не все то плохо, что pizдец

Сан обессиленно смеётся, уже несколько минут не находя в себе сил, чтобы дорассказать шутку, застряв на пороге кульминации. Едва не задыхаясь, он переворачивается на живот и вжимается лицом в чужую подушку. Сан — единственный чужак, которому позволено входить в Дом. Умути улыбается, особо не надеясь услышать основной панч, да и сомневается, что ему будет так же смешно. Он сидит в потрёпанном уютном кресле, заменяющем ему целое рабочее место, подогнув к себе ноги, и уже в третий раз пересчитывает петли. Чхве Сан совершенно не способствует рабочему процессу. Пыльно-бирюзовая нитка путается, вынуждая трагично вздохнуть. И можно было бы отложить крючок до завтра и просто поболтать с хорошим другом, но кружево должно быть готово как можно скорее, а пока связана дай бог треть. Поэтому приходится призвать всё своё терпение, распутать узелок и заново пересчитать петли, уже вслух, чтобы не сбиться в сотый раз. Сан вдруг замолкает, тяжело переводит дыхание и ложится на бок, подмяв подушку себе под щёку, словно это его собственная кровать, и просто смотрит на Умути несколько долгих секунд. — Если честно, там не так и смешно в конце, просто Юнхо всегда меня веселит. Наверное, это было смешно в моменте, а в пересказе будет скучновато. — А я с ним даже не знакома. — Обязательно нужно вас познакомить. Странно, что мой лучший друг не знаком с моей лучшей подружкой. Они знакомы примерно полтора года. Ситуация, что свела их вместе была настолько же странной, насколько и банальной: Сан познакомился с Руи на какой-то вечеринке, а та, не имея ни малейшего желания продолжать знакомство, на первое свидание взяла с собой Умути. А они разговорились, сразу найдя общий язык, и Руи по тихому сбежала на поиски новых приключений. Конечно, эта чертовка рассчитывала на страстный роман между этими двумя, и до сих пор куксится из-за того, что они смеют часами разговаривать обо всём на свете и вообще не целоваться. Всё дело в том, что Руи неисправимо романтична и вовсе не верит в дружбу с мужчинами. С теми, что прямо вот мужчины-мужчины. Исключением, пожалуй, она считает только Хару, но, по её же словам, тот ещё микрокрошечный, к тому же брат. В общем, Чэнь Руи с трудом переживает разочарование в чужой личной жизни, а Умути просто наслаждается обществом весёлого и очень искреннего дуралея, по поведению больше всего напоминающего щенка золотистого ретривера. — Над чем колдуешь в этот раз? Умути показывает уже готовый фрагмент и пускается в объяснения, потому что Сан никогда не спрашивает просто так, он искренне интересуется, даже если понятия не имеет о чём речь. — Кружево. Не смогла найти в продаже ничего подходящего, да и денег лишних нет. А с месяц назад тётушка Хёни передала огромную коробку своей старой пряжи — у неё испортилось зрение и вязать она больше не может. Я была ужасно счастлива этому подарку! И в коллекции как раз оказался нужный цвет, так что пришлось освоить новую технику. Я раньше никогда крючком не вязала. Сан тут же вскакивает с кровати и садится на подлокотник кресла, берёт в руки край кружевной полоски и придирчиво рассматривает. — Ты реально вот это вот сделала сама? Просто из нитки? Вот этой штукой? — он берёт вязальный крючок, чтобы рассмотреть и его. — У тебя реально золотые руки, Ума. — Это совсем не сложно. Особенно, если не сбиваться. Умути совершенно не умеет принимать комплименты, даже если они более чем заслужены. — Опять ты себя не хвалишь! Ну вот что мне с тобой делать? — Например, дать мне довязать этот фрагмент, чтобы мне не пришлось распускать и начинать сначала. Сан строит капризную гримасу, сейчас больше напоминая дошкольника, чем двадцатипятилетнего лба, но возвращает рукоделие хозяйке и очень показательно замолкает. Впрочем, хватает его всего на несколько минут. — А для чего это кружево будет? — Я шью сумку. У Руи скоро день рождения, так что это будет подарок. Ну, точнее, часть подарка. Ей нравятся вещи, которые я создаю. — Ещё бы! Я бы посмотрел на того, кому они не понравятся! Каждый раз, когда ты их показываешь, я ужасно жалею, что я скучный мужик и не ношу все эти оборочки. Умути смеётся, услышав это дурацкое, но такое искреннее признание. Сан до того душка. — Я шью не только оборочки, вообще-то. — Но ты не делаешь скучные стандартные шмотки, милая. — А какой в этом смысл? Стандартную одежду можно купить в стандартном магазине. Сан потягивается, кажется, намереваясь снова улечься в кровать. — Вот проведу с тобой ещё годик, и, может быть, преисполнюсь в своём самопознании настолько, что попрошу тебя что-нибудь эдакое для меня смастерить. — Кстати, об этом. Умути откладывает вязание, смирившись с тем, что отложить на завтра работу всё же придётся, встаёт и открывает свой видавший виды и забитый почти под завязку шкаф. — Сними толстовку. — Чего? — Говорю, разденься, пожалуйста. Джинсы снимать не надо, дуралей! Мне надо, чтобы ты кое-что примерил. Не так, чтобы с Саном было хоть сколько-то сложно договориться. Особенно, Умути. — Я — твой швейный манекен? — вопрошает этот вечный ребёнок, явно красуясь рельефами своего тела, совершенно не скрытыми белой обтягивающей майкой. Умути хихикает в кулак, расправляя что-то цвета хаки. — И да, и нет. Надень, пожалуйста. Только аккуратно, там рукава только смётаны. Нечто оказывается чем-то средним между худи и пиджаком, с несколькими дырками на рукавах, с бронзовыми заклёпками и цепочками на лацканах. Сан надевает вещь аккуратно, в меру своих медвежьих способностей, и шутливо кружится вокруг себя. А потом ловит своё отражение в большом зеркале и принимается рассматривать. Как заправский фокусник, Умути берёт не пойми откуда булавки и строго шлёпает свою модель по плечу. — Не вертись, уколю. Вот тут удобно? Подними руки. Да, вот так. Надо ушить. Рукава по длине нормально? — Нормально. — Капюшон надень, хочу посмотреть, не слишком ли маленький получился. Сан послушно выполняет всё что требуется, но смотрит на мастера через отражение в зеркале с прищуром. — Ты сшила это для кого-то, кто по фигуре похож на меня? — Ага, — слегка невнятно из-за зажатых в губах булавок соглашается Умути, — и фигурой, и именем, и датой рождения, и даже адресом проживания. Сан выглядит ошарашенным. — Это что, мне? — Ну, — Умути, наконец, смущённо краснеет, вколов последнюю булавку там, где нужно будет подшить, — эм… если захочешь. Вроде, тут ни единой оборочки нет, и даже цвет достаточно скучный. — Ты что, серьёзно, сшила для меня такую красивую… как, кстати, оно называется? Умути пожимает плечами, и коротко прикусывает губу: каким бы близким Сан ни стал, он всё же не Семья, и как он будет реагировать предугадать сложно. — Ладно, хрен с ним, с названием. Это правда мне? — Ага. Типа подарок на Рождество. Я бы сделала сюрприз, но у меня не было твоих мерок, так что… — Я буду носить это, не снимая, клянусь! Мне очень, очень сильно нравится! Реакция явно сильнее, чем того заслуживает ситуация, но Умути благодарен за такой отклик. — Тогда снимай, только ещё осторожнее, там же куча булавок. Подожди, я помогу. Умути осторожно подхватывает подол худи и не спеша тянет вверх. Когда вещь оказывается успешно снятой, сохранив в себе все булавки, Сан вдруг притягивает Умути к себе и крепко-крепко обнимает. Это очень странно. Умути и не вспомнит, когда прикасался к кому-то, кроме своей Семьи. Обычно, он даже руки людям не пожимает, ограничиваясь вербальным приветствием. А тут — целое объятье, крепкое и такое горячее. Сан и в правду горячий, словно кот, пару часов пролежавший на солнце. Умути прислушивается к своим смешанным чувствам, а Сан сопит, и ладони его мягко гладят между лопаток. — Умка… Ты потрясающая. Ты абсолютно самая лучшая, ты в курсе? А