Незнакомцы

Приближается срок сдачи — приближается нервный срыв. Чем ближе срок сдачи, тем более раздражительным становится Сюн. Огрызается больше, ест и спит меньше и всё чаще бьётся головой об деревянный письменный стол. Огрызается он ненарочно, остальное делает из вредности. И почему-то до события, которое проще просто назвать «Мио», Сюну справляться с этим было как-то полегче. Потому что Эри, Судзу и тётушка как сожители — это одно, а Мио — это беда. Ведь, если приближается срок сдачи, значит, что нарастают беспокойство и тревога Тибаны, которые Сюну, вот честно, сейчас вообще не нужны. Приятно, конечно, когда Мио ходит в магазин для него, когда нарезает фрукты и ставит на стол рядом, когда тихонько, проходя мимо, заглядывает через плечо, узнать, как там у его любимого дела. Но Сюн по большей части осознает это только через неделю после сдачи рукописи, когда отошёл от работы и больше не чувствует себя, как неработающая печатная машинка. И вот сейчас, за два дня до дедлайна, с вечно снующим рядом Мио с его беспокойством и душащей заботой Сюн разрывается: он чувствует себя то ли неблагодарной тварью, то ли жертвой. .... Больше, наверно, всё-таки первое. Пара нелепых слов, которые Сюн тут же забыл, как только проговорил, и в него уже прилетела пустая банка из-под какой-то газировки, а сзади послышался звук резко задёргивающейся шторки. А Сюн только что вынырнул из собственных записей и ничего не понял. Удар подействовал даже как-то бодраще и вовсе не больно. Что он там опять сдуру ляпнул?.. Хасимото глубоко вздохнул, опираясь лбом на собственную ладонь и прикрывая глаза. Голова была словно кирпич. Тяжёлая и несоображающая. Что писать, как писать — да чёрт его знает. Ещё и Мио надулся. А скорее всего даже сильно обиделся, ведь кидается он обычно только в предкрайнем случае (в крайнем — плачет). Однако среди бардака из слов и предложений в голове Сюна была одна чёткая мысль: „Так не пойдёт. Надо извиниться. Завтра, когда посплю чуток”. Но он не спал, и к следующему утру рукопись была с горем пополам закончена и отправлена. Дома Сюн, даже не переодеваясь, рухнул на футон и уснул. С Мио они не поговорили. Проснулся Сюн ближе к ночи. Рядом с футоном стоял будильник Мио, и он с тихим стоном переполз на его сторону, чтобы глянуть время. Без двадцати одиннадцать. Вдруг он неожиданно почувствовал запах. От постельного белья и от футона, на котором спал Тибана. Ненавязчивый, едва ощутимый, он накрыл его с головой, будто лёгкое одеяло. Запах Мио. Сюн снова глянул на часы. На фонарь, видневшийся через бумажные двери. Где Мио? Хасимото сел, потягиваясь и тихо мыча. Обычно в такое время Тибана был уже дома. Может, ужинает? Он встал, зевая во весь рот, и вышел из их комнаты. Дошёл до кухни. Мио там не было. Тогда он в ванной. Ноги сами понесли Сюна туда. Сам того не осознавая, сейчас он хотел увидеть Мио, его лицо, его глаза. Потому что соскучился. И после, казалось, бесконечного созерцания бумаги, ручек, стола и стены, Мио — это самое лучшее и самое желанное для Сюна зрелище. Но в ванной его тоже не оказалось. Как и во всём доме. „Гуляет, наверное”, — подумал писатель. Сонливость, липшая к нему, как репейник, прошла, когда он вышел на улицу. Ночной ветер ударил в лицо, взъерошил немытые волосы. Лёгкие заполнились свежим воздухом, закружилась голова. Сюн надел обувь и вышел. Ощущалось как небольшое перерождение. Он обошёл дом снаружи, проверил своё рабочее место, задний двор. Нашёл только котов. Не думая, что делает, Хасимото пошёл дальше, решив дойти до кафе. Там свет уже не горел. Странное сосущее чувство пустоты расползлось где-то в животе. Не голод, хотя он не ел весь день — что-то другое. Где же Мио? Может, он шёл домой другой дорогой, и они разминулись? Сюн забыл свой