Страх

      «Любовь можно перепутать со страхом», — так говорила ему мать, поглаживая непослушные вихры и бросая настороженные взгляды на дверь в комнату. Он запомнил эти слова надолго.       И сейчас, прижатый к стене чужим массивным телом, с дулом у солнечного сплетения и крепкой хваткой на горле, он вдруг понял, что именно она имела в виду.       Сердце билось как одурелое — глухо, яростно, толчками выбивая воздух из лёгких. Оно колотилось о рёбра, стремясь вырваться наружу, сбивая дыхание, путая мысли.       Он растянул губы в лёгкой, почти ласковой улыбке — той самой, с какой обычно смотрят на безнадёжно больных, и сглотнул ставшую вязкой слюну, когда пальцы на шее сжались сильнее. Он мог бы вырваться. Мог бы ударить, ввязаться в драку, в крайнем случае — убить незваного гостя.       Но колени дрожали слишком заметно.       А зеленый глаза вторженца слишком безумно сверкали в полумраке прихожей.       И то ли это был страх, то ли что-то сломанное внутри него самого, то ли просто слишком долгое одиночество — но он знал имя человека перед собой. И это знание не приносило ни малейшего облегчения.       — И долго мы будем играть в молчанку? — он наклонил голову набок, насколько позволяла хватка на горле, растянул улыбку чуть шире. Голос звучал тихо, ровно, без дрожи — словно не его уже какое-то время прижимали к стене, тыкая оружием куда придётся.       Они стояли так уже несколько секунд в полной тишине посреди коридора: один — отходя от явно тяжёлого дня, другой — от шока.       — Смеёшься? — пистолет вжался сильнее, почти до боли. Убийца подался вперёд, оскалив неровные, притупившиеся зубы. Рыкнул, ведя дулом выше, задирая полурасстёгнутую рубашку, не заметив, как тело под ладонью напряглось.       Запугивание провалилось.       Об этом сказал рваный вдох, сорвавшийся сквозь стиснутые зубы.       — Не то чтобы… — неопределённо дёрнул рукой — и тут же сдавленно зашипел, когда пальцы на шее сомкнулись ещё сильнее.       Ответ, судя по всему, пришёлся не по вкусу.       Он вцепился ногтями в чужую руку, отчаянно пытаясь ослабить хватку, не заплакать, не потерять сознание. Темнота уже подбиралась к краям зрения, настойчиво намекая на одну простую истину:       доболтался.

***

      Металлическая дверь протяжно скрипнула и отворилась внутрь, явив взору мужчину. Тот смотрел прямо — сразу нашёл его взглядом и не отводил своего. Словно пытался прочесть мысли. Этот тяжёлый, цепкий взгляд мешал сосредоточиться.       Доктор едва заметно передёрнул плечами, сбрасывая с себя это ощущение, и вошёл внутрь, вкатывая тележку с инструментами. Он не доверял медсёстрам — те имели дурную привычку спотыкаться. Поэтому всё предпочитал делать сам, закрывая за собой дверь ногой.       — Готовы? — голос был сухой, прохладный. Безразличный. Ответа не последовало. Пациент лишь дёрнулся, забыв о наличии смирительной рубашки. Хотя как о ней забыть, если ткань стягивает тело, впивается в кожу и ремнём давит на горло, мешая глотать? — Сегодня мы с вами закончим раньше.       Врач кивнул сам себе, остановился в метре от привязанного мужчины, оставив тележку позади. Окинул его холодным взглядом, выбирая место, и отвернулся. Точными движениями наполнил шприц.       — Сколько? — мужчина криво ухмыльнулся, откидываясь на спинку неудобного стула. Металлические элементы болезненно вдавились в лопатки, но он не подал виду. — Сегодня много?       Доктор не ответил сразу. Он посмотрел на шкалу, проверил пузырёк, постучал ногтем по пластику. Слегка надавил на поршень, выпуская воздух, и тряхнул шприц, наблюдая, как капля препарата скатывается по игле. Рабочие движения. Уже привычные.       — Достаточно, — сказал он и обернулся, наклоняясь слишком близко. В глаза он не смотрел. Принцип. Или, возможно, просто не хотел видеть эту зелень. — Постарайтесь не дёргаться.       Он осторожно ослабил ремень на шее, позволяя пациенту вдохнуть, отогнул воротник. Свободной рукой запустил пальцы в густые волосы, сжал у корней и чуть оттянул голову в сторону — для удобства.       — Даже не обработаешь? — из горла вырвался надменный смешок. Кадык дёрнулся, вена сместилась, и врач неодобрительно поджал губы. Почти нарочито медленно он ввёл иглу, заставив пациента снова дёрнуться и выругаться сквозь зубы. — Можно было в руку.       Доктор не отреагировал. Медленно ввёл препарат, так, будто происходящее не имело значения. Задержал иглу в шее чуть дольше положенного и отстранился, отходя на шаг. Отложил инструмент, смочил вату спиртом и прижал к месту укола, вызвав болезненное шипение.       — Ты сегодня побреешься? — неожиданный вопрос всё же заставил посмотреть в глаза. Доктор приподнял бровь. — Или так и будешь ходить… неаккуратным?       — Это не имеет значения, — Он выпрямился, стёр ватой каплю крови и бросил её на поднос. Развернулся, быстро черкнул что-то в раскрытой карте. Почерк был ровный, разборчивый — совсем не медицинский. Он фиксировал всё, вплоть до вопросов, откладывая разбор на потом. — Скоро подействует.       И правда. Ремень словно снова затянулся, сдавливая горло. Дыхание сбилось. Препарат входил в силу: зрение мутнело, сознание заволакивало дымкой. Доктор взглянул на него ещё раз, скользнул взглядом по обмякшему телу — и отвернулся, поправляя халат.       Жалкий.       Мысль была мимолётной. Почти незаметной. Он вышел, аккуратно прикрыв дверь. На сегодня у него ещё была работа.

***

      Сознание возвращалось неохотно, рывками. Будто кто-то сверху раздумывал: оставить всё так — или продолжить. Сначала был звук. Глухой, монотонный, как жужжание старого холодильника. Он перерос в мерзкий писк — и резко оборвался.       Он медленно открыл глаза. Вернее, попытался. Тёплый свет ударил в лицо, и он тут же зажмурился обратно.       Плечи тянуло вниз. Руки были заведены за спину в неудобном положении, запястья ныли от туго затянутой верёвки: она стягивала грудь, мешая вдохнуть глубоко. Он рванулся вперёд — и по инерции его откинуло назад. Спинка стула больно ударила по позвоночнику.       Ничего.       Он с трудом сглотнул.       — Очнулся, — голос прозвучал сбоку. Холодная констатация факта, лениво растянутая, почти напевная.       Доктор вновь открыл глаза. Свет бил прямо в лицо, заставляя щуриться, превращая всё впереди в расплывчатое пятно. На фоне окна выделялся тёмный силуэт. Он сидел небрежно — на подлокотнике кресла, закинув ногу на ногу. Голый торс. Расслабленная поза. В его старой квартирке он выглядел неуместно.       Он моргнул.       Очертания стали резче, сложились в знакомый пазл: плечи, шея, линия подбородка. Он и правда почти не изменился.       Неприятная дрожь прошла по телу — мелкая, липкая, до отвращения живая. Он подавил желание передёрнуть плечами. Смотрел снизу вверх, чувствуя, как в горле собирается колючий ком. Сжал челюсти, заставляя дыхание выровняться.       — Теперь ты меня боишься? — убийца чуть склонил голову набок. Совсем как тогда, в палате. — Помнится, раньше не боялся.       Он не ответил. Взгляд скользнул в сторону, лишь бы не снова в эти глаза. Он автоматически составлял план собственного дома: окно, стол, дверь за спиной. Выхода не было. Он знал это ещё до того, как всё зашло так далеко.       — Нет, — продолжил тот, не дожидаясь реакции. — Ты смотрел так, будто я даже не человек. Очередной биомусор в твоей практике.       