я ещё даже не придумал тебе подарок. — Ну и что? Я считаю, что дарить надо, потому что хочешь, а не из-за каких-то там дат. — Ты лучше всех, — выдыхает Сан, и Умути с удивлением понимает, что после этих слов дурачина Сан прижимается губами к его макушке, и замирает так на несколько секунд. — Ну ладно тебе, ну чего ты? Я же ничего особенного не сделала. Наверное, самое прекрасное в Сане то, что он, при внешней дурковатости и наивности, умеет просто фантастически хорошо всё понимать. Если не справляется сам, он переспросит и будет допрашивать, пока в его голове всё не уляжется именно так, как должно. А ещё, ко всему, что касается Умути и его Семьи он относится с невероятным уважением и принятием. Наверное, именно поэтому с ним так легко, ведь можно просто быть собой. — Это я буду решать, что особенно, а что нет, хорошо? — Ладно-ладно, хорошо, милый. Слова «милый» и «милая» появились между ними чуть ли не со второй встречи, и стали такими же естественными и правильными, как их имена. — Оп-а! Вот это я не вовремя. Умути вздрагивает, да и Сан тоже, они отстраняются друг от друга, как школьники, которых запалила мама. Руи смотрит на них с той самой улыбочкой, по которой Умути понимает, что новой волны попыток свести их не избежать. — Извините, котики, я не хотела вас прерывать. — Руи! Господи, да что ж такое? Ничего ты не прервала. — Да, ничего такого, — торопливо подтверждает Сан и, зачем-то, краснеет. — Ясно-понятно, — Руи, конечно, эти оправдания нисколько не убеждают, и она наигранно кивает, подняв руки в притворном жесте капитуляции. — Я просто хотела спросить, остаёшься ли ты на ужин, пирожочек. А то Хёни, ты же знаешь, должен очень точно рассчитать порции. Сан взволнованно смотрит на лучшую подругу, которая краснеет в тон волосам, но не от смущения, а от возмущения. — Я не знаю… — Остаётся он, конечно. И прекрати так гаденько улыбаться. — Тогда, — Руи всё ни по чём, и она подмигивает обоим по очереди, — у вас есть полчасика, а потом приходите есть. Когда дверь за этой Сейлор Венерой местного масштаба закрывается, Умути делает очень глубокий вдох, чтобы не сердиться. — Чего это она? — Мечтает, что мы с тобой однажды поженимся. — О… ооо, вот оно что. У Сана делается слишком сложное выражение лица, такое, что всей эмпатии и чуткости Умути не хватает, чтобы его разгадать. За ужином даже Хару странно поглядывает на Сана, явно получивший подробный отчёт от сестрицы, и Умути страдальчески стонет. — Да хватит вам всем, а? Ну правда, дети, это уже не смешно. Вам настолько нужен отец в доме, что вы не можете мне позволить просто дружить с человеком? Шуточки про то, что Умути — мать семейства, это неотъемлемая часть их повседневной жизни, и даже Сан уже привык, но сейчас ему, кажется, несколько дискомфортно от этих слов. После затянувшихся посиделок за столом, постепенно потерявшим напряжение, Умути выходит вместе с Саном из Дома, чтобы выкурить пару сигарет, сидя на скамейке под покрытой тонким слоем снега акацией. — Не обращай внимания на Руи. У неё всё к одному сводится. — Удивительно, — Сан не курит, но всегда сидит рядом и вертит в руках сигаретную пачку, — что с таким куратором у тебя до сих пор нет парня. Умути фыркает, выдыхая густой дым в холодный воздух, и кутается в меховой воротник куртки. — Знала бы я ещё, на кой он мне сдался. — Ну как — на кой? Зачем вообще людям отношения? Умути выдыхает новое облачко слабо пахнущего карамелью дыма вверх и улыбается. — Людям — не знаю. А мне… Знаешь, за всю жизнь мне, кроме тебя, ни разу не попался нормальный человек. Я имею в виду — действительно нормальный. Такой, чтобы с ним можно было расслабиться. У меня, знаешь ли, есть нюансики. Сани до того хороший. Он искренне расстраивается от этих слов, но принимает правоту подруги и только грустненько вздыхает. — Ты чего? Я же не грущу. — Я грущу за нас двих. Знаешь, человеку нужен человек. — Но у меня человеков куда больше, чем можно было бы мечтать. Вас целых четверо на одну меня, представляешь? Грех жаловаться. Сан молчит, явно что-то обдумывая. Умути тушит окурок о дно карманной пепельницы в виде сердечка, берёт из рук Сана пачку, достаёт вторую сигарету и возвращает слегка помятую с углов коробочку с надписью Capitain Black. — У тебя тоже что-то парня не наблюдается, милый. — У меня тоже есть нюансики, — тихо отвечает Сан и поднимает голову к фонарю. В его луче начинают падать пушистые снежинки. Умути бы расспросил, но вдруг чувствует, что это лишнее. — Не спрашивать? — Ага.

───── ⋆⋅☆⋅⋆ ─────

Сан любуется своим подарком с таким лицом, словно видит его впервые. И что эта толстовка — предел его мечтаний. Последние сутки Умути потратил на то, чтобы вышить на спине небольшое изображение горы со снежным пиком и солнцем над ней. — По-корески твоё имя означает «гора», а если произнести его на английском, выходит «солнце». Так что это, считай, неймтег. Нравится? — Я в восторге! Поддавшись порыву, Сан, не выходя из-за стола, снимает рубашку и натягивает свой подарок, расплывшись в довольной улыбке. — А тебе идёт, — замечает Руи. — Сшито явно с любовью. Звучит так, словно она ревнует, хотя только что получила свою сумку в виде пышного банта, и чуть не плакала от счастья. Умути улыбается довольно и с облегчением — из Сана притворщик просто никакой, поэтому можно не сомневаться, что ему понравилось. А ещё, он искренне не ждёт никаких подарков в ответ, не кривя душой, потому что не считает это важным. Дарить ему всегда нравилось куда больше, чем получать. Но Сан, выждав несколько минут, улучив момент, пока Руи пойдёт на кухню за чем-то, а хару с Хёном отвлекутся на подарки друг друга, словно робея, протягивает небольшую коробку, не совсем аккуратно завёрнутую в красную бумагу с белыми сердечками. — Это мне? — Посмотрит потом, ладно? Когда будешь одна. Это немного странно, но Умути соглашается и бережно кладёт свой подарок рядом с остальными. Рождественский ужин не сильно отличается от будничных — эти четверо обожают готовить, и каждый раз из тех, что Сану везло разделить с ними трапезу, еды было столько, что можно было бы накормить ораву школьников. Но сейчас на столе горит одна толстая свеча, а по стенам хаотично развешаны разномастные украшения. Сразу видно, что каждый украшал на свой вкус, но в этом хаосе так много уюта, что он кажется буквально идеалом дизайна. В какой-то момент, когда с основной массой блюд четырёх национальных кухонь покончено, Хару включает музыку и тащит Хёна танцевать. Это выглядит до того забавно, что Сан даже не пытается скрыть смех. Хару ниже чуть ли не в половину, но ведёт себя как галантный джентльмен, а Хён, с высоты своего заоблачного роста, изображает смущённую девицу. Шоу доставляет удовольствие всем присутствующим. И если бы не цепкий взгляд Руи, то и дело пронзающий Сана, можно было бы вовсе не напрягаться. Но Руи смотрит, и в какой-то момент, когда Хён и Хару перестают дурачиться и решают срочно варить глинтвейн прямо вот сейчас, а Умути убирает со стола, Руи подходит к нему и говорит тихо, но так весомо, что Сан сглатывает: — Если ты не пригласишь её танцевать, то будешь последним идиотом во вселенной. И вообще, давай уже смелее. Если ты просто сломаешь о неё глаза, ничего хорошего не выйдет. — Да какие глаза, Руи, ты чего… — О, боже. Оппа, если она слепая, это не значит, что слепая я. Сан краснеет удушливо и жарко. К таким откровениям он был совершенно не готов. И танцевать он никого не зовёт. Не зовёт, пока не допивает второй бокал глинтвейна, пока не понимает, что его подружка такая трогательно пьяненькая. У неё розовые щёчки, блестящие глаза, полные нежных искорок, и она так улыбается, так красиво заправляет прядь волос за ушко, что Сан решается. Смотрит на Руи