мобильный дома, хотя вряд ли Тибана бы взял свой и ответил. Куда он мог пойти в такой час? Машина вроде была на месте, так что не в горы же... Кто его знает. Мио не маленький разумеется... Но почему-то Сюну было неспокойно. Но он сейчас не в состоянии искать его, поэтому лучше отправится домой и дождаться там. И перед этим просто на всякий случай пройтись вдоль дороги. Сюн повернул за угол, выходя на неширокую тропинку, и увидел. Темная макушка в свете фонаря. На скамье, окружённой цветами. Сам того не осознавая, Хасимото слегка ускорил шаг. Насколько хватало сил. Почему-то про скамейку он не подумал. Приблизившись, он убедился, что узнал Тибану. Тот сидел, не отрываясь наблюдая, как чёрные волны бьются о берег. Сюн опёрся локтями о спинку скамьи и хотел сказать „привет”, но из горла вышло только хриплое и тихое „..ет”. Мио повернул на него голову с ещё более тихим «а?» Писатель прокашлялся в кулак и повторил: — ...привет. — Привет... — как-то неуверенно ответил Мио, двигаясь чуть в сторону на скамейке, чтобы лучше смотреть на Сюна. — Выспался? — добавил тихо, убирая прядь распущенных волос себе за ухо. — Ага, — на выдохе произнёс Хасимото, укладывая голову на руки и прикрывая глаза. — Так ты приходил? Чего не разбудил? — спросил он, снова зевая и пряча зевок в сгибе локтя. Мио начал: «Я...», — но замолчал. Сюн продолжил: — Ты чего здесь сидишь вообще? Я тебя потерял. — Да я так... Просто. Сюн скептически вскинул брови, обошёл скамейку и сел рядом. Пустота внутри осталась, но теперь ощущалась как-то более сносно. Он откинулся назад на скамейку, тяжко вздыхая. — Твоё «просто» меня напрягает, — прямо сказал он. И вроде ничего такого ведь в этой фразе не было, но всё равно... Он не знал, что от Мио ожидать. Не знал, что ему сказать. Сюн не знал Мио. Любил, правда любил, любил так сильно, как сам не знал, что умеет, но... не знал. Не знал, что ему нужно и как это дать. Хасимото склонил голову на бок, смотря на своего парня. Какой же он у него красивый... И какой печальный. Тот посмотрел в ответ. В глазах его, тоже уставших, всё ещё была обида. — Просто решил не мешать, — в конце концов сказал он, отводя взгляд и снова смотря в море. Голос его был тихий и напряжённый. Сюн открыл рот, но закрыл. Неловко-то как... Даже стыдно. За себя. Мио ведь заботится. Искренне любит, переживает. И самого писателя понять можно, — он занят работой, — но от этого лучше не становится. Почему-то только хуже. Ведь Сюн в общем-то сам виноват. Никогда такого не было и вот опять: оказывается над рукописью надо работать всё отведённое время, а не последнюю неделю. И Мио, наверное, тоже устал от этого. От всего. Но всё равно был рядом, когда Сюн, сам того не понимая, в нём нуждался. Мио замечательный. А Сюн — идиот. И чем дольше он сейчас молчит, утопая в самоунижении, тем больше они отдаляются друг от друга. Он и так молчал слишком долго. Всё тело было как ватное. Но Хасимото аккуратно поднял руку, к которой будто гирю привязали, и двумя пальцами "зашагал" к ладони Мио. — Эй... — позвал тихо, — Мио... Имя вышло так нежно и мягко, что Сюн не узнал собственный голос. Пальцами дошёл до руки Тибаны, аккуратно взял. Холодная. — Ты всё ещё злишься? — спросил, внимательно разглядывая юношу в профиль. Ветер взъерошил их волосы, и лицо Мио пропало за тёмными вихрами. Он кивнул, всё ещё несмотря на него. Шмыгнул носом. У Сюна сердце разбилось. Неужели заплачет? Хотя бы позволяет себя трогать — уже что-то. Но вдруг передумает? Отдалится совсем? Уйдёт? Что ожидать? Что сделать? Он будто... не знает его вовсе. Мио снова шмыгнул носом. Посмотрел вниз на свои колени. Будто стал меньше. Тело до сих пор не слушалось. Но Сюн заставил себя шевелиться: придвинулся и упёрся лбом Тибане в плечо. Тоже холодное. — ...