Шейн, посмотри на меня. — Нет. — Шейн. — Я больше никогда на тебя не посмотрю. Вообще. Я стану отшельником. Уеду жить в пещеру в горах, где нет телевизора, нет интернета и ни одного русского хоккеиста, который разрушает мне жизнь. — Тебе было бы ужасно скучно в пещере, — говорит Илья с полной уверенностью. — Ты бы скучал по мне. По моему лицу. — Я бы не скучал по твоему лицу. — По другим частям меня ты бы тоже скучал. Шейн издаёт сдавленный звук. — Хорошо-хорошо, я прекращаю, — Илья ухмыляется. — Пока что. Они сидят в тишине приблизительно пять секунд. — Итак, — тянет Илья. — Тут уютненько, да? — Нет. — Нам стоит почаще получать штрафы вместе. Это как свидание. — Это худшее свидание в моей жизни. — Ну не знаю. Помнишь, как мы пытались сходить в кино и ты облился газировкой с головы до ног в первые же пять минут? — Это была твоя вина! Ты схватил меня за руку! — Было темно! Откуда мне было знать, что это твоя газировка? — Она была у меня в руке! — Не важно, — отмахивается Илья. — Суть в том, что это не самое худшее свидание. Возможно, входит в пятёрку худших. — Это не комплимент, если тебе вдруг так кажется. — Да фиг с ним. Все свидания неизбежно превращаются в катастрофы. Вспомни День святого Валентина. Шейн глухо стонет. — Не напоминай. — Ты решил приготовить. Было очень мило. Очень романтично. И очень… зажигательно. — Это было один раз! — Дымовая сигнализация орала двадцать минут! Соседи вызвали пожарных! — Я просто хотел сделать что-то приятное! — Ты САМ приятный, — голос Ильи смягчается. — Ты самый добрый человек, которого я знаю. Поэтому я тебя и люблю. И вот так, в одно мгновение, злость Шейна просто испаряется. Потому что, чёрт возьми, Илья умеет так делать. Он может быть самым бесячим, хаотичным и нелепым человеком на планете, а потом сказать что-то подобное — и Шейн просто… тает. — Я тоже тебя люблю, — бормочет Шейн. — Даже если ты только что угробил мне жизнь. — Я не угробил твою жизнь. Я сделал её интереснее, — Илья на секунду задумывается. — Ладно, может, я её чуть-чуть подпортил. Но ничего страшного. Мы всё ещё чертовски горячие и очень хорошие хоккеисты. Люди переживут. — Мой агент меня убьёт. — С Фарой всё будет в порядке. Она, скорее всего, напишет книгу. Поднимет на ней миллионы. Она мне спасибо сказать должна. — Спасибо? — Да! Я только что дал ей лучшую историю в жизни. Это как романтическая комедия, только с большим количеством хоккея и более красивыми людьми. Вопреки себе Шейн смеётся. Тут либо смеяться, либо плакать — и он точно не собирается подарить Илье удовольствие от своих слёз. — Ты просто невозможный, — говорит Шейн. — Да, — весело соглашается Илья. — Зато я твой невозможный. Штрафное время заканчивается. Они оба возвращаются на лёд, и Шейн физически чувствует на себе взгляды всех присутствующих на арене. После этого матча его телефон точно взорвётся. Фара, скорее всего, уже строчит гневные имейлы. Мама непременно позвонит тем самым тоном, который означает, что он в беде, даже несмотря на то, что ему двадцать девять и он профессиональный спортсмен. Но прямо сейчас, скользя по льду и видя, как Илья ухмыляется ему с другой стороны круга вбрасывания, Шейн думает, что, возможно, оно того стоило.