и коротко кивает, мол, я готов. Конечно, Мисс Купидон могла бы выбрать что-нибудь поинтереснее last Christmas для такого ответственного момента, но тут уж не до капризов. Сан, внутренне сгорая от волнения, подходит к Умути и протягивает руку ладонью вверх. И говорит быстрее, чем она задаст хоть один вопрос. — Потанцуешь со мной? — Ты серьёзно? — Абсолютно. На удивление, Умути соглашается легко, кладёт лёгкие свои руки на его широкие плечи, улыбаясь так ласково, что можно было бы и умереть от восторга. Сан очень осторожно кладёт ладони на её узенькую талию и мягко ведёт. Шёлковое платье, почти облегающее, ощущается под пальцами как рай. Умути немного запинается, тихо смеётся, укладывая руки на его плечи удобнее. — Не так, чтобы я хорошо умела танцевать. — Да я тоже. — У тебя получается куда лучше моего. — Тогда просто расслабься, я поведу. И звучит это так многозначно, так двусмысленно, что вечный ребёнок Сан опять краснеет, словно на выпускном пригласил самую красивую девушку школы на танец. И почему вообще она согласилась? И он ведёт, осторожно обнимая, чуть ли не впервые любуясь ею с такого близкого расстояния. И кого, чёрт возьми, все эти месяцы он пытался обмануть? После танца Умути мгновенно отвлекается на Хару, который решает, что стоит сварить ещё немного глинтвейна, ведь сестрица Руи мудро запаслась вином, и Сана на несколько минут остаётся наедине со своими ощущениями. Он просто сидит и смотрит на свои ладони, только что легально прикасавшиеся к Умути, и никак не может понять, как жить дальше. Наверное, более опытный человек мог бы выпить и больше, но к одиннадцати часам Умути начинает моргать медленнее, отставляет недопитый бокал и заявляет, что пьяная мать — горе в семье, так что ей пора спать. Встаёт и заплетается в подоле платья, не рассчитав, что оно слишком узкое для манёвра. Как в банальном ромкоме, Сан ловит её, и, не допуская возражений, берёт на руки. — Хей, ты чего! — Умути совершенно не возмущается, только обхватывает руками за шею и улыбается тепло-тепло. — Вы пьяны, ваше высочество. Позвольте отнести вас в спальню. Сан шутит на автопилоте, потому что сердце в груди начинает опасно прыгать ошалевшей ланью, а горло спирает, затрудняя дыхание. — Позволяю. Дети, спокойной ночи и счастливого рождества. И можно было бы предположить романтическое продолжение этого представления, но Умути засыпает прямо у Сана на руках, пока тот преодолевает с десяток метров до её комнаты. — Какая ты милая, — тихо говорит Сан, укладывая спящую красавицу на её кровать и заботливо укрывая одеялом. — Пьяная и милая. Спокойной ночи, принцесса. Умути что-то совсем невнятно мурчит сквозь сон, кутается в одеяло и засыпает окончательно, а Сан… Пожалуй, он слишком благороден для того, чтобы без разрешения остаться рядом, или хотя бы полюбоваться несколько минут. — Уложил? — интересуется Руи, и в её темных глазах пляшут черти. — Уложил. — Укрыл? — Естественно. — Ладно, Ромео, для начала неплохо. — Да с чего ты… — Я. Не. Слепая. — чеканит Руи, отправляет воздушный поцелуйчик и предлагает выпить ещё немного — не оставлять же на утро. Холодный глинтвейн — это хуже не придумаешь. Через час Сан вызывает себе такси, и слепо смотрит на усиливающийся снегопад за окном машины. Лучше бы ему обо всём этом не думать. Но мысли лезут и лезут в разгорячённую голову, и даже холодный душ не усмиряет их поток. Умути прекрасна. Прекраснее всех девочек и всех мальчиков, всех рассветов и всех закатов. Пожалуй, сравниться с ней может только Бёль, которая запрыгивает на руки к своему человеку и возмущённо мявкает. — Привет, кисуня. Как ты тут, чем занималась? Голодная? Конечно, голодная, ты же кошка. Сейчас положу тебе. Пока Бёль с аппетитом уплетает паштет, Сан гладит её шелковистую спинку, сидя на полу, и думает о том, что сейчас было бы не стыдно заплакать. — Твой отец в такой жопе, милая. В совершенной заднице. Кошка смотрит на него таким взглядом, словно они с Руи учились этому в одном месте, поднимает хвост трубой и бодает лбом его колено. — Думаешь? Я вот, мягко говоря, не уверен. Она считает меня своим лучшим другом. — Мяу, — веско отвечает Бёль и отправляется спать на свою любимую лежанку. Сан же наливает себе стакан ледяной воды, выпивает его залпом и долго-долго сидит на краю кровати, глядя в одну точку. Френдзона — тот ещё адок.

───── ⋆⋅☆⋅⋆ ─────

Умути просыпается около шести утра, обнаруживает у себя лёгкую головную боль и с удивлением отмечает, что на ней нет ничего, кроме белья. Благослови, небеса, крошку Руи. Выйдя на кухню, чтобы попить воды, Умути сам не замечает, как начинает прибираться. Спать больше не хочется, вот что странно. Покончив с грязной посудой, он вдруг вспоминает о таинственном подарке от дружочка, берёт коробку и осторожно снимает упаковочную бумагу, устроившись на диване. Чёрная коробочка без надписей никак не намекает на своё содержимое, и Умути, не ожидая никакого подвоха, открывает её. А потом несколько минут не решается прикоснуться. Как-то даже не верится, что Сан вот настолько к нему привязан. Что их дружба стала вот настолько глубокой. В коробке лежит тонкая цепочка цвета розового золота, на которой тускло поблескивает подвеска в виде изящного сердечка с маленьким красным камушком. На внутренней стороне крышки написано «с любовью». И это действительно очень мило, хотя Умути добрую тысячу раз просил не дарить ничего дорогого. А эта подвеска как-то не похожа на бижутерию. Но всё равно очень приятно. Умути кое-как застёгивает замочек цепочки на шее и ласково поглаживает кулон. Кажется, что кожа под ним теплеет. Немного подумав, Умути делает селку так, чтобы не было видно помятого лица, но было видно сердечко в ямочке между ключиц, и отправляет Сану с подписью «я тебя тоже, милый». И даже не ругает за траты. — Пу-пу-пу, — бормочет Руи несколькими часами позже, когда Умути хвастается подарочком. — Какой у тебя замечательный… друг. — Да ну хватит, куколка, серьёзно. Пожалуйста. Я знаю, что ты хочешь, как лучше, но эти попытки нас свести уже начинают злить. Руи делает огромные и максимально невинные глаза. — Я? Пытаюсь вас свести? Помилуй, благая Донетелла и пресвятой Николя — ни единой мыслью. Оно мне надо? Дружите, сколько влезет, Умочка, я же просто шучу. Умути на эту отповедь рассыпается тихим смехом. — Вот же дурочка. И какой такой Николя? — Ну ты чего? Такое не знать стыдно, с твоими-то амбициями на карьеру. Николя Жескьер, конечно, креативный директор женской линии Луи Вьютон. А Донателла — Версаче. Умути шутливо сводит глаза к переносице. Весь этот глянцевый лоск никогда его не интересовал, если честно. — Исправлюсь, выучу всех, обещаю. Что на завтрак? — А Хён ещё спит? Я бы не отказалась от его хрени, если честно. Хён ещё спит, и Хару тоже, так что приходится обойтись скромными тостами с беконом и похмельным супчиком из водорослей, вместо очередного безумного шедевра генерала Дылды. Сан отвечает к полудню, десятком стикеров со щенками ретривера, и Умути улыбается, потому что Сан такой Сан. Он пишет «не сердишься?», и, получив отрицательный ответ, записывает видеосообщение, на котором милашка Бёль с аппетитом уплетает что-то из своей миски. — Она сейчас немного занята, — сонно мямлит Сан, неловко потирая щёку со следом от подушки, — но она просила передать, что хочет с тобой познакомиться, наконец. — Это он о ком? — интересуется Руи, не стараясь заглянуть в экран. — О своей кошке. Её зовут Бёль. — Кошка, значит. И что? Ты заставляешь бедное животное ждать? Наверное, Руи права — это если забыть, что, по итогу, она вообще всегда оказывается права, — и уже стоит принять тысячное приглашение. Умути записывает ответное сообщение, закрыв глаза чёлкой, чтобы не сразить Сана