Love is being stupid together

Наступил сезон плей-офф, и Илья растворился в нём с головой. Он уходил из дома засветло, возвращался затемно, и его тело, даже в редкие часы покоя, казалось, все еще двигалось с ледовой скоростью, а в глазах стоял отблеск искусственного света арены. Цель была кристально ясна и жгла изнутри: получить Кубок. Не просто как личный трофей, а как ключ. Ключ, который должен был вывести «Оттавских Кентавров» — вечных середняков, команду с потенциалом, но без победной привычки — на принципиально новый уровень. Весь город, затаив дыхание, следил за этим восхождением, а Илья чувствовал на своих плечах не только вес собственных амбиций, но и тихое, полное надежды дыхание целой хоккейной семьи. Первый этап плей-офф команда Ильи прошла на удивление уверенно. «Кентавры» не просто выиграли серию — они заявили о себе. Их игра была жёсткой, умной и невероятно сплоченной. Илья, как один из лидеров, светился на льду холодным, яростным огнём. Его имя не сходило с заголовков спортивных новостей. Но за каждым броском, за каждым результативным пасом стояла титаническая работа и пустота в личной жизни, которую он ощущал физически, как ломоту в мышцах после игры. Дома его ждали лишь короткие перебежки между выездами. Он заставал Алекса уже спящим и уходил, когда тот еще не просыпался. Их общение свелось к скупым видео-звонкам, где Алекс, прижимая к камере нового пластикового динозавра, рассказывал что-то очень быстро и очень важно, а Илья, сидя в полумраке гостиничного номера в чужом городе, слушал, пытаясь впитать каждое слово, каждый оттенок голоса. Шейн всегда был где-то на заднем плане — подавал сыну стакан молока, поправлял ему волосы, и его взгляд, встретившийся с Ильиным через экран, был красноречивее любых слов. В нём читалась и поддержка, и усталость, и глубокая, немного тревожная нежность. Однажды ночью, после особенно тяжёлой, но победной выездной игры, Илья не выдержал. Он не стал звонить по видео — было уже слишком поздно. Он просто отправил Шейну голосовое сообщение, и в его голосе, охрипшим от криков в раздевалке, не было победной эйфории — только сырая, неприкрытая усталость и тоска. «Я только что забил победную шайбу в овертайме, — прозвучал его шёпот в тишине спальни Шейна. — А единственное, о чём я могу думать… это о том, как Алекс вчера на видео-звонке неправильно произнес слово «палеонтолог». И как ты поправил его, и он повторил за тобой. И я… я там не был. Я пропускаю его. Каждый день». Ответ Шейна пришёл почти мгновенно, тоже голосовым сообщением, тихим и спокойным, как тёплое одеяло: «Ты там, где должен быть сейчас. И ты там для него — героем в майке с его номером на спине. Сегодня он не заснул, пока не дождался твоей шайбы в повторе. Когда увидел, как ты забиваешь, он вскочил и закричал: «Это мой папа!» Так что ты здесь.А слово «палеонтолог» мы с ним потренируем ещё раз, специально для тебя. Возвращайся к нам целым. И с Кубком. Мы верим». Илья переслушал это сообшение пять раз подряд, лёжа в полной темноте на чужой кровати. И тогда пустота внутри наполнилась не просто целью, а смыслом. Он бился не просто за металл и славу. Он бился за то, чтобы однажды поставить этот блестящий, тяжелый Кубок прямо перед своим сыном и сказать: «Вот. Папа это сделал для нас. Для нашей семьи». И увидеть в его глазах не просто восторг, а ту самую, непоколебимую гордость, ради которой стоило пропускать правильное произношение сложных слов. Следующую игру он начал с нечеловеческой яростью. Но это была ярость не разрушения, а созидания. Каждый его силовой приём, каждый стремительный проход, каждый жесткий, как сталь, бросок были посланием. Посланием семье, ждущей его дома. Посланием команде, что они могут больше. Посланием самому себе, что он выдержит. Выдержит ради того, чтобы, когда всё закончится, упасть в объятия Шейна и услышать сонное: «Папа Илья, ты молодец», от своего маленького, самого главного болельщика. Игра только начиналась, но битва за трофей обрела для Ильи новое, глубоко личное измерение. Кентавры в финале. Финишная прямая. Их ждал «Монреаль». Самый неприятный, самый личный противник. Для хоккейного мира — классическое противостояние в финале.