***

В третьем периоде ситуация окончательно выходит из-под контроля. Потому что Илья, наконец избавившийся от режима секретности, явно решает, что это его личный звёздный час. — Знаешь, что мне в тебе нравится? — спрашивает Илья во время следующей смены. Он даже не пытается делать вид, что следит за шайбой. — Мне нравится, как у тебя появляется маленькая морщинка между бровями, когда ты сосредотачиваешься. Это очень мило. Так и хочется… — Семейная трансляция! — взвизгивает Шейн. — СЕМЕЙНАЯ! — …поцеловать её, — невинно заканчивает Илья. — А что, по-твоему, я собирался сказать? — Я больше ничему из того, что ты говоришь, не доверяю. — Это обидно. Я вообще-то очень надёжный человек. — Ты однажды убедил меня, что «fuck, you’re a cunt» — это по-русски значит «приятно познакомиться», и я выпалил это Светлане повторяя за тобой, как попугай! — И ей было очень смешно! Она до сих пор угорает! Вообще-то они должны играть в хоккей. Вокруг них, между прочим, прямо сейчас идёт матч. Команда Шейна проигрывает одну шайбу, и он должен думать о том, как сравнять счёт, но вместо этого он втянут в почти семейную ссору в центре площадки — да ещё и под горячий микрофон. Всё нормально. Всё абсолютно нормально. — Ладно, давай начистоту, — говорит Илья, умудряясь при этом по-наглому отобрать шайбу у Шейна. — Я нервничаю. Шейн едва не спотыкается о собственные коньки. — Что? — Насчёт каминг-аута. В прямом эфире. У всех на глазах, — Илья не смотрит на него, продолжая следить за игрой. — Это же… серьёзно, да? И внезапно Шейн вспоминает, что под всем этим хаосом и бравадой Илья — всего лишь человек. Человек, который вырос в стране, где быть открытым геем опасно. Человек, который годами скрывал себя настоящего. Человек, который только что за долю секунды принял решение, которое навсегда изменит обе их жизни. — Эй, — мягко говорит Шейн. — Всё будет хорошо. — Думаешь? — Я знаю, — Шейн говорит всерьёз. — Мы в этом вместе, верно? — Вместе, — повторяет Илья. Он наконец смотрит на Шейна, и в его глазах появляется что-то уязвимое. — Даже несмотря на то, что я только что обнулил всю твою жизнь? — Кто-то всё равно должен был это сделать. Пусть это будешь ты, — Шейн ухмыляется. — К тому же ты прав. Моё заявление в соцсетях было бы адски скучным. — Видишь! Я оказал тебе услугу! — Давай не будем так это называть. — Я оказал тебе огромнейшую услугу. Я герой. — Ты катастрофа. — Да, но я твоя катастрофа, — Илья перехватывает реплику, которую Шейн уже собирался сказать, и его ухмылка такая яркая, что ею можно было бы запитать всю арену. Шайба летит в их сторону. Они оба бросаются к ней. Шейн успевает первым, но Илья цепляет его клюшкой — что, разумеется, не по правилам — и они вместе врезаются в борт, сплетясь конечностями и экипировкой. — Ай. — Прости, — Илья совсем не звучит виноватым. — Ты в порядке? — Бывало и лучше. — Я сделаю так, чтобы тебе стало лучше потом. Будет массаж. Массаж всего тела. Очень тщательный. Я эксперт. — МИКРОФОН ВСЁ ЕЩЁ ВКЛЮЧЁН! — Я знаю! — Илья в полном восторге. — Это же прекрасно! Как психотерапия, только бесплатно! — Это не так работает! — Ещё как работает. Я говорю о своих чувствах. Люди слушают. Это очень экологично для психики. У Шейна вот-вот случится аневризма — прямо здесь, на льду. И это будет целиком и полностью вина Ильи. Но тут Илья делает нечто совершенно неожиданное. Он осторожно — так, чтобы судьи не заметили — тянется и сжимает руку Шейна. Всего на секунду. Ровно настолько, чтобы передать без слов: я здесь. Всё