восхитительными мешками под глазами. — Какие вкусняшки она любит? И спроси, пожалуйста, какие у неё планы на этот вечер? Сан пишет «это значит «да»?», пишет «ты приедешь?», пишет «наконец-то!», а после добавляет «Бёль говорит, что сегодня она свободна» и прикрепляет несколько фото кошачьих лакомств. Умути смеётся в ладонь и, наконец, отправляется в душ, в котором мокнет добрых полчаса. День проходит лениво и размеренно, и даже Руи, на удивление, не отпускает никаких сомнительных комментариев. Под жужжание телевизора, на котором мальчики смотрят, естественно, National Geographic, Умути дремлет пару часов, завернувшись в плед. Наряжаться особо не хочется, поэтому Умути влезает в любимые широкие джинсы и простой чёрный лонгслив, убирает волосы в высокий хвост, совсем немного подводит глаза и красит губы бесцветным блеском — и на этом всё. С Саном можно не напрягаться и не пытаться выглядеть особенно, если не хочется. По пути он покупает угощение для Бёль и немного сладостей в любимой пекарне, а потом сонно смотрит в окно автобуса, размышляя о том, что такого снегопада в Сеуле он не видел, кажется, никогда. Сан встречает его на остановке, коротко обнимает за плечи и ожидаемо ворчит, что мог бы вызвать такси для лучшей подруги. — Ничего, найдёшь, куда потратить сэкономленные деньги, милый. Ты итак отвалил целую кучу на мой подарок. — Всё-таки злишься? — Нет, правда. Просто мне немного неловко. Сан фыркает, поднимает голову к небу и, как заправский ребёнок, ловит снежинку на язык. Подойдя к своему дому он вопросительно кивает на скамейку, и Умути благодарно улыбается. В пачке осталось всего несколько сигарет. Сан сам чиркает зажигалкой, подносит огонёк к кончику коричневой сигареты, и привычно забирает пачку, чтобы повертеть её в руках. — Тебя не раздражает, что я курю? — Не-а. Меня в тебе вообще ничего не раздражает, милая. Хотя, я немного возмущён, что ты опять без перчаток. Умути в шутку надувает губы: — Прости, оппа, я так и не купила новые, взамен тех, что потеряла ещё в прошлом году. Сан почему-то вздыхает так, словно ему немного больно в животе. Умути смотрит на него чуть серьёзнее. — Я куплю, обещаю. — Ты раз в десятый это говоришь. — Забываю. И вдруг Сан делает странное: берёт свободную руку Умути в свою лапу, переплетает пальцы и прячет обе руки в свой карман. — И не называй меня оппой. Я тебя младше. — На целых три дня, — немного отстранённо отвечает Умути, чувствуя, как отогревается его ладонь в чужом кармане. — Технически, считай на два. — Тем более. Умути курит только одну сигарету, а потом долго стряхивает снег со своего капюшона перед дверями в парадную. Осматривает Сана и счищает снег и с него, из-за чего тот улыбается такой счастливой улыбкой, словно только что получил воздушный шар. Бёль с опаской выглядывает из дверного проёма спальни, глядя на гостя, пока Умути несколько смущённо разувается. Сан помогает снять куртку, вешает её рядом со своей, а потом садится на корточки, чтобы подманить кошку. — Не бойся, принцесса, все свои. Это же Ума, я тебе обещал, что сегодня она придёт. Это, конечно, очень странно, но Бёль словно понимает слова своего отца, выходит и тут же принимается тереться о ноги Умути, звучно мурча. — Ого. Да это любовь. Она никого никогда так не встречала. Умути это трогает до глубины души. Он садится прямо на пол, осторожно прикасаясь к шелковистой шёрстке, мягко чешет за ушком и осыпает кошку сотней комплиментов. Сан смотрит на двух самых важных девочек своей жизни и улыбается. И плевать, что одна из них кошка, а вторая не вполне девочка. Главное, что они обе — его. — Я принесла тебе угощение, красавица. Интересно, твой папа разрешит тебя побаловать? Бёль мяукает, явно поняв, о чём речь, а Сан делает вид, что не в силах бороться с несуществующим катаклизмом: — Да кто ж вам что запретит? Вы же уже явно спелись. Бёль сидит на руках Умути, скрадывая порядочную долю смущения, и усердно нализывает ту руку, что не грелась в кармане Сана. — Такакя она славная, — воркует Умути, искренне удивляясь тому, что кошка так сильно к нему прониклась. — Выбираю лучших девочек, — заявляет Сан, и выглядит сейчас гордым папашей. Это действительно забавно, Умути нравится на него смотреть. Он, все так же поглаживая Бёль, внутренне замирает, как с ним случается всякий раз, когда он любуется кем-то, кого действительно любит. Он просто смотрит, рассеянно улыбаясь, и Сан, поймав этот взгляд, улыбается тоже. И даже становится тише — весь, изнутри. А это никогда не давалось ему легко, щенячья сущность всегда была сильнее самоконтроля. А тут — чудеса! — смотрит, медленно моргая, и улыбка его становится то ли пьяной, то ли просто слишком нежной. Так и сидят, улыбаясь друг другу, под мурчание кошки. Хорошо. Спокойно. С Саном всегда так спокойно, даже когда он шумит и балуется. — А! — вдруг он промаргивактся, подскакивает и торопливо выходит из гостиной. Умути даже не успевает сформулировать вопрос, только Бёль недовольно дергает ушами. Сан возвращается через пару минут, почему-то красный, как ягода клубники. — Ты чего? — Вспомнил кое-что важное. Надо было раньше сообразить, но я, как всегда, балбес. Умути себе склоняет голову на бок, улыбаясь теперь вопросительно, когда щенок золотистого ретривера протягивает неумело заклеенный цветным скотчем бумажный свёрток. — И не вздумай ругаться, милая! Я серьезно, даже не пытайся. Да, это подарок. И ты его примешь. Потому что… потому что я так сказал. Вот. Звучит даже строго, и если бы лицо его не было таким красным и смущенным, Умути на полном серьезе спросил бы, не заболел ли тот, раз решил командовать. Еще бы кулаком по столу ударил, чучело. Но Сан смущен, и это так мило, что Умути только кивает и берет сверток. — Сначала открою, а потом решу, ругаться ли. Ты же знаешь, что я… Из открытого свертка показывается белая пушистая ткань, и, развернув мятую бумагу полностью, Умути едва не всхлипывает. Что-то в сердце мягко и ласково колет нежностью. Он достает мягкие теплые перчатки, и несколько долгих секунд просто смотрит на них. А потом осторожно надевает на руки, так трепетно, словно это настоящее сокровище. — Спасибо… Спасибо, Сани. Вот такие маленькие жесты внимания, такая обычная повседневная забота всегда трогала куда сильнее больших жестов и дорогих подарков. — Не сердишься? — Нет-нет, мне так приятно. Даже в груди заныло. Крошка Бёль мудро спрыгивает на пол, словно почувствовав мысли нового любимца, и Умути встает, чтобы мягко обнять своего лучшего друга. — Ты действительно лучше всех. Самый замечательный. — Скажешь тоже, дурочка. Это же просто перчатки. Умути отрицательно мотает головой и виском прижимается к его плечу. — Это забота. Внимание. А это бесценно. Сан едва не гудит от этой похвалы, и словно несмело обнимает крепче, положив одну ладонь на теплый затылок Умути. — Ну а как иначе? У тебя же ручки вечно мерзнут. Когда Умути отстраняется, Сан коротко вздыхает и тут же расплывается в широкой дурашливой улыбке. — Голодная? — Пока нет. Как раз к ужину проголодаюсь. Сегодня Хару готовит. Сан немного сникает, но ничего не говорит, и Умути решает не переспрашивать. — В следующий раз приходи пораньше, а то эти несколько часов, это как-то не серьезно. В смысле, куда лучше, чем ничего, ты вообще пришла, наконец-то, но я не особо люблю с тобой расставаться. — Я тоже, щеночек. Обещаю в следующий раз приеду рано утром, разбужу тебя и заставлю себя развлекать. Сан распахивает глаза в притворном ужасе, а потом даже хватается за сердце. — Тогда я, лучше, дам тебе запасные ключи. — Тогда будет не так забавно. — Ты страшный человек, Ума. Ужасный. Тяжело твоим детям с тобой! Умути смеется, прикрыв рот ладонью, потому что иначе с этим дитем не получается.

