Она была светом

      Кристиан замолкает, и в комнате виснет тишина. Горло перехватывает, и де Клер отводит взгляд в сторону. Он всеми силами старается сохранить хотя бы внешнее спокойствие, мысленно уговаривает себя, что минуло уже очень много лет и сейчас ему должно быть легче, но прошлое буквально душит.       Пальцы против воли чересчур крепко сжимают подлокотники кресла.       Перед глазами, как наяву, появляется Лиззи. Она улыбается, выглядит радостной — и в следующую же секунду Кристиан видит её застывшее навеки лицо.       — Сколько ей было лет? — не ведая о его внутренних терзаниях, спрашивает Деви.       Он возвращает внимание на неё, заставив себя переключиться на реальность. Как бы прошлое ни съедало изнутри, настоящее — важнее. Когда-нибудь, может быть, Кристиана отпустит, а пока есть другие дела.       — Всего девятнадцать… — негромко отвечает он.       Его по сей день это ужасает. Лиззи была такой молодой, такой яркой и светлой, полной жизни и любви, а ушла… так. Рано. Больно. Страшно. Который год подряд он пытается уложить это в голове и принять, но не удаётся.       — Но что же было дальше? — спустя паузу интересуется Деви.       Кристиан делает глубокий вдох, медленно выдыхает и отвечает:       — Как оказалось, добродетель Суинфорда — лишь фасад, за которым скрываются гораздо более жестокие вещи. В состав микстур добавили дозированное количество мышьяка и обильное количество сурьмы. Болезнь выглядела естественно, Лиззи медленно и правдоподобно умирала, и врачи лишь пожимали плечами.       Деви выглядит удивлённой. Чуть округлив глаза, поднимает брови.       — Откуда ты знаешь?       — Я получил отчёт со вскрытия и частного токсикологического анализа, — отвечает Кристиан, и перед глазами вновь проносятся события прошлого. Голос, к счастью, удаётся сохранить спокойным. — С лёгкими картина на чахотку совсем не походила, а вот в организме было обнаружено содержание этих компонентов… Однако сурьма используется в медицине, в том числе и как отхаркивающее средство.       — Всё есть яд и всё есть лекарство. Только доза делает лекарство ядом и яд — лекарством… — задумчиво тянет Деви.       Кристиан кивает, подтверждая верное направление её мыслей, а сам себе думает: нужно было забить тревогу, когда Лиззи стало хуже. Однажды он ведь заподозрил, что дело может быть в лекарствах. Всерьёз об этом подумал. Однако потом решил, что вряд ли прав, что Бернард не стал бы поступать подобным образом — не стал бы добивать Лиззи, какой бы мразью он ни был.       Оказалось, что Кристиан жестоко ошибся, когда винил Суинфорда только за то, что тот заставил Лиззи провести много времени под дождём. Как выяснилось, на этом ублюдок не остановился.       — А потом он однажды цинично намекнул мне об этом… — продолжает де Клер, — и я всё сразу понял.       Он хмурится, отводит взгляд. Уголки его губ опускаются.       — Её семья искать виноватых не стала, дочь им всё равно не вернуть.       Лишённые жизни глаза Роберта и Мирабель Кристиан едва ли когда-то забудет. Родители Лиззи действительно выглядели так, словно их души опустились вместе с дочерью под землю, и даже спустя годы ничего не изменилось. Обратившись в призраков в день похорон, ими Холланды и остались, пока и вправду не легли на кладбище рядом с Лиззи. Они не продержались и двух лет — и в один день Кристиан стоял уже у трёх могил, ощущая себя так, будто потерял родную семью.       Снова посмотрев на Деви и с трудом протолкнув слова через глотку, де Клер произносит:       — Когда я осмелился вскользь выразить свои опасения, мать Лиззи только расплакалась, а отец решил, будто меня просто душит горе. Больше эту тему я не поднимал.       На последних словах в голосе Кристиана невольно появляется дрожь, и бледные пальцы вновь стискивают подлокотники. В момент того разговора с Робертом и Мирабель в душе появилось новое чувство — бессилие. Де Клер и с ним живёт по сей день, не имея возможности что-то сделать. Ведь данное самому себе слово, что Бернард ответит за содеянное, он так и не выполнил.       — Я знаю, что в этом его вина, но доказать не могу. — Кристиан замолкает на секунду, затем говорит: — Ему нужно было расстроить союз де Клеров с домом Холландов. Он умеет разыгрывать партии, этого ему не занимать. А разрушать — ещё лучше.       Ненадолго в комнате снова становится тихо. Деви смотрит спокойно, внимательно, и де Клер смотрит в ответ. Хотя внутренне хочется спрятаться, исчезнуть где-нибудь, закрыться, лишь бы только не испытывать всех тех чувств, что обрушились на него сейчас.       — Ты винишь себя? — вдруг спрашивает Шарма.       Кристиан замирает, и плечи его опускаются. Все старания держать себя в руках, не подавать виду, что больно, не позволять голосу срываться на дрожь или шёпот — рушатся за секунду из-за одного лишь вопроса.       Будто лезвие вошло в до сих пор незажившую рану.       Кристиан опускает взгляд, затем смотрит в сторону. В голове воцаряется тишина, а в душе — пустота.       — Каждый день, — наконец отвечает он дрогнувшим голосом. Потом хмурится, и место пустоты кусочек за кусочком забирает себе глубокая, чистая ярость. Де Клер поднимает глаза на Деви. — За то, что не защитил. За то, что позволил им встретиться. За то, что не додавил этого червя до выжатого из него силой чистосердечного признания!       Теперь он не звучит тихо и расстроенно. Его речь становится похожей на озлобленное шипение сквозь зубы, а на скулах играют желваки. Кристиан снова садится прямо и расправляет плечи, сжимая руки в кулаки.       — Он считает себя умнее всех, играет жизнями лениво, как в кости. Стремится лишить меня всего, что я люблю. Отныне я молчать не буду, особенного после того, что случилось на нашей свадьбе. Я разотру его в порошок — подобно той дряни, которую он продаёт.       Де Клер умолкает, шумно выдыхая. Он медленно выпрямляет пальцы, лишь сейчас ощутив, что они ноют от той силы, с которой он их сжимает. Ярость с такой же лёгкостью унять не удаётся, да Кристиан и не пытается.       Вероятно, он солгал самому себе, когда подумал, что не жаждет мести. Сейчас, после того как окунулся в прошлое, снова вспомнил свою Лиззи, вспомнил, как она была счастлива и как несправедливо умерла, как он был счастлив с ней и желал провести с ней всю жизнь, Кристиан хочет лишь одного — бесконечных страданий Бернарда, лишившего его самого дорогого.       Деви некоторое время молчит. С сочувствием сведя брови, она не перестаёт смотреть на де Клера и словно видит то, что творится у него внутри. Видит боль, печаль и гнев, съедающие его и смешанные в одну массу.       Может быть, потом он успокоится и снова будет думать о том, что нуждается не в мести, а лишь в справедливости, но сейчас…       — Он заслужил любую участь, какую ты ему уготовишь, — заговаривает Деви. — Твоей боли требуется выход.       Кристиан сжимает челюсти и покачивает головой.       — Ты говоришь это, потому что хочешь утешить. Но я видел, как она умирала, и ничего не сделал. Не сумел. А Бернард… Он стоял рядом. Выражал соболезнования, предлагал помощь. И всё это время знал.       Деви хмурится.       — Почему он так поступил? — спрашивает она. — Почему союз с ней вообще вызвал в нём желание отравить девушку? Откуда эта зависть, что вы не поделили?       — Полагаю, дело в моих успехах, — отвечает Кристиан. — Меня часто выделяли и хвалили за острый ум, за достижения в спорте, за выдающуюся внешность, за упорство и амбиции. Бернард многого из этого был лишён, и сравнения со мной породили в нём море чёрной зависти. Вероятно, он больше хочет даже не обладать тем, что есть у меня… а именно забрать это, лишить меня всего.       Он вздыхает, потирает висок.       — Сначала я тоже ломал голову, как он мог столь безжалостно отобрать жизнь у невинной девушки. Но, увидев, как быстро он оправился от потери сестры и обернул это вновь против меня, теперь уверен: в нём нет и капли сострадания к людям. Даже к собственной семье. — Помолчав, добавляет: — Каждый человек хочет большего. Другое дело, какими способами он его добивается…       — Выбор всегда за нами, — говорит на это Деви. — Добиться желаемого можно и без крови, важно понимать, что способы зависят от нас самих. Главное — не потерять себя в этой погоне. Расправиться с Бернардом не так уж сложно. Убить — проще и быстрее, чем с холодной головой пытаться извлечь из всей ситуации выгоду и пользу. А для него, быть может, тюрьма куда страшнее обыкновенной смерти.       