в порядке. Я с тобой. Шейн сжимает в ответ. — Ладно, — говорит он. — Ладно. Если уж мы это делаем, то делаем по-настоящему. Больше не прячемся. — Больше не прячемся, — соглашается Илья. — Но ещё и никакого обсуждения моих… — Шейн понижает голос. — …моих частей тела по национальному телевидению. — То есть конкретно твоих? Потому что у меня вообще-то тоже есть части тела, и я считаю, что это очень хорошие части, и если я захочу поговорить о СВОИХ… — ИЛЬЯ! — …это свободная страна! У меня есть свобода слова! — Свобода слова не так работает! — Знаешь, в чём твоя проблема? — спрашивает Илья, откатываясь спиной вперёд и не отрывая от него своего взгляда — манёвр, который должен быть ему лично уголовно запрещён. — Ты слишком зажат. Тебе нужно расслабиться. Отпустить себя. Быть больше похожим на меня. — Если бы я был больше похож на тебя, вселенная бы схлопнулась. — Зато это был бы очень красивый финал! Несмотря ни на что, Шейн улыбается. Он ничего не может с собой поделать. Это самый унизительный момент в его жизни, а он улыбается, как идиот, потому что Илья ведёт себя как Илья, и Шейн перед этим совершенно бессилен. — Я люблю тебя, — говорит он прямо здесь, на льду, в микрофон, чтобы это услышали миллионы людей. — Ты мой худший ночной кошмар, но я тебя люблю. На лице Ильи мелькает что-то неразбираемо-сложное. На мгновение он выглядит по-настоящему потрясённым. А потом его выражение смягчается до такой нежности, что у Шейна ноет в груди. — Я тоже тебя люблю, — тихо говорит Илья. — Мой золотой мальчик. И в этот момент мир вокруг перестаёт существовать. Настоящий, подлинный момент — прямо посреди хоккейного матча, в окружении восемнадцати тысяч человек и бесчисленных телекамер. А потом мимо проезжает Хейден и орёт: — СНИМИТЕ СЕБЕ НОМЕР! Момент рушится. Илья показывает ему средний палец. Шейн смеётся так сильно, что едва не валится с ног.

***

За пять минут до конца третьего периода Шейн сравнивает счёт. Гол, вообще-то, так себе — просто удачный рикошет от конька Эвана Дайкстры, после которого шайба влетает мимо Уайатта Хейза в ворота, — но Шейну плевать. Он празднует так, будто только что взял Кубок Стэнли, и когда на него налетает команда, устраивая кучу-малу, Шейн улыбается так широко, что у него начинает болеть лицо. — ЭТО МОЙ ПАРЕНЬ! — орёт Илья с другого конца площадки. — ЭТО МОЙ ПАРЕНЬ! ОН ЗАБИЛ ГОЛ! — О боже, — бормочет Шейн в перчатку. — Я ТАК ГОРЖУСЬ! — не унимается Илья. — ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ШЕЙН! В Монреале зрители на трибунах не понимают, как им реагировать. Одни аплодируют. Другие смеются. А кто-то выглядит так, будто переживает экзистенциальный кризис. Шейн чувствует родство с последней группой. — Ладно, — хохочет Джей-Джей. — Признаю. Это вообще-то довольно мило. — В этом нет вообще ничего милого, — упирается Шейн. — Холлси, он только что назвал тебя своим парнем в прямом эфире. Это же очаровательно. — Я обменяю тебя в Аризону. — Ты не можешь меня обменять. Ты меня любишь. Я твой любимый защитник. — А ещё ты единственный защитник, которого вот-вот отправят в Западную конференцию НХЛ. — Подожди, период ещё не закончился. Матч продолжается. Шейн и Илья всё так же перебрасываются подколами, но теперь в их общении чувствуется что-то другое. Как будто стало легче. И честнее. Словно с плеч Шейна сняли груз, о существовании которого он даже не подозревал. За две минуты до конца Илья забивает победную шайбу. Ну кто бы сомневался. Потому что у вселенной извращённое чувство юмора. Илья