───── ⋆⋅☆⋅⋆ ─────

В течение нескольких дней Умути отказывает Сану во встречах, и тот только присылает грустные картинки, не решаясь настаивать. Во-первых, Умути нужно шить. Количество незаконченных вещей уже начинает давить на нервы, а тут ещё и небольшой заказ появился. Во-вторых, нужно провести время с Семьёй, чтобы никто не чувствовал себя брошенным. Нет, они, конечно, очень рады, что мама выходит из Семейного вакуума и общается с кем-то ещё, но сама мама чувствует за собой лёгкий шлейф вины. Руи всегда говорит, что Умути слишком много думает. Наверное, она права. Потому что, если посмотреть правде в глаза — Руи вообще всегда права. Или прав, тут уж по настроению. Умути почти не выходит из своей комнаты, превратившейся то ли в первородный хаос, пытающийся казаться мастерской, то ли в берлогу безумца: ткани, нитки с иголками, листы с эскизами, чашки и пара тарелок с недоеденной в творческом пылу едой, ноутбук, лежащий на кровати, проигрывает бог знает какую серию затяжного сериала, на телефоне тихо звучит подкаст, а на планшете играет видео с туториалами по вышивке. Вообще-то, Умути любит порядок и тишину, но сейчас просто не обращает внимания на окружающее, отстранённо отвечает на вопросы Руи или Хару, которые иногда заходят, чтобы попытаться покормить, или хотя бы проветрить комнату. Как бывает чуть ли не всякий раз, такой безумный творческий запой заканчивается в одно мгновение, словно подписка на вдохновение закончилась, и её забыли оплатить. Поняв, что руки не слушаются, мыль не идёт, а голова начинает противно гудеть, Умути осторожно складывает почти дошитый жакет, собирает все иголки и булавки, с блаженным стоном потягивается и выключает всю звучащую технику. Надо бы сходить в душ, перекусить и проспать хоть целые сутки сутки — от творчества похмелье ничуть не меньше, чем от спиртного. И если на душ кое-как хватает сил, то вот о еде думать даже не хочется. Может, он и ел какое-то адекватное количество времени назад? Крошечка Хару не оставил бы мать голодать. Наверное, так и есть. Кое-как подсушив волосы полотенцем, Умути ложится в кровать, но сразу же отчётливо понимает, что уснуть не получится. И, чтобы не мучиться, просто встаёт, одевается, берёт пачку сигарет с зажигалкой, и тихонько выходит на улицу, на запорошённую снегом любимую скамейку под высокой акацией. Дым, смешиваясь с паром изо рта, густыми молочными облаками поднимается в звенящий холодный воздух. Три часа ночи, наверное, одна из самых любимых частей в сутках. Ещё не мертвецки тихо, как будет уже через час, но уже не шумно, и даже сам воздух готовится замереть, чтобы сделать передышку. Тёмно-фиолетовое небо кажется непостижимо высоким, а жёлтый свет фонаря навевает какую-то непонятную тоску. «Спишь?» «Нет, милая». Сан отвечает почти сразу. Оно и понятно — раз не спит, значит лежит и листает соцсети, чтобы хоть как-то себя уморить. Вместо ненужных вопросов, Умути втыкает капельки наушников в уши и просто прикасается уже замерзающим пальцем иконку звонка. Сан звучит тихо, но радостно и, вместе с тем, тревожно. — Ты как? — Очнулась. Шила всё это время, как обезумевшая. Прости, пожалуйста, что вот так тебя бросила, милый. Сан тихо сонно усмехается, потому что знает её так хорошо. — Дошила? — Почти. Пуговицы осталось, и петли обметать. Но запал пропал, так что как-нибудь на днях доделаю. — Это то, что на заказ? — Ага. — Ты хоть ела? Теперь усмехается Умути, мягко затягивается и выдыхает дым с каким-то особенным удовольствием. — Не помню. Но я точно не голодная, и Хару точно меня кормил. — Храни бог этого ребёнка. Сан очень, очень трепетно относится к Семье. Постепенно он подобрал код-пароль к каждому из них, нашёл общий язык и почти стал своим. Наверное, именно поэтому они так рады, что Умути с ним дружит. — Почему не спишь? — Почему не спишь? Этот вопрос звучит одновременно, и оба тихо смеются. — Я прошлую ночь работал, весь день проспал, теперь маюсь. — А я просто не хочу. Наверное, слишком устал. Устала. Сан вздыхает. Умути называет себя с мужскими местоимениями только когда действительно устаёт. По-крайней мере, так происходит при Сане. — Сколько уже выкурила? — Первую приканчиваю. — Тогда, — Умути слышит, как Сан ворочается под одеялом, — ещё две и спать, хорошо? Умути кивает, но Сан и без слов знает, что условие принято. Умути медленно, с наслаждением курит, попеременно убирая руки в карманы, пока Сан рассказывает про уток, которых видел вчера. Утки ходили по заснеженному берегу пруда в каком-то парке, а он скормил им весь свой сендвич. Он умеет так рассказывать, что, всякий раз, Умути кажется, что он сам находился там, в этой истории, тоже. Вот и сейчас: он словно помнит голоса уток, и почти что может их сосчитать. Когда третий окурок тихо шипит о искрящийся под фонарём снег и ложится в карманную пепельницу, Сан звучно зевает. — Послезавтра, — обещает Умути, и опять пояснения не нужны. — Точно, завтра же вторник. — Разбужу, как обещала. Только попробуй не услышать домофон. — Будешь кричать под окнами? — Пойду по соседям с какой-нибудь душераздирающей историей. И тогда до тебя мы дойдём все вместе. — Ужас какой. Не надо так, Ум. Сан смеётся, хорошо и сонно смеётся, и Умути нежно желает ему спокойной ночи, стряхивая с ботинок снег рядом с дверью в дом. Дома тихо-тихо, но тишина эта живая и ласковая: тихо гудит увлажнитель воздуха, о чём-то едва различимо ворчит холодильник, из комнаты Руи доносится тихая музыка, без которой та не засыпает, в далёком далеке за окнами проезжают последние предрассветные автомобили. Умути немного стоит в гостиной, рассматривая в полутьме свою маленькую вселенную, состоящую из как всегда разбросанных кроссовок Хару, жёлтого кардигана Хёна, уютно лежащего на спинке кресла, доброй сотни выпусков National Geographic, стайки флаконов гель-лаков: Руи, наверное, опять делала мальчикам маникюр; и ещё доброго миллиона маленьких, вроде бы незначительных, но абсолютно бесценных свидетельств того, что здесь живёт Семья. Неожиданно наваливается совершенно нестерпимое желание спать, такое мощное, что Умути едва добирается до своей комнаты, стягивает джинсы и свитер, и просто падает поверх скомканного одеяла. Блаженно вытягивает ноги, сладко стонет и засыпает раньше, чем успевает перевернуться на бок. Вторник — традиционно Семейный день, — проходит на удивление спокойно. Руи мучается похмельем, Хару и Хён выглядят слишком задумчивыми, а Умути просто чувствует себя разбитым после слишком долгого сна. Поэтому они просто мирно смотрят кино после ужина, неторопливо разговаривая о всяких мелочах. Такие вторники Умути любит ничуть не меньше, чем шумные и весёлые. Наверное, всем им просто нужна передышка и отдых — каждому от своего.