Для Ильи Розанова — незаживающая рана, которую вот-вот сорвут. Десять лет игры против этой команды были для него сакральными. Это была война на льду, благородная и яростная. Но теперь всё исказилось. В той команде, за ту же сине-бело-красную форму, когда-то играл Шейн. Его Шейн. Лидер, капитан, душа того «Монреаля». А потом они вышвырнули его. Будто десятилетие верности, голевых передач, ночных разговоров с парнями в раздевалке и вытащенных из провала игр ничего не стоило. Но для Ильи ничего не было хорошо. Он не простил. Не мог. И сегодня «Монреаль» был не просто главным соперником «Кентавров». Он был личным врагом Ильи Розанова. Это был поединок за украденную честь того, кого он любил. Первые игры финальной серии стали не хоккеем, а окопной войной на льду. Силовые приёмы были жёстче, подкаты — опаснее, взгляды из-под визора — откровенно злыми. «Крысы», — мысленно шипел Илья, отскакивая от борта после очередного толчка. — «Благородные крысы». Он ловил на себе взгляды бывших товарищей Шейна — тех, кто промолчал тогда. И в его груди кипела черная, липкая ярость. Он рвался в драку не за шайбу, а за расправу. После второй игры, где Илья едва не заработал удаление за грубость, Шейн заговорил с ним. Не как болельщик, а как единственный человек, чье мнение для Ильи было законом. — Илья, — его голос был тихим, но в нём звучала сталь. Они стояли на кухне, за окном темнело. — Ты играешь так, будто хочешь сломаться. Ты видишь только их. А где шайба? Где игра? — Монреальские крысы достойны получить сполна, — проворчал Илья, сжимая кулак так, что кости побелели. Он не смотрел на мужа. — У меня с ними свои счеты. Старые. Шейн вздохнул. Он подошёл ближе, заставив Илью встретиться с ним взглядом. — Прошло так много времени, — сказал он мягко. — Ты мог бы их простить. Как простил я. В этих словах не было упрека. Была лишь усталость от старой боли и принятие. Но именно это принятие обожгло Илью сильнее злости. — Шейн, — его голос сорвался. Он взял лицо мужа в свои руки, прикоснулся лбом к его лбу, закрыв глаза. В этом жесте была и ярость, и отчаянная потребность в опоре. — Я успокоюсь… только когда этот Кубок будет в моих руках. Когда я смогу поднять его и посмотреть прямо на их трибуны. И они будут знать. Будут знать, за кого я его выиграл. Он говорил не о команде. Он говорил о нём. Шейн смотрел на него, и в его серых, обычно таких спокойных глазах, бушевала целая буря. Там была тревога — страх потерять его на льду из-за этой слепой ярости. Была грусть — оттого, что старые раны все еще кровоточат в его муже. Но больше всего там была бесконечная, непоколебимая вера. Он не стал спорить. Не стал уговаривать быть осторожнее — это было бесполезно. Вместо этого он обнял Илью. Крепко, по-мужски, похлопав по спине, но в этом объятии была вся сила их союза. — Дорогой мой, — прошептал Шейн ему прямо в ухо, и его голос дрогнул. — Я верю в тебя. Как никогда раньше. Но помни: ты должен вернуться ко мне. К нам. Целым. Победителем. Не мстителем, а победителем. В этих словах была вся суть. Шейн передавал ему не просто поддержку. Он передавал ему новый смысл. Не разрушать старого врага, а строить новую легенду. Для себя. Для команды. Для Алекса, который смотрел из дома. Для их общего будущего. Илья замер в его объятиях, вдыхая знакомый запах дома, стирального порошка и непоколебимой любви. Чёрная ярость внутри не