Прости что рявкнул. Слова во рту ощущались как чьи-то волосы. Хасимото запихнул это ощущение куда подальше и тихо добавил: — Я... не это имел в виду. Он аккуратно перехватил руку любимого, переплетая их пальцы в замок. У Мио ладонь была немного больше, чем его собственная. На коже куча ранок и царапин. От игр с котами, скорее всего... Нарочно они редко кого грызут, но без когтей играть не умеют. Тибана молчал. Но не отталкивал. Сюн положил голову ему на плечо, чувствуя, как его лицо щекотят кончики чужих волос. Мио весь холодный... сколько он здесь сидит? Час? Два? Весь день? Сюн даже не уверен, что он сегодня был на подработке... — Пойдём домой, м? — тихо предложил Сюн, большим пальцем поглаживая царапину на руке любимого. — Замёрз же... — Иди без меня, — отрезал Мио, выпутывая свои пальцы из хватки писателя и пряча руку в карман штанов. — Попозже приду. Сюн тяжело вздохнул. Не получилось. — Ты ведь даже не ужинал ещё... — пробормотал он, поудобнее устраивая голову на чужом плече. — А тётушка кари приготовила... Он это увидел, когда зашёл на кухню. Мио молчал. Они сидели молча ещё какое-то время... Сюн изо всех сил пытался сообразить, как же извиниться. Голова не работала. Снова составлять предложения, вкладывать в них смысл, подводить к действию, только не персонажей, а самого себя — как он устал от этого. Но молчать нельзя. — Мио... Сюн соскользнул со скамейки, присев на корточки перед ним, и снова аккуратно взял его руку. — ...пошли домой. Поужинаем? — Сказал же: иди без меня! — Тибана повысил голос, отталкивая свою руку и отворачиваясь совсем. Он поджал ноги к груди и спрятал голову между колен. — Потом приду... Сюн поник ещё сильнее. Вздохнул, сложив руки на собственных коленях. — Слушай... Я вёл себя, как козёл, знаю, но это не повод сидеть здесь, пока не превратишься в ледышку, — сказал он, с досадой смотря вверх на Тибану. — Пошли домой? Там обижайся дальше... Не могу же я без тебя уйти. Мио как-то то ли хмыкнул, то ли опять шмыгнул. Поднёс руку к лицу, что-то вытер. — Ну прости... Я так сильно тебя обидел? — пробормотал Сюн, склонив голову в бок. — А сам как думаешь?! — сказал Тибана, убрав руки от лица и уставившись на писателя полными слёз глазами. Он набрал в грудь воздуха, хотел было что-то сказать, но... вздрогнул и тихо заплакал, снова закрыв лицо руками. — Мио... — имя сорвалось с губ само собой. Сюн придвинулся чуть ближе, коленями опираясь о землю, и положил ладони на бёдра Тибаны. — Прости... Пожалуйста. — Да уйди ты! — всхлипнул Мио, отворачиваясь, но всё равно не вырываясь дальше. — Сам же сказал вчера, что я тебя достал! Ну так и дуй домой без меня! Сюн окаменел. — Что? — Что!? — ответил Мио, сам поворачивая голову к Хасимоте и гневно сверля его взглядом. — Я что сказал? — Ты прикалываешься!? Мио выверернулся из его рук, вскочил и затараторил: — Ты мне вчера сказал „да ты достал уже, поди прочь”, а теперь ещё в этом сомневаешься!? Сюн ошалело хлопал глазами, смотря вверх на Мио, который нависал над ним, как грозовая туча. Смотреть редактору в лицо менее страшно, чем на его любимого сейчас... Вот что он тогда ляпнул. — Ну ты придурок! — лопнул Мио, щлёпнув Сюна по щеке. Опять небольно, даже как-то отрезвляюще. Голова его безвольно мотнулась в сторону и встала на место. Он рефлекторно потрогал пальцами щёку, глядя, как Мио уходит прочь в направлении дома, пиная каждый камушек на своём пути. Кошмарище. Немного погодя, Сюн отправился следом, всё ещё прибывая в каком-то отрешённом состоянии. Как он мог такое сказать? Даже не это главное — как теперь перед Мио объясниться и извиниться? Следующие часа полтора были как в тумане. Сюн дошёл до дома, поужинал. Прибрал своё рабочее место. Когда Мио вышел из ванной — пошёл мыться сам и только там, наконец, пришёл