───── ⋆⋅☆⋅⋆ ─────

На следующее утро Умути решает не притворять свои угрозы в жизнь, и благосклонно звонит Сану, только сев в автобус. Снег усиливается, не прекращается уже третий день, и сейчас утренний Сеул похож на рождественскую открытку. Небо над городом какого-то непривычного, красивого, но тревожного серо-синего цвета, мелкие снежинки кружатся в морозном воздухе, навевая дремоту. Прогнозы обещают сильный снегопад и ветер. На самом деле, Умути вовсе не удивляется, когда видит Сана на автобусной остановке. На нём нелепая смешная шапка, припорошенная снегом, и он так улыбается, что даже воздух вокруг него делается теплее. Первое, что делает Умути, увидев его — поднимает руки, показывая, что он в перчатках. Сан же сначала удовлетворенно кивает, но потом хмурится. — Ну ты что, в самом деле? Дурочка, ей-богу. — Не вздумай снимать шапку, мне не холодно. Умути почему-то выбрал куртку без капюшона, и теперь снежинки искрятся в его алых волосах. — Простудишься, и вот что мне делать? Точнее — тебе, с целыми четырьмя няньками. Мы же тебя с ума сведём. Умути расплыввется в широкой улыбке, берёт лучшего друга под руку и тянет в сторону его дома. — Тут идти-то всего ничего. — Ты же ещё курить вздумаешь. — Обязательно. А потом потребую кофе, и потащу на балкон, чтобы ещё покурить. Сан картинно вздыхает, но безропотно соглашается на всё. Так уж у них повелось, с самого начала. Умути курит перед домом Сана, медленно выдыхает молочный дым с лёгким привкусом вишни и шоколада, рассказывая о том, что удалось сшить. Иногда он шмыгает носом, потому что воздух холодный. И уши, если уж на чистоту, подмерзают. Хотя не так, чтобы это сильно мешало. Но Сан вдруг обходит Умути, встаёт у него за спиной, и как-то щемяще нежно, ласково и бережно кладёт ладони в мягких перчатках на его уши. Прикрывает от ветра и холода. Умути это трогает так сильно, что хочется плакать. Хорошо, что им не всегда нужно разговаривать, потому что сейчас слова были бы совсем лишними. Сан стоит вот так, как стойкий оловянный солдатик, не двигаясь, греет уши, пока Умути докуривает сигарету и выбрасывает окурок в мусорное ведро. — Я куплю тебе шапку. — У меня есть шапки, милый, я просто забыла. Не ту куртку надела, вот и всё. Пока они поднимаются в лифте, Сан смотрит так странно и непривычно, что Умути теряется. — Иди в душ, дурная. И не спорь, у тебя уже сопли текут. — Сани, ну не перегибай, — просит Умути и звонко чихает. После этого ему хватает одного строгого взгляда, чтобы согласиться и покорно пойти в душ. — Полотенце белое чистое, — гулко выговаривает голос Сана, скраденный закрытой дверью. — Если хочешь, набери ванну. — Посидишь со мной? — Что?.. — Ну я вылью половину твоего геля для душа в воду, и пена всё скроет, чтобы ты не смущался, — Умути и сам не знает, как смелости хватает на такие неожиданные и сомнительные предложения. — Я же приехала, чтобы с тобой поболтать, а не сидеть тут в мокром одиночестве. Сан медлит с ответом, кажется, что-то бурчит. Но минут через десять осторожно стучится в дверь. — Заходи, ничего непристойного не увидишь. — Вот ты дурная, — тихо говорит он, когда входит с плотно закрытыми глазами. Это так трогательно и так невероятно мило, что Умути опять улыбается, так сильно, что в груди слегка тянет. — Я спряталась, видно только голову. Сан глаза открывает, но отворачивается, когда садится на стиральную машинку и протягивает запотевший бокал розового вина. — Ого… У меня спа? — Типа того. Сигареты принести? — Ты что, вонять будет просто безбожно, и очень долго. Нет, милый, всё хорошо. Вино ледяное, на контрасте с горячей водой и терпким запахом мужского геля, оно пьянит как-то слишком быстро. — И за какие такие блага ты мне достался? Сан смешно фыркает в ответ, отпивая из своего бокала совсем немного. — То же могу у тебя спросить. Но до чего же ты безответственная! Ума, ну ты взрослый человек, мать семейства, и так относишься к своему здоровью! — Прости, папуля. Больше не буду, обещаю. Сан, почему-то, закашливается и даже трёт горло, а щёки его вспыхивают румянцем. — Как ляпнешь иногда. — Ну ты меня так опекаешь, — Умути тихо смеётся. — И спаиваешь. А ещё нет и полудня. — Это чтобы согреться. — Думаешь, горячей воды не достаточно? — Ну и не пей, если не нравится. — Нравится. Сан выглядит напряжённым, Умути кожей чувствует его тревожность, и это вызывает ответные ощущения. — Сани? Милый, что у тебя случилось? Конечно, он не начинает исповедоваться, только нервничает всё сильнее, ёрзает, словно не знает, куда себя деть под внимательным чутким взглядом. — Да так, Ум. Всякое. — Что-то произошло, пока мы не виделись? Или ты не рассказывал? — Не рассказывал. — Вот как. Умути не обвиняет, не настаивает, только утыкается взглядом в свой бокал. Каждый имеет право на свои тайны, и степень близости тут не играет роли. Просто как-то становится неуютно, что случайно влез во что-то очень личное. — Извини, пожалуйста, я не хотела влезать. Но, если захочешь, ты можешь доверить мне всё, что угодно. — Не уверен, что тебе понравится. — Ну и что? Какая разница? Да и вряд ли, если честно. И осуждать я точно не буду, ты же меня знаешь. — Знаю. Ладно, если соберусь с силами, расскажу. Я не говорил не потому, что не доверяю тебе. Я доверяю. — Знаю. Просто у каждого есть что-то совсем своё. — Типа того, да. Сан, как обычно, рассказывает что-то отвлечённое, только голос слегка дрожит. На Умути он так ни разу и не посмотрел. Впрочем, и не должен. Через некоторое время, допив вино, Умути осторожно поправляет волосы мокрой рукой и улыбается. — Вода остыла почти, так что буду выплывать на берег. Сан тут же, в одно мгновение, подрывается, вылетает из ванной, бросив «подожди минутку». Вернувшись, он кладёт на то место, где только что сидел, аккуратную стопку одежды. — Футболка и треники. Не надевать же тебе сейчас уличное. К тому же, твои джинсы сырые от снега. Это всё чистое, так что смело надевай. Умути тихо смеётся в ладонь. — Господи, никогда не привыкну к тому, насколько ты лучше всех. Сан суетится. Иногда на него такое находит — Умути уже привык и не тревожится. Пока он сидит на диване в кухне-гостиной, Сан торопливо делает поздний завтрак, то и дело спрашивая, хочет его гостья того или иного. Он варит кофе, разбавляет его нужным количеством молока и даже кропотливо наливает сверху пенку так, чтобы она осталась идеально белой. Умути наблюдает за ним, чувствуя, как после выпитого вина мысли становятся медленней, а в груди поднимается нежное, ласковое тепло. — Милый? Сан останавливается так резко, словно на него только что крикнули, а не мягко позвали. Он оборачивается и смотрит, почему-то, виновато. — М? — Ты нервничаешь, — Умути не спрашивает, а просто называет вещи своими именами. — Ага. Если честно, нервничаю. Сам не знаю, что такое. Наверное, просто рад, что ты пришла, милая. А первый раз я, наверное, был немного в шоке на радостях, а теперь вот осознал в полной мере. — О, боже. Родной, ты так говоришь, словно ты ярый католик, а я Богородиц, не меньше. Сан на это ничего не отвечает, явно не находя слов. Обстановку немного разряжает Бёль, которая приходит и начинает требовательно тереться о ноги своего отца. — О, боже, дочь. Ты опять никогда не ела? — Сан садится на корточки и гладит кошку, а потом усмехается. — Ты всегда никогда не ела, бедная девочка. Ладно, так и быть, покормлю тебя второй раз за утро. — Давай, я? Бёль словно только теперь замечает, что они с родителем не одни в квартире, звонко мяукает и тут же запрыгивает Умути на колени, принимаясь ласково бодаться. — Кажется, ты увела у меня дочь, — смеётся сан, доставая из кухонного шкафа баночку консервов. — Прости… Прости, я не специально. — Да чего ты, я же в шутку. Я только рад, что она к кому-то так прониклась. Юнхо она побаивается, он слишком яро пытается с ней подружиться. А с тобой видишь, как. Умути всё равно чувствует лёгкую вину, когда осторожно перекладывает паштет в милую миску в виде сердечка и ставит её на пол. Наевшись, Бёль просто ложится рядом с Умути, свернувшись уютным калачиком, а