Да. Он помнил.       Тогда не было страха. Только отвращение. Холодное, почти профессиональное. Связанное, ослабленное препаратами тело. Взгляд снизу вверх. Он никогда этого не скрывал.       — Ты даже не моргнул, — голос стал тише, а ком в горле доктора только сгустился. Сердце бешено гнало кровь, адреналин сбивал дыхание. Он отвёл взгляд. — Ты просто делал свою работу.       Доктор медленно вдохнул сквозь зубы.       — Я и сейчас её делаю, — короткий, сухой ответ. Голос не дрогнул — таким говорят на грани сдерживаемой истерики. Кончики пальцев заледенели.       Это была ложь.       Убийца засмеялся — слишком живо для этой сцены. Соскользнул с подлокотника, шагнул ближе. Теперь можно было почувствовать иррационально теплый запах его тела.       — Правда? — он наклонился, уперевшись руками в колени, с любопытством заглядывая в лицо. — Тогда ответь… ты теперь всегда так тщательно бреешься?       Взгляд скользнул по щеке, а следом путь повторили кончики пальцев. Доктор вздрогнул, дёрнулся в сторону. Его реакция доставила тому почти физическое удовольствие. Тело предательски отзывалось быстрее мыслей. Дрожь усилилась — не снаружи, где мышцы были натянуты до предела, а внутри. Сердце ухнуло куда-то вниз, в желудок. Его замутило. На глаза навернулись слёзы.       — Это не имеет значения, — голос всё ещё не дрожал. Он посмотрел ему в глаза. В зелени мелькнула вспышка бешенства. Лицо убийцы исказилось.       — У тебя всё не имеет значения, — почти выплюнул он. — Тогда тоже. Я кричал — а ты записывал. Я вырывался — а ты вводил шприц. Я смотрел на тебя, — палец больно ткнулся в грудь, — а ты отводил взгляд.       Он резко выпрямился. Сжал губы в тонкую линию. Этот взгляд пускал по позвоночнику ледяные мурашки, раззадоривал сердце и заставлял зрение плыть.       — Скажи хоть что-нибудь, — прошипел он. — Хоть раз скажи, что ты чувствуешь.       Доктор поднял взгляд. Сделал глубокий вдох. Слова вырвались сами собой, не подконтрольные желанию.       — Успокойся, — сказал он ровно, будто они всё ещё были в палате для буйных. — Это нерационально. Это и стало ошибкой.       Он взорвался. Дернулся как от выстрела и кинулся вперед, сжимая ладонь на тонкой шее. Точно также, как в коридоре, но тогда он лишь запугивал.       — Успокоиться? — из сжатого горла вырвался хрип. Он дёргался, пытаясь уменьшить давление. Хватка только усиливалась. Воздух заканчивался стремительно. Зелёные глаза не позволяли отвести взгляд. Лицо исказилось в ужасе. Первая слеза скатилась по щеке.       — О, док… я спокоен, — голос был мягким. Почти ласковым. Он чувствовал под пальцами бешеный пульс — ту самую вену, в которую доктор так любил делать инъекции. — Вот сейчас ты меня боишься.       Туман застилал сознание. Мысли рассыпались, не желая складываться во что-то цельное. Он просто хотел жить.       Хватка ослабла в последний момент. Воздух ворвался внутрь со свистом, разодрал горло почти в кровь, и он подался вперёд, повиснув на верёвках. Разразился болезненным, сухим кашлем, наблюдая, как слёзы падают на брюки. Тёплые пальцы коснулись подбородка, заставляя поднять лицо. Зелёные глаза светились бурлящими эмоциями, пока в глазах самого доктора металась паника. Уже не было смысла держать лицо. Оставалось только молиться, чтобы его оставили в живых.       — Теперь мы договоримся.       Фраза всё ещё висела в воздухе, когда он отстранился. Слишком спокойно. Затуманенный удушьем разум ещё не успел опомниться, как на периферии мелькнул блеск.       Нож.       Обычный кухонный нож, лежавший на спинке кресла. Он дёрнулся в страхе, когда лезвие прошло по верёвкам. Сначала — на запястьях. Затем — на груди. И последняя — на лодыжках. Волокна поддавались слишком легко, без сопротивления.       