проезжает мимо Шейна, подмигивает и посылает ему воздушный поцелуй. Шейн в ответ показывает ему средний палец. Илья хохочет так, что едва не сносит своего же голкипера. — Я уступил тебе этот гол, — говорит Шейн. — Ты мне ничего не уступал. Я просто лучший игрок. — У Ильи на лице гаденькая, самодовольная, до ужаса идеальная ухмылочка. — Но ничего. Я потом тебе это компенсирую. — Как? — У меня есть идеи. Много, много идей. Некоторые даже подходят для телевидения, — Илья делает паузу. — Но большинство… категорически нет. — Да что ты. Я в шоке. Поражён в самое сердце. — Я знаю. Сам от себя в восторге. Звучит финальная сирена. Оттава выигрывает 4:3. Игроки обеих команд стягиваются к центральному кругу, и когда Шейн подъезжает к Илье, на мгновение они оба не совсем понимают, что делать. А потом Илья притягивает его к себе и обнимает. Это не братское объятие и не дежурный жест партнёров по команде. Это по-настоящему близко — руки Ильи обхватывают Шейна за талию, а лицо Шейна утыкается в его наплечники. На арене воцаряется абсолютная тишина. А потом кто-то начинает хлопать. Потом ещё кто-то. Потом всё больше людей — пока весь стадион не начинает аплодировать. Шейну кажется, что сердце вот-вот выскочит из груди. — Видишь? — шепчет Илья ему на ухо. — Я же говорил, что всё будет хорошо. — Ты всё ещё кошмар, — говорит Шейн, и у него срывается голос. — Да, но я твой кошмар. — Мой кошмар, — соглашается Шейн. Они отстраняются друг от друга. Камеры определённо нацелены на них. Телефон Шейна после этого точно взорвётся, а у его мамы точно будет своё мнение по этому поводу. Но прямо сейчас, глядя на глупую, красивую, самодовольную физиономию Ильи, Шейн просто не может заставить себя хоть немного об этом переживать.

***

Послематчевое интервью, как и следовало ожидать, превращается в хаос. Первый звоночек для Шейна — когда к нему подваливает журналистская толпа с выражениями лиц, которые иначе как «восторженной истерией» не назовёшь. — Итак, Шейн, — начинает первый репортёр, с трудом сдерживая ухмылку. — Интересный сегодня был матч. — Э-э… да. Очень… интересный. — Не хотите что-нибудь добавить по поводу того, что происходило во время трансляции? Шейн обдумывает варианты. Можно было бы слиться, отделавшись уклончивым ответом про хоккей, командную работу и «мы выложились на сто десять процентов». Или вписаться в этот хаос с головой. — Ага, — говорит Шейн, принимая решение, которым Илья бы точно гордился. — Мой парень — угроза общественному порядку, поэтому я официально принимаю заявки на нового. Новый экземпляр должен меньше позорить меня, чем нынешняя модель. Рекомендации от адекватных людей приветствуются. Толпа журналистов слетает с катушек. — ПАРНЯМ НЕ НУЖНЫ РЕКОМЕНДАЦИИ! — орёт Илья с другого конца коридора, где он даёт своё интервью. — ЭТО ОТНОШЕНИЯ, А НЕ ЗАЯВЛЕНИЕ О ПРИЁМЕ НА РАБОТУ! — ТЕБЕ НУЖНЫ РЕКОМЕНДАЦИИ ДЛЯ ВСЕГО! — орёт в ответ Шейн. — НАЗОВИ ХОТЬ ОДИН СЛУЧАЙ, КОГДА МНЕ НУЖНЫ БЫЛИ РЕКОМЕНДАЦИИ! — КОГДА ТЫ ПЫТАЛСЯ УСЫНОВИТЬ ТОГО БРОДЯЧЕГО КОТА! — ЭТО БЫЛ ОЧЕНЬ МИЛЫЙ КОТ! — ЭТО БЫЛ ЕНОТ! Журналисты лихорадочно строчат заметки. Шейн уже видит заголовки завтрашних новостей: «Холландер и Розанов: история любви, написанная трэш-током» или «Новая главная пара НХЛ не может перестать собачиться». — Для протокола, — добавляет Шейн, — инцидент с енотом был два года назад, и я до сих пор не оправился от него. — ТЫ ДАВНО УЖЕ ОТОШЁЛ! — кричит Илья. — НИЧЕГО ПОДОБНОГО! — ТЫ БУКВАЛЬНО НА ПРОШЛОЙ НЕДЕЛЕ СКАЗАЛ, ЧТО ТЕБЕ БЫЛО