Сан, наконец, ставит на стол кофе и завтрак. — Надеюсь, получилось сносно. — Пахнет здорово, милый. А я не привереда. Умути ест неторопливо, искренне уверяя лучшего друга, что всё очень вкусное, а потом медленно и с удовольствием пьёт свой кофе, наслаждаясь каждым глотком. Сан делается всё более напряжённым, и через полчаса даже воздух вокруг него начинает вибрировать. По крайней мере, Умути кажется, что он чувствует эту вибрацию. Поэтому, оборвав рассказ Сана о чём-то забавном буквально на полуслове, накрывает его ладонь своей и внимательно заглядывает в глаза. — Чхве Сан? Ты сейчас взорвёшься. Сан краснеет, несколько секунд смотрит на ладошку Умути, лежащую на своей, потом сглатывает и нервно трёт щёку. — Нам… нам надо поговорить, милая. Кажется, нам надо поговорить. Точнее, мне надо тебе сказать. О, боже. Кажется, я и правда сейчас свихнусь. Умути хлопает глазами. Потому что ничто в их общении не предвещало такого волнения. Он всегда был беспечным и лёгким, даже если сталкивался с проблемами, или просто грустил. А тут целая драма. Умути подбирается, садится ровнее, всем телом повернувшись к комку нервов, который совсем недавно был Саном, и утвердительно кивает. — Давай поговорим. Только этот чудила не начинает разговор, а бледнеет и как-то жалко улыбается. — Прямо сейчас? — Ну а когда? — Сейчас, подожди. Я соберусь с силами. — Ты меня немножечко пугаешь. — Я сам себя пугаю. После этого признания, не добавляющего душевного спокойствия, Сан пулей взлетает со своего места, чуть не спотыкается, но всё же наливает себе щедрую порцию вина. — Будешь? — А мне понадобится? — Скорее всего. Час от часу не легче. Вручив Умути его бокал, в котором вина сильно меньше, Сан возвращается на диван, садится со звеняще прямой спиной, отпивает чуть ли не половину. Молчит, нервно кусает губы под пытливым взглядом. А потом весь как-то сдувается, сутулится, делается почти жалким, когда поднимает на Умути полный сожаления взгляд. И говорит тихо-тихо, но так искренне, что сомнений в смысле его слов у Умути не остаётся. А он бы хотел усомниться, видит бог. Усомниться и оказаться правым. — Я тебя люблю. Умути медленно поднимает руку ко рту, жалобно сводит брови к переносице и смотрит буквально с ужасом. — Нет… О, нет. И Сан от этих слов делается ещё меньше, ещё бледнее, ещё тише. По его побелевшим щекам и шее идут нервные красные пятна. Он весь ёжится в комочек, словно Умути может его побить, отводит взгляд и едва слышно выдыхает «прости». — Сани… но как же так? — Прости. — Но я… мы… ты же мой лучший друг! Сани, милый, как же так? — Прости. — Боже, и что теперь нам делать? — Прости. — Может… господи, у меня сейчас сердце остановится. — Прости. Сан талдычит одно и тоже слово, как заведённый, а Умути заражается его тревожностью, не знает, куда деть руки, куда смотреть, как быть, что ещё сказать. Голова кругом. — Сани, но… Разве так вообще может быть? — Прости! Прости, говорю же! Господь, я знаю, что не должен был этого говорить, но я не смог молчать! Он вдруг смотрит яростно, и Умути с ужасом замечает, что у него, сильного и смелого дурака, глаза на мокром месте. — Я не железный, Ума. Я живой человек, у меня сердце такое огромное, что оно в грудь не помещается! Я с ума схожу! Я всё прекрасно знаю, клянусь! Просто я понадеялся на твоё великодушие, что ты простишь мне это… Я же не виноват. Я не виноват, это не я, это всё оно, сердце моё дурацкое!.. Так его жалко, хорошего верного ретривера, но Умути не находит в себе сил его утешить, потому что его собственное сердце сейчас трещит по швам. Кажется, только что он потерял самого лучшего на свете друга. Первого человека, кроме Семьи, которого он искренне посчитал «своим». — Сан… — Что? Ну что? Я так сильно тебя люблю, Ум, ты бы знала — ты бы ошалела, что вообще такое бывает. Ты же буквально самое прекрасное, что могло случиться с этим миром! Разве я мог бы тебя не полюбить? Я итак сколько молчал, боролся с собой, весь интернет перерыл в поисках рецепта от этой заразы сердечной, но ничерта не нашёл. — Пиздец, — сипло выговаривает Умути, который вообще никогда не сквернословит. Но сейчас приходится. Сан плаксиво шмыгает носом. — Не ругай меня, пожалуйста. Я сейчас такой смертный, что вот-вот умру. Я впервые в жизни признался в любви девушке. Я впервые полюбил. Пожалуйста, не ругай меня. И единственное, что Умути говорит на все эти признания, это: — Я не девушка. — Да я знаю! Думаешь, я совсем с ума сошёл? Я знаю, кто ты, дурная твоя голова! И что теперь? Хорошо, я впервые признался в любви парню. Человеку. Да какая разница? Разницы и верно никакой. Сан и верно всё про Умути знает. И любит вот так, несмотря на все гендерные заморочки. Это греет, но и пугает до ужаса. — Но… мы же друзья… Не «всего лишь», а целые друзья! Ты же знаешь, как мне это дорого. Что на тебе, на нашей дружбе, держится мой мир! Ты и моя Семья — вот и всё, что у меня есть по-настоящему бесценного. И я… Я не знаю, что и думать. Кажется, Сан планировал этот разговор совсем иным. Он мается, словно мечется между слезами и злостью, отчаяньем и готовностью бороться, умолять и просто сбежать. Он залпом допивает вино, ставит пустой бокал на пол и решительно кивает. — Пошли курить. Дашь сигарету? — Ты не куришь. — Отличный повод вспомнить, как это делается. На лоджии холодно, но не настолько, чтобы надевать куртку. Умути привычно садится на единственный стул, а Сан садится рядом прямо на пол и сам достаёт из пачки две сигареты. Чиркает зажигалкой, сначала Умути, потом и себе. Затягивается дымом, кашляет, снова затягивается. В наступившей тишине шелест тлеющей сигареты кажется громом иерихонской трубы. Умути хочется плакать. — Ничего больше не будет, как прежде, — тихо говорит он. — И я сам это устроил. Но я правда не мог молчать больше. — Давно? — С первого взгляда. — Пиздец, — повторяет Умути единственное матерное слово и делает три глубоких затяжки подряд. — Ты такой красивый. Красивая. Но не в этом дело, Ум! Совсем не в этом. Ты просто… блять, я у меня все слова из головы вылетели. Ты добрая. Честная, сильная, но такая нежная и ласковая. Ты верный, искренний и чистый, чище тебя и на небе нет никого. В тебе столько доброты, отзывчивости и отчаянной храбрости, что я поражаюсь. Как же мне повезло вообще тебя узнать, а. И ты смешной, — после небольшой паузы добавляет Сан, как последний и самый свой весомый аргумент. — И пахнешь вкусно. Только дурочка. — А ты у нас не дурачок? — Тот ещё кретин. Умути вдруг тихо смеётся, но коротко, быстро себя оборвав. Берёт в губы вторую сигарету, ждёт, пока Сан даст прикурить, медленно выдыхает дым, собираясь с мыслями. — Я не могу тебя потерять. — Ты и не потеряешь. Я же никуда не денусь, милая. И я такой же, как и был. Ты знала меня только тебя любящим, ничего не поменялось. — Поменялось всё. И ты сам это знаешь. — Знаю. Молчат. Каждый рассматривает рассеивающийся в прохладном воздухе дым. За окном усиливается снегопад, раньше, чем обещали прогнозы. — У меня нет шансов, да? — О, господи. — Просто скажи, что их нет, и всё. — И что будет? — Я умру. Но я воскресну, обещаю! Может, избавлюсь от своего сердца, если оно хорошенько разобьётся, и смогу просто быть тем, кем ты меня всегда считала? — Без сердца не живут, дуралей. — Нет шансов? Давит, но Умути его не винит. Что ему ещё остаётся? И сказать надо честно, дать короткий, понятный, искренний ответ, но решиться на него всё не получается. — Я не могу тебя потерять, слышишь? Как я буду без тебя? — Ты не будешь без меня, Умути Турксун. — Дружба же тебя не устроит больше. Сан прикуривает вторую тоже, больше не кашляет. А потом собирается, группируется, садится прямо перед Умути и смотрит снизу вверх, но в глазах его теперь отчётливо видна слегка болезненная решимость. — Я никогда не перестану быть твоим другом. Любовь, это не антоним дружбы. Это просто ещё более близкие отношения, я в этом уверен. Папа всегда говорил, что самые лучшие отношения могут быть, только если со своим партнёром по-настоящему дружишь. Иначе никакого доверия не получится. Умути