призрак вины

Нико не может отвести глаз. Он как ребенок вцепляется в любимую игрушку и не может отпустить её ни на миг. Этот миг будет таким коротким, когда она выпадет из его руки. Но в этом коротком моменте, у него вся душащая вечность наконец наполнилась радостью, почти детской, что собственное лицо показалось чужим. Он забыл, что может улыбаться так искренне. Спустя целое одиночество он вдруг снова дышал. Такой наивный, жадный до каждого взгляда и движения. Хочет всё его внимание, всё его прикосновение, хочет чтобы трогал сам и чтобы тянулся в ответ, когда Нико утягивает его в одно веселье за другим, в каждое из угощений, что тот пожелает, в каждое из развлечений. Но когда между ними опускается тишина, Льюису не нужно ничего, что готов дать ему Нико, только бы продлить еще одну секунду между ними. Он просто хочет смотреть. Сердце Льюиса колотит по ним двоим. Его шея обнажена и открыта, отодвигает плечо, словно точно знает, что хочет сделать Нико больше всего. Будто бы точно знает, какая жажда одолевает его, когда чужой пульс разрывает голову, стучит как по натянутой струне. Высокой нотой отскакивает от каждой из стен его бардака, должного быть аккуратным, строгим собранием мыслей. Горячим дыханием и нечетким тактом набирает симфонию потребного желания, в котором безошибочно Нико отчитывает свое имя. Между ними застывшее ничего. Только стук крови. В голове туман и одни лишь совсем черные глаза напротив. Нико может только собирать по лицу темные пятнышки, с щеки на щеку, скользить снова и снова по вытянутым чертам, опять падать на губы и прятать свой взгляд в длинных ресницах. Щетина колет лицо и ладонь, кучерявые волосы щекочут, когда Нико освобождает их и зарывается рукой, притягивая за затылок. Это не смазанный поцелуй против воли. Это жестокий, животный укус в шею, который ему не простят много лет спустя. Это кровь, в которой он растворяется беспамятством. Это желание, которое одолевает его совершенно — кровь, в которой смешались они оба. Прижимает к себе сильнее, глубже, точно физически слиться в одно, сделать хотя бы на момент настоящей частью себя. Но хрип последнего глотка воздуха приводит в остатки разум и былые страхи, заставляет рвать зубами собственные руки, только бы сохранить жизнь, которая налила их обоих. Всё между ними будет виной Нико. Льюис хотел держать контроль. Вся сила в нем, что Нико слышал стуком пульса, возросла кратно, как возрастает из крохотной частицы рождается звезда, что вокруг себя заставляет ходить миры. В его руках Нико оставалось вторить шагу и его потребность гореть, освещая целый мир, его потребность стать другим опорой, источником движения целого мира. В своей орбите он шел с Нико танцем, где на вытянутой руке притягивал Нико и слушал, как в шее и руках у него бурлит не жизнь, а холодный океан и разбивающиеся о скалы волны. Нико не был страстью. Льюис бился в них одной страстью на двоих. У Льюиса в словах — между ними не было ничего никогда. Он прижимал Нико. Говорил искренне до мыслей, но скупо до чувств — особенно, когда они переходили на язык запаха и крови. Водил лицом по коже, по каждой из вен выпирающих старой памятью, не зная, что хочет найти. Проводил от губ к мочке уха, по шее, в ключицу и плечо, вел до самой кисти и целовал, разгрызая сухожилия. У Нико в Льюисе была вся его вернувшаяся жизнь. Даже когда в нем осталось лишь одно желание — эту жизнь забрать. В их танце Льюис жаждал диктовать каждую из позиций. То льнул в руки, то отталкивал в свободном движении, возвращал обратно и никогда не отпускал, но всё чаще просил уходить. Всё чаще строил в Нико кого-то другого. Разочаровывался, когда Нико стал ощущать точку опору в себе и всё чаще двигался по ней. В последних движениях они стискивали ногтями, разрывая кожу. Последним контактом Льюис режет их обоих. Мертвая кровь мешается между собой. Нико — призрак, запертый в памяти. Ходит вокруг, тянется, но всё что может — смотреть. Его слова обрываются порезанной глоткой. Он не голос, он — вина. Напоминание. Не больше. Нико — увядшая память, которой остается только смотреть. Смотреть из-за плеча, когда в темной комнате остаются они одни. Смотреть с высоких трибун, когда приходит время Льюиса сиять и публика расходится рукоплесканиями и чествованиями. Если бы на Нико могли оставаться шрамы, они бы сейчас ныли от гула крови, что ревет во всей этой толпе. Но даже когда вокруг бурей кипит жизнь, даже когда он может протянутой рукой утолить неустанный голод любым, он только смотрит далеко на сцену, где Льюис упивается любовью стадионов. А Нико ему лишь призрак памяти и вина, которую болезненнее всего признавать.