СМЕШНО! — Я СОВРАЛ, ЧТОБЫ ТЫ НЕ РАССТРАИВАЛСЯ! — МЕНЯ ЭТО РАНИТ! МНЕ БОЛЬНО! — ТЫ ДАЖЕ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩАЯ БОЛЬ! Один из репортёров нерешительно поднимает руку: — То есть… вы двое на самом деле вместе? Шейн делает глубокий вдох. И вот тогда это происходит — момент, когда всё становится по-настоящему. — Да, — говорит он спокойно. — Да, мы вместе. Уже довольно давно. И прежде чем кто-то спросит — да, я знаю, что он невозможный. Да, я знаю, что он — гремлин, сеющий хаос. Однажды он пытался убедить меня, что русские медведи «на самом деле очень дружелюбные, если с ними вежливо разговаривать». Я в курсе всех его недостатков. — ЭЙ! — Но ещё он… — голос Шейна смягчается. — …он ещё и лучший человек из всех, кого я знаю. Он добрый, весёлый и умеет рассмешить меня даже в самый паршивый день. Он научился готовить тори дзосуи по рецепту моей мамы, потому что знал, что я по нему скучаю. Он шлёт мне фотки собак, которых встречает на улице. Он… он для меня всё. В комнате воцаряется полная тишина. — А ещё, — добавляет Шейн, потому что не может сдержаться, — он любит грязные разговоры и, как выяснилось, вообще не знает, что такое стыд. Комната взрывается. — ЭТО ПРАВДА! — гордо заявляет Илья. — Я очень хорош в секс-разговорах! Это талант! — ЭТО НЕ ТАЛАНТ! — ТАЛАНТ! Спроси кого угодно! — Я НИ У КОГО ЭТО СПРАШИВАТЬ НЕ СОБИРАЮСЬ! — Почему нет? Тебе стыдно за мои навыки? — МНЕ СТЫДНО ЗА ТЕБЯ ЦЕЛИКОМ! Позже Шейн увидит этот ролик в социальных сетях. Позже он посмотрит, как они с Ильёй препираются через забитый журналистами зал, оба улыбаются как идиоты, и подумает: «О. Вот как выглядит счастье». Но прямо сейчас он слишком занят спором со своим парнем о том, подходит ли «дёрти-ток» под графу «ключевые навыки» в резюме.

***

После интервью, душа и того, как раздевалки наконец пустеют, Шейн и Илья в итоге возвращаются в квартиру Шейна. Они оба всё ещё в костюмах. Галстук Шейна съехал набок. Волосы Ильи торчат в девятнадцати разных направлениях. — Итак, — говорит Шейн. — Это произошло. — Это произошло, — соглашается Илья. Они стоят так некоторое время, пока до них наконец начинает доходить реальность содеянного. — Фара звонила мне двенадцать раз, — произносит Шейн. — Мой агент звонил мне двадцать раз. Я выиграл. — Это… это не считается. — Конечно считается. У кого агент злее, тот и выиграл. Такие правила. — Ты ненормальный. — Да, но ты всё равно меня любишь, — Илья делает шаг ближе. — Правда? — Правда, — подтверждает Шейн. — Даже несмотря на то, что ты полностью угробил мой тщательно выстроенный публичный образ. — Твой тщательно выстроенный публичный образ был скучный. — Он был БЕЗОПАСНЫМ. — Безопасно — значит скучно, — Илья тянется к нему и аккуратно поправляет галстук. — Знаешь, что не скучно? Быть собой. Быть счастливым. Быть рядом с тем, кого любишь. — Когда ты успел стать таким мудрым? — Я всегда был мудрым. Ты просто пропускаешь всё мимо ушей. — Да, иногда я именно этим и занимаюсь. — Всё нормально. Поэтому мне и приходится говорить за двоих. Шейн смеётся. Господи, как же он любит этого человека. Этого нелепого, раздражающего, идеального мужчину, который только что перевернул их жизнь вверх дном на национальном телевидении — и каким-то образом умудрился всё разрулить. — И что мы теперь будем делать? — спрашивает Шейн. — Теперь? — Илья ухмыляется. — Сначала мы закажем пиццу. Потом посмотрим все видео, где я выгляжу очень сексуально в эфире. А потом… — его голос понижается. — …я продемонстрирую тебе