в себя. Тяжёлые мысли снова ударили в прояснившуюся голову. Что сделать, чтобы Мио его простил? Простит ли вообще? Опять, наверное, сейчас слёзы льёт под одеялом... Такой ранимый. Чувствительный. Сильный, но хрупкий. Значит, надо с ним нежнее... Как самому Сюну всегда и хотелось, но внутренние сомнения и стеснение всегда отдаляли его от любимого. Или кому-то пора просто перестать оправдываться. Он вышел из ванной, причесав рукой всё ещё влажные после купания волосы, и вернулся в их комнату. Мио тихо плакал, спрятавшись под одеялом. Сюн едва слышно вздохнул, снова убирая волосы назад, и аккуратно лёг рядом на свой футон, перед этим придвинув его ближе к футону Тибаны. — Эй, Мио... — тихо позвал он, подкладывая подушку себе под голову. — Давай поговорим? Его рука осторожно дотронулась до одеяла, нащупав его плечо, и мягко стянула ткань вниз, открывая вид на чужой затылок и шею. — О чём? — буркнул тот, не поворачиваясь. — О том, — на выдохе ответил писатель, — какой я придурок. И что я могу сделать, чтобы ты простил меня. Короткими ногтями он мягко провёл между лопаток Мио. Тот заметно поёжился, но не отстранился. — Не знаю, — ворчиливо ответил Тибана, вслипывая и рукой вытирая глаза. Сюн приподнялся на локте и положил голову на кулак. — Тогда давай думать... — устало вздохнул он, не осознавая, что голос его стал немного нежнее. Свободной рукой он погладил чужое плечо. — Прости меня? Прости, пожалуйста? Мио опять как-то то ли хмыкнул, то ли всхлипнул. — Ну, не плачь... — тихо проговорил Хасимото. — Прости меня. Я... честно, я даже не понял тогда, что сказал. — Мио не реагировал — тупо пялился перед собой, тихо шмыгая. Писатель вздохнул опять и продолжил: — прости, что я тебе резко отвечаю и грублю... Мне жаль. Правда... Ты слушаешь? Опять хмык-всхлип. Приняв это за «да», Сюн заговорил дальше: — ... я не хочу видеть, как ты плачешь, — он аккуратно погладил Мио по боку, — не хочу быть причиной твоих слёз. Поэтому скажи, что мне сделать для тебя сейчас, мой милый? Последнее вырвалось как-то само собой. Сюн замер, не веря собственным... ничему своему не веря. Мио глянул, наконец, на него, потом перевернулся на спину. Вытер глаза, смахнул назад прилипшие к лицу волосы. Он молчал, всё ещё глядя в сторону, но взгляд его был менее напряжённый. Чтобы прервать затянувшуюся тишину, Сюн спросил первое, что пришло в голову. Пальцы его нежно пробежали по чужому плечу. — Ты ужинал? Тибана тихо промычал «мгм». — Молодец, — ответил писатель, устраиваясь рядом. Он нашёл руку Мио под одеялом и аккуратно взял в свою. Ладонь его любимого была теплее: хотя бы согрелся. — Сильно злишься? Мио снова издал короткое «мгм», но звучало оно менее зло и более просто обиженно. Сюн воспринял это как более-менее хороший знак... — ...я устал. Давай спать, — сказал Тибана хрипловатым шёпотом. Он повернулся на бок, отворачиваясь, укрылся своим одеялом и закрыл глаза. Но его руку не отпустил. Сюн кивнул сам себе, промямлив тихое виноватое „ага”, и забрался под собственное одеяло. Он поёрзал немного, устраиваясь, и придвинулся немного ближе, чтобы не слишком тянуть плечо парня назад. — Спокойной ночи, Мио, — сказал Сюн, мягко вздыхая. Помедлил немного и затем добавил: — ...я тебя люблю. И закрыл глаза. Почувствовал, как Мио перевернулся на спину и будто бы лёг чуть-чуть ближе. Затем услышал шёпот: — ...и я тебя, — тихий вздох, — но иногда ты не представляешь, как ты меня бесишь, — выдох. — Спокойной ночи. Они оба лежали в тишине. Мио успел уснуть. А Сюн лежал, рассматривая его очертания в темноте. „А ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю...” ...Очевидно Мио его сразу не простит. Но простит. Потому что Мио ему всё прощает. И от этого у Сюна что-то внутри сжимается, теплеет и болит.