Шарма почти что повторяет мысли Кристиана, что появились в его голове, прежде чем после полного рассказа о прошлом его накрыла ярость.       — Ведь если так подумать, то провести остаток дней в грязи и забвении с пониманием, что ты его переиграл, станет наказанием куда более изощрённым, чем самим пачкать руки.       Кристиан задумывается. Он согласен с Деви и возвращается к прошлым своим размышлениям — о справедливости и тюрьме. Внутри по-прежнему всё клокочет от злости, де Клеру всё ещё хочется для Бернарда одних лишь страданий, но в полном комплекте этот червь может получить их и за решёткой в камере, из которой он не выйдет никогда. Деви права — самому руки пачкать вовсе не обязательно.       И ему до сих пор не хочется быть в глазах Лиззи убийцей…       — Редко кто способен на подобное, — произносит Кристиан. — Для этого нужно годами взращивать свой внутренний стержень и моральные ориентиры.       — В этом и вся разница между вами, — отзывается Деви, не раздумывая и секунды.       Он улыбается впервые за вечер, благодарный ей за эти слова.       В беседе снова наступает пауза. Они смотрят друг на друга, и Кристиану кажется, что между ним и Деви благодаря всему этому разговору образовывается тоненькая нить — доверие, зарождение… искренней дружбы? Может, они действительно смогут быть не только союзниками, но и настоящими друзьями?       Время покажет.       — Из твоего рассказа я делаю вывод, что… ты её по-настоящему любил, — негромко проговаривает Деви.       Кристиан отвечает не сразу.       — Любил, — кивает он. — Я очень… очень сильно её любил.       Несколько секунд де Клер молчит, затем продолжает:       — Я видел в ней отражение того, каким хотел быть сам — уверенным, правильным, достойным уважения. Достойным её самой…       Горло вновь болезненно сдавливает, и Кристиан отводит взгляд.       — Лиззи была моим светом. А стала тенью, из-за которой мне пришлось научиться жить в темноте.       Он действительно научился. Только, живя во тьме, перестал верить в свет. Любовь для него стала неотделима от боли, а доверять он не смел больше никому, ведь за каждой улыбкой могла прятаться подлость.       Вытащив его из размышлений, Деви говорит:       — Спасибо, что поделился. Мне действительно было важно обо всём узнать. Теперь я вижу некоторую взаимосвязь…       Она переключается на дела, и Кристиан благодарен ей за это.       — Прасада тоже отравили. — Шарма приподнимает бровь. — Как думаешь, связано ли это?       — Я сомневаюсь, — отзывается де Клер. — Даже если вдруг они и сотрудничали, Бернард союзниками не разбрасывается. У него не было известных мне причин убивать Прасада. — Он задумывается на миг. — Постараюсь помочь и выяснить, что стоит за этим убийством. Это могло стать устрашением, а может, убийца просто ошибся и отравил не того.       Деви согласно кивает и поднимается.       — Хорошо, ещё раз спасибо за разговор. Мне пора возвращаться домой, час поздний уже, завтра тоже день непростой…       — Хорошо. Я сейчас же организую багги.       Проводив Деви, Кристиан возвращается в дом и садится обратно на диван. Он подаётся вперёд и упирается локтями в колени, свесив кисти и протяжно вздохнув.       Хочется вернуть себе состояние относительного покоя, но погружение в прошлое всё же здорово выбило из колеи. Образ Лиззи, возникший перед глазами, никак не желает оставлять его, и, когда он смыкает веки, легче не становится. Наоборот, её лицо, сначала улыбающееся, а затем умирающее, превращается в более чёткую картинку.       Кристиан опускает голову, зарывается пальцами в волосы. Сильно жмурится.       Нужно просто наказать убийцу. Необходимо. Тогда будет лучше, проще. Его любимая останется светлым воспоминанием, приносящим счастье, а не печаль, и он испытает облегчение, когда в душе наступит мир.       По крайней мере, Кристиан отчаянно на это надеется… а пока, не борясь с охватившей его болью, позволяет слезе скользнуть по щеке.