всё, что нельзя было говорить по телевидению, потому что его могли смотреть дети. — В этом доме есть соседи. — Пусть слышат. Пусть все слышат. На дворе 2020-й. Мы теперь свободны. Можем быть громкими. — Меня выселят. — Ничего страшного. Переедешь ко мне. У меня всё равно квартира получше. И кровать лучше. Помнишь? Крепче. — Ты ведь никогда не дашь мне забыть про сломанную кровать, да? — Ни за что, — радостно отвечает Илья. — Это было слишком эпично. Буду рассказывать об этом нашим внукам. — Нашим кому? — Внукам. Есть такое слово. Это маленькие дети наших детей. — У нас нет детей! — Пока нет. Но когда-нибудь, может быть. Если ты захочешь, — Илья говорит это как бы между делом, но в его глазах мелькает что-то осторожное. Что-то уязвимое. Сердце Шейна снова совершает сложное сальто. — Да, — тихо говорит он. — Когда-нибудь. Может быть. — Окей. — Улыбка Ильи ослепляет. — Это хорошо. Очень хорошо. Они заказывают пиццу. Они смотрят клипы — и, господи, там всё куда хуже, чем Шейн помнил. Мемы уже повсюду. Тонны мемов. Лицо Шейна обречено навсегда войти в историю интернета как эталон «internal screaming». Но есть и хорошие вещи. Сообщения от друзей. Поддержка от одноклубников. Фанаты в соцсетях, на удивление, реагируют очень позитивно. Есть один особенно вирусный твит, в котором написано: «Розанов реально сказал «мы делаем каминг-аут», а потом весь период вёл дёрти-ток со своим бойфрендом. ЛЕГЕНДА. Абсолютный Король». — Видишь? — говорит Илья, читая через плечо Шейна. — Люди меня любят. — Люди безумцы. — Да, но это наш сорт безумия. Позже. Гораздо позже — когда пицца уже закончилась, а они лежат свернувшись калачиком на диване Шейна, Илья тихо говорит: — Спасибо. — За что? — За то, что ты не слишком злишься. Из-за… — он неопределённо машет рукой, — …всего этого. — Я всё ещё немного злюсь, — признаётся Шейн. — Но в то же время… я думаю, что ты, возможно, был прав. Мы всё равно не могли прятаться вечно. А так… — он смеётся, — …это очень по-нашему. — Хаотично, громко и ноль шансов остаться незамеченными, — заканчивает Илья. — Именно. Какое-то время они сидят в комфортной тишине. Потом Илья пересаживается и устраивается верхом на коленях Шейна, беря его лицо в ладони. — Знаешь, — говорит он, и его голос понижается до той тональности, от которой у Шейна всё внутри переворачивается, — сегодня я вёл себя образцово. Максимально сдержанно. — Сдержанно, — Шейн смеётся слегка задыхаясь. — Ты грязно флиртовал со мной по национальному телевидению. — Да, но я мог быть гораздо хуже. — Илья медленно проводит большими пальцами по скулам Шейна. — Я мог рассказать им про ту штуку, которую ты делаешь языком. Или про те звуки, которые ты издаёшь, когда я… — Илья… — Или про то, как ты выглядишь по утрам… весь растрёпанный, мягкий и мой. — Илья наклоняется ближе. — Или про то, какой ты на вкус вот здесь… — он прижимается поцелуем к линии челюсти Шейна. — …и здесь… — Ещё один поцелуй, уже в шею. — …и особенно здесь… — Сейчас на мне нет микрофона, — отмечает Шейн, сжимая ладонями его бёдра. — Я знаю, — Илья ухмыляется, прижимаясь губами к его коже. — Но это хорошая практика, да? На будущее. Когда мы будем женаты и давать интервью вместе, и мне нужно будет позорить тебя при всех. — Женаты? — Конечно женаты. Ты думаешь, я всё это… — Илья широко размахивает рукой, чуть не заезжая Шейну по лицу. — …делаю ради парня, с которым у меня не серьёзно? Нет. Я очень серьёзно настроен насчёт тебя, Шейн Холландер. Серьёзнее, чем когда-либо в жизни — если не считать