жалко улыбается. Сейчас бы чего покрепче вина. — Я знаю. Просто… просто даже в таких условиях люди расстаются, Сани. Вот о чём я говорю, понимаешь? Если мы расстанемся, я останусь без тебя, а я не смогу так. Сан хватается за голову. И звучит гулко, так глухо, что только теперь Умути понимает, что он пьян. — А если не расстанемся? — А если расстанемся? — У тебя нет ко мне совсем-совсем никаких чувств? Я тебе вот ни капельки не нравлюсь, ну, как мужчина? На этот вопрос Умути не хочет отвечать тоже. Молчит, кусая губы, жадно курит. Воздуха остаётся совсем мало. — Открой окно, пожалуйста. И когда Сан встаёт, чтобы выполнить просьбу, Умути едва слышно выговаривает ему в спину: — Есть. Сан оборачивается медленно-медленно, и глаза его расширяются с каждым мгновением всё сильнее. — Что? — Сам знаешь, что, кретин придурочный! Умути не плакал ни единого раза с шестнадцати лет. Ни единой слезинки себе не позволил. А сейчас, в прорвавшемся в лоджию ледяном воздухе, слёзы на щеках кажутся раскалёнными. — Я не умею в отношения! У меня никогда не было никого, ты же знаешь! А если я не справлюсь? Я даже не знаю, хочу ли я заниматься сексом в принципе! А если тебе станет скучно? Назад уже ничего не отмотать будет! А если ты разочаруешься? Что, если я окажусь ужасной пассией? Что тогда? Сан делает крохотный шаг, наклоняется и берёт лицо Умути в ладони, большими пальцами вытирает слёзы. — Ума, Умушка, милая, хорошая, родной мой, самый хороший мой мальчик, тихо, тшш, тихо, что за глупости лезут тебе в голову? Какая такая «ужасная»? ты чего выдумываешь? Боже, мы знакомы сто тысяч лет, мы оба знаем, чего друг от друга ждать. А с сексом разберёмся, до этого ещё далеко. — Но тебе он нужен. — Да, нужен. Но не так, чтобы из-за этого лишать себя счастья быть с тобой. Я ни с кем не спал уже год, потому что у меня ты в сердце. И что? Жив же. Слёзы никак нне перестают. — Ты идиот? Ты идиот. Как ты можешь вот так рисковать тем, что у нас есть? И Сан говорит то, что Умути никак не хотел слышать, потому что против этого нет никаких аргументов: — А как я могу отказаться от того, чтобы быть счастливым? Чтобы делать счастливым тебя? Я смогу, Мути, я точно знаю. Я справлюсь. — Идиот. — Не обзывайся. — Буду. — Хорошо, обзывайся. У тебя… у тебя правда что-то ко мне есть? Умути кое-как пытается успокоиться, но получается из рук вон плохо. — Не хочу отвечать. — Я не заслужил? Нечестный, жестокий приём. Но справедливый. — Я не разобралась, что именно. Но оно есть. Я не разрешала себе об этом думать. Сан вздыхает, снова садится на корточки, обнимает за коленки, и вдруг становится Взрослым и Сильным, тем, кто не перекладывает ответственность на любимого человека. — Тебе хорошо со мной? — Всегда. — Я смешно шучу? — Да, — невольно улыбка трогает губы. — Ты мне доверяешь? — Конечно. — Я надежный? — Самый. — Симпатичный? — Красивущий. — Ты со мной в безопасности. — Как дома, Сани. Всегда. Ты — тоже мой Дом. — Тогда, — говорит Сан, в котором вдруг просыпается надежда такой мощи, что сейчас он мог бы землю вверх дном перевернуть, будь она плоской. — Тогда, принцесса, закрой, пожалуйста, глаза. Вот так, да. И представь… просто представь, что я тебя поцеловал. Я не буду этого делать, пока ты не захочешь. Но просто вообрази. Что ты чувствуешь? Умути честно закрывает глаза и честно представляет. И всхлипывает, размазывает слёзы по щекам обеими ладонями. — Смущение. Страх. Я никогда не целовалась и не представляю, как это делать. Сан знал, что у Умути не было отношений, но что их не было настолько, почему-то, не представлял. И сейчас эта новость отзывается в груди таким трепетом, что становится трудно дышать. — А если… Если я научу? — Я боюсь тебя потерять. Ты слишком для меня важен. — Не хочешь целоваться? — Хочу. Сан вздрагивает всем телом. Сейчас он вот в такусеньком шажочке от своей заветной мечты, и так страшно испортить, спугнуть. — Можно? — Нет. Другого он и не ожидал, если честно. — Пошли в дом, холодно. Иди на ручки? И Умути, сам не зная, почему, разбитый, встревоженный, ошарашенный, просто протягивает руки вперёд, даёт себя подхватить, как малыша, ногами держится за пояс, прячет нос в изгибе плеча, прижавшись всем телом. В квартире тепло и пахнет кофе. Бёль подбегает и вопросительно мурчит, чувствуя напряжение любимых людей. — Всё хорошо, малышка, всё будет хорошо. Умочка немного напугана, но я смогу её успокоить. Ты же поможешь? Умути ничего уже не понимает. На руках у Сана хорошо-хорошо и безопасно. Кажется, он садится на всё тот же диван, не отпуская, осторожно гладит по чуть влажным волосам, успокаивая. Бёль вьётся рядом, кое-как втискивается между ними и тихо мяукает. — Слышишь, милая? Моя дочь говорит, что всё будет хорошо. Одновременно со всхлипом Умути смеётся. — Кошке можно верить. — А мне? — И тебе. — Ума, ничего мы не расстанемся. Вот ещё. Я обещаю, я всё сделаю. — Мы и не встречаемся, чтобы расставаться. — Верно, я же не предлагал. Но… Ум, что мне делать? Дать передышку? Поцеловать? Предложить встречаться? Воды налить? Умути хочется сказать «отмотай время назад и ничего не говори», но это было бы слишком жестоко. А ещё, это было бы неправдой. — Передышку. — Отпустить? — Нет. Умути чувствует себя так странно, впервые сидя на руках у мужчины, впервые пережив такой откровенный разговор, впервые столкнувшись с собственными чувствами. Которые теперь уже разворачиваются в полный рост, яркие и чёткие. Да, они появились не сразу. Но постепенно, день за днём, своей заботой, вниманием, всепоглощающим принятием, шутками и уважением, Сан забирал себе всё больше и больше места в сердце, пока не обосновался в нём, как единственный мужчина в жизни. — Ладно, — говорит Умути, переведя дух, собравшись с мыслями, набравшись смелости и уняв слёзы. — М? Бёль так сладко и умиротворяюще греет живот своим тёплым боком, что и нервы как-то расслабляются.- Я знаю, как ты любишь Семью, — тоже почти спокойно говорит Сан, всё так же перебирая алые волосы. — Я знаю, что мы никогда не будем жить вместе, но мне это тоже подходит. Нас не убьёт быт, мы не будем ссориться из-за моих разбросанных носков и твоих волос в сливе. Я знаю, что тебе иногда нужно побыть одной, чтобы пошить и просто помолчать. Мне тоже нужно личное время и пространство. Я знаю, что иногда тебе очень трудно из-за своего тела, и я уже научился тебя правильно поддерживать в этом. Я дорожу твоей Семьёй и неплохо с ними лажу, даже с Хару, который вечно пытается тебя защитить от всего на свете. Ум. Я прекрасно понимаю, на что иду и чего жду. Я не испорчу твою жизнь, не ограничу твою свободу, и ты, я знаю точно, не ограничишь мою. Просто мы… можем стать ещё ближе, что ли… И, понимаешь… — Ну хватит болтать! — Умути поднимает голову и кое-как улыбается. — Мёртвого заговоришь. Господи, Чхве Сан, ты невыносим, честное слово. И именно это я в тебе так сильно люблю. — Любишь? — Поцелуй. Их первый поцелуй получается робким, как у школьников, и нежным-нежным, осторожным и неторопливым. Сан не напирает, не настаивает, только показывает, как бывает, когда целуешь того, кто любим. И Умути это чувствует. Чувствует себя самым любимым, самой любимой, долгожданной, вымечтанной, заветной. Чувствует себя в полной безопасности и на своём, наконец-то, правильном месте. И ужасно, ужасно смущается. Бёль оказывается не слишком довольна сокращением своего пространства, выбирается с нагретого места и возмущённо мяукает на своих людей. Дураки, мол, лишь бы тискаться, совсем забыли про кошечку. И Умути смеётся, глядя на неё. — Прости, маленькая, прости, не хотела тебя сгонять. — Давай встречаться? — спрашивает Сан, и весь замирает. Умути молчит, глядя в сторону, отчаянно пытается отогнать свои страхи, зачем-то снова и снова взвешивает все «за» и «против», хотя в сердце уже принял решение. И только кивает. Просто кивает и коротко, неумело, трогательно и нелепо целует сам. Снег за окном, кажется, скоро заметёт весь город. Укроет пушистым одеялом, оставив в квартире только тишину, тепло, мурчание кошки и одну большую любовь. Одну на двоих. OWARI