С сухим шорохом они падали на пол, но облегчения не приносили. Тело отозвалось глухой болью — мышцы затекли, руки не слушались, ноги ощутимо дрожали. Он едва успел сделать вдох.       Ладонь сомкнулась на шее и дёрнула в сторону. Пол ушёл из-под ног, ком подкатил к самому горлу. Пространство смазалось — его швырнули на кровать, словно бездушную вещь. Спина ударилась о матрас, тело подкинуло, остатки воздуха вышибло из лёгких. Он попытался отползти. Локти скользнули по простыне, ноги запутались. Тело было чужим — тяжёлым, неповоротливым. Оно не подчинялось приказам верещащего разума.       Вес навалился сверху, прогнул слишком твёрдый матрас.       Убийца опустился между его ног. Доктор инстинктивно выставил правую ногу, упёрся стопой ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, выиграть хотя бы каплю пространства. Руки судорожно перебирали простыню, ища опору.       Бесполезно.       Ногу перехватили легко. Дёрнули на себя, заставив вновь упасть на спину, и одним движением закинули на плечо, лишая опоры. Он попытался вырваться, но только глубже вдавился в кровать. Чужие намерения были слишком ясны.       Оскал прошёлся по нервам наждачкой.       Он лежал на спине. Правая нога — на плече убийцы, левая беспомощно скользила по простыне, сбивая её складки. Между ног — чужое тело, крадущее дыхание. Левая рука вскоре оказалась прижата над головой. Сильные пальцы сдавили запястье так, что пальцы онемели.       — Ты так мило сопротивляешься, — голос был почти спокойным. Почти заинтересованным.       Он задыхался. Паника перекрывала дыхание, сердце билось где-то в горле, в висках шумело. Он попытался что-то сказать, но язык присох к нёбу — вырвался лишь рваный вдох. Убийца наклонился ниже. Его лицо оказалось слишком близко — так, что он чувствовал ровное дыхание, видел каждое напряжённое движение губ.       Было страшно. Мысли путались, не в силах выстроиться в разумную цепочку, рвались и метались. Он свободной рукой царапнул по плечу, попытался оттолкнуть, но лишь скользнул вниз, вызвав смешок. Слёзы больше не задерживались.       — А в коридоре ты не сопротивлялся, — тихо добавил он, сбившись в дыхании. — Не верил?       Ногу с плеча отпустили — потому что больше не было нужды её держать. Доктор замахнулся, и тихий шлёпок пришёлся по щеке. Голову убийцы мотнуло, и в ту же секунду вторая рука оказалась рядом с первой.       Теперь он был зафиксирован полностью.       Никуда.       Пальцы скользнули под ворот рубашки, надавили на дёрнувшийся кадык — он тяжело сглотнул. Убийца не спешил. Ткань поддалась без сопротивления, пуговицы щёлкнули одна за другой, полы рубашки соскользнули на кровать, обнажая торс. Он вздрогнул всем телом, попытался вывернуться, но хватка только усилилась.       — Тише, — он говорил почти успокаивающе, как ребёнку, стирая ладонью остывшие слёзы. — Ты всё усложняешь.       Взгляд метался, цепляясь за потолок, за тени, за что угодно, лишь бы не в эти глаза. Тело дрожало, холод пробирался под спину. Он чувствовал это предательское несоответствие: страх был слишком сильным, реакция — слишком живой. Грубость слишком нужной.       Он сглотнул вязкую слюну и всхлипнул.       Выхода не было.       Ему не дали опомниться. Убийца навалился всем весом, буквально вжимая в матрас. Прижался пахом, коленями фиксируя позу под разведёнными ногами. Свести их уже не получалось — он был как на ладони. Руки всё ещё были прижаты над головой, на ноющих запястьях давно проступили синяки.       — Нет… — вырвалось хрипло, с отчаянным всхлипом.       Ответа не последовало.       Пальцы сжались на поясе брюк. Рванули вниз без церемоний. Ткань зашуршала, пуговица щёлкнула, молния противно скрипнула по нервам. Он забился с новой силой, вывернулся, попытался оттолкнуться ногами от кровати, но спина лишь бесполезно скользила по простыне.       — Перестань, — сорвалось почти неслышно с дрожащих губ. — Пожалуйста…       Его не слышали. Или слышали — и это только разогревало азарт в зелёных глазах.       Он словно распаковывал долгожданный подарок. Скользил взглядом по дрожащим мышцам, смакуя беспомощное выражение лица. Вес навалился сильнее, грудь прижалась к груди, воздух снова стал густым и редким. Он уткнулся носом в шею, глубоко втянул запах, провёл языком по выступившей венке и издал что-то низкое, звериное, заставив его заскулить.       Он вошёл резко. Без подготовки — одним слитным, жестоким движением.       Боль прошила вспышкой до кончиков пальцев. Крик вырвался сам — короткий, надломленный, тут же заглушённый ладонью, зажавшей рот. Он дёрнулся всем телом, сжал руки в кулаки, вонзая ногти в кожу собственных ладоней. Захныкал, откинув голову, чувствуя, как слёзы жгут щёки.       — Тише, — выдохнул он ласково, почти нежно, в самое ухо. Прикусил мочку, чуть оттянул. — Уже почти всё.       Но не было «всё».       Была болезненная пульсация, отдающаяся разрядами по ослабшему телу. Ноги напряглись, колени сжали чужие бёдра. Боль смешивалась с паникой, дыхание сбивалось, слёзы текли сами собой. Он уже не сопротивлялся — тело истратило последние силы.       Он не двигался. Давал время привыкнуть. Смотрел в глаза, считывая реакцию, выжидал. И боль начала отступать — непозволительно медленно, словно нехотя. Тогда последовал первый толчок.       Уже не такой острый, но вырвавший новый вскрик, заставивший захлебнуться вдохом. Голова безвольно упала набок, взгляд упёрся в пустоту. Дрожь не уходила — отзывалась на каждое движение, становившееся всё менее мучительным. Ноги подрагивали, но не опускались.       — Скоро станет легче, — хмыкнул он. Отпустил запястья, выпрямился лишь затем, чтобы удобнее перехватить бёдра. — Ты же потерпишь, док?       Он сорвался. Толчки стали резче, глубже, выбивали воздух, подкидывали тело. Хрипы постепенно сменялись сбивчивыми вздохами.       И в какой-то момент звук изменился.       Вдохи стали глубже, выдохи — тише. Боль отступила окончательно, уступив место чему-то пугающе тёплому. Неправильному. Это чувство разрасталось, отзывалось пульсацией, искажало дыхание, вплетало в него голос — чужой, неузнаваемый. Тихие стоны постепенно заполнили комнату, разум отключился, оставляя лишь зыбкое, нарастающее удовольствие.       Оно проходило сквозь тело. Щупальцами тянулось от паха, оплетало горло, и безвольные до этого руки шевельнулись. Они сползли вниз, закрыли лицо в попытке заглушить порочное, но это лишь заставило его ускориться.       Тело дрожало. Оно не слушалось. Оно поддавалось каждому движению: обнимало мучителя за шею, притягивало ближе, упиралось лицом в плечо, пряча взгляд и вдыхая пьянящий, тёплый запах. Он кусал губы, кусал чужую кожу и скулил на каждом толчке, впиваясь ногтями в лопатки, оставляя красные борозды.       — Вот видишь, стало ведь легче, да? — убийца шептал на ухо, покрывая поцелуями лицо, постепенно замедляясь, делая движения долгими, тягучими, такими, от которых перехватывает дыхание, а разум плавится. — Ведь теперь всё правильно, верно?       Он не ответил — захлебнулся очередным громким стоном. Откинул голову назад, встал на лопатки. Тело натянулось, конечности прошила крупная дрожь, а после он обмяк, прикрывая глаза.       Да.       Правильно.