хоккея и медовика. — Это правда так романтично. — Знаю. Я вообще очень романтичный, — Илья целует его по-настоящему — медленно и глубоко. Когда он отстраняется, взгляд у него тёмный. — А теперь… хочешь услышать всё то, что я думал сказать в эфире, но не сказал? — Я не уверен, что готов к этому. — Жаль. Я всё равно скажу, — ухмылка Ильи становится откровенно хищной. — Для начала я думал о том, как сильно хочу сломить тебя полностью. Медленно. Шаг за шагом. Пока ты не забудешь своё имя и не будешь помнить только моё. — Это… — А ещё я думал о том местечке прямо под твоим ухом, от которого ты издаёшь тот самый тихий, задыхающийся звук. Ты знаешь какой. Тот, от которого у меня сносит крышу. У Шейна перехватывает дыхание. — А ещё, — продолжает Илья, и его голос становится бархатным, — я думал о том, как ты красив, когда подо мной. Или на мне. Или… знаешь что, ты красив в любой позе. Это проблема, вообще-то. Очень отвлекает. — Ты пытаешься меня добить. — Нет-нет. Наоборот. Я пытаюсь сделать так, чтобы ты чувствовал себя очень, очень живым, — Илья чуть сильнее вжимается бёдрами, и хватка Шейна становится крепче. — И я думал о том, как сильно я тебя люблю. Как сильно хочу, чтобы ты был со мной навсегда. Как хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро и засыпать рядом с тобой каждую ночь, и спорить о глупостях вроде того, подходят ли еноты на роль домашних питомцев… — Не подходят… — …и смотреть, как ты потрясающе играешь в хоккей, и гордиться тем, что ты мой. Мой золотой мальчик. Мой Шейн. — Твой, — соглашается Шейн, притягивая его к себе для ещё одного поцелуя. — А в основном, — шепчет Илья ему в губы, — я думал о том, как затащить тебя в постель и наглядно продемонстрировать, насколько сильно я тебя люблю. В мельчайших подробностях. И не один раз. Пока соседи гарантированно не позвонят нам с жалобами. — Ты невыносим. — Да. Но ты всё равно меня любишь. — Очень. Илья встаёт и тянет Шейна следом за собой, начиная пятиться в сторону спальни. — Пойдём. У меня для тебя много-много всего. Это займёт всю ночь. Может, даже завтрашний день. Хорошо, что у тебя нет игры до вторника. — У меня завтра тренировка. — Забьём на тренировку. Скажем, что разгребаем медиа-последствия после каминг-аута. — Это не… — Или скажем правду: что я занимаюсь любовью со своим парнем и меня нельзя отвлекать. В любом случае, они разберутся. Шейн смеётся, позволяя тянуть себя дальше. — Ты меня в могилу сведёшь. — Но это был бы очень красивый финал, — говорит Илья, повторяя свои слова, сказанные ранее. Потом он толкает Шейна на кровать и забирается сверху, излучая жар, обещание и абсолютную уверенность. — Итак. На чём я остановился? Ах да. Я собирался рассказать тебе обо всех развратных вещах, которые хочу с тобой сделать. Список длинный. Очень подробный. Устраивайся поудобнее. — Я люблю тебя, — говорит Шейн и притягивает его к себе. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Илья. Затем его губы изгибаются в той самой хулиганской ухмылке, которую Шейн знает слишком хорошо. — А теперь хватит болтать. Меня ждёт крайне ответственная работа. И пока Илья принимается воплощать в жизнь каждое своё обещание, Шейн думает, что, возможно, инцидент с горячим микрофоном был не худшим, что с ним когда-либо случалось. На самом деле — вполне возможно, это было лучшим. В конце концов, он не потерял Илью. А Илья может продолжать быть похотливой, грязно флиртующей, любящей занозой в заднице. Навсегда. И, если уж начистоту, именно этого Шейн и хочет.