исчезла, но её сдвинула, оттеснила другая сила — более холодная, более чёткая, более опасная. Не слепая месть, а холодная решимость. Он кивнул, всё ещё прижавшись лицом к плечу Шейна. — Я вернусь, — сказал он тихо, но уже твёрдо. — С Кубком. И когда на следующей игре вышел на лёд, его глаза горели уже не адским пламенем ярости, а холодным, полярным сиянием абсолютной концентрации. Он видел и синие формы «Монреаля», и старые обиды. Но поверх них он видел чёткий план, висящую на ладони шайбу и сияющую цель в конце пути. Он будет биться не для того, чтобы унизить. Он будет побеждать. Чтобы поднять тот тяжёлый, серебристый трофей и посвятить его тому, кто ждёт его дома. Тому, чье прощение было сильнее любой его ненависти. Счет в серии был 3:2 в пользу «Оттавы». Завтрашняя игра висела в воздухе тяжёлым, звёздным грузом: либо они выиграют дома и поднимут Кубок перед своими трибунами, либо им предстоит лететь в «Монреаль» и отбивать победу на чужом, враждебном льду. Третий вариант — проигрыш — Илья для себя не рассматривал. Его разум отказывался даже формировать эту мысль. Утренняя тренировка в этот день должна была пройти без Луки Хааса. После ухода Шейна из большого хоккея именно Лука, молодой и амбициозный, постепенно занял его позицию в звене. Но в последней игре жёсткий силовой приём о борт закончился для него травмой колена. Выбыл парень в самый неподходящий момент, когда его скорость и понимание игры были критически нужны. — Розанов, — тренер Вибе, с лицом, высеченным из гранита бессонными ночами, подошёл к Илье у раздевалки. — Ты заезжал к Луке вчера? Как он? — Грустит наш малыш, но жить будет, — Илья, не отрываясь, поправлял нагрудник, чувству familiar тяжесть заботы о парне. — Обещал смотреть трансляцию и орать на нас так, чтобы соседи вызывали полицию. Будет болеть. — Спасибо, что проведал, — Вибе крепко, по-деловому, сжал предплечье капитана. В его взгляде мелькнуло что-то сложное. — А у меня для тебя сюрприз или ты уже в курсе? — Какой ещё сюрприз? — Я вызвал пару ребят из резерва. Сегодня присоединятся к тренировке. Нужно срочно тестить новые комбинации. Ты что не следишь за анонсами клуба? Илья лишь пожал плечами, он не брал телефон с утра в руки, как только отвез Шейна и Алекса в дом Юны и Девида. Нужно было за день, буквально за несколько часов на льду, найти новую химию, поднять кого-то из второго звена, перекроить всё. Он так погрузился в эти расчёты, что даже не заметил, как оказался на льду. Лезвия коньков привычно врезались в лёд, тело на автомате выполняло разминочные упражнения вместе с остальными ребятами. Воздух арены, холодный и пахнущий металлом, был его второй стихией. — Рад за вас, — к нему плавно подкатил Трой с лицом, которое обычно выражало только сосредоточенную тупость, а сейчас светилось непонятной ухмылкой — Скажи вы с самого начала все распланировали? — Тебе, Трой, Харрис вытрахал все оставшиеся мозги? О чём ты? — Илья бросил на него раздражённый взгляд, продолжая работать ногами. — Друг, да ты просто фрик! — Трой рассмеялся, качнув головой. — Ладно, ладно, не буду. Просто… весь хоккейный мир уже гудит. Не думал, что вам снова удастся его завести. Илья замер на секунду, ледяная струйка пробежала по спине. Что за бред он несёт? «Завести»? О ком? Он ничего не успел спросить, потому что свисток тренера Вибе собрал всех у борта. Стратегическая часть прошла в привычном, напряжённом режиме. Вибе разбирал ошибки, строил новые схемы, его голос был жёстким и чётким. Илья впитывал, кивал, мысленно проигрывая свои ходы. — И наконец, — тренер захлопнул папку, — к нам сегодня подключается резерв. Как некоторые уже, возможно, прочитали в новостях от клуба, состав мы усиливаем. А вот и они. Илья, всё ещё обдумывая схему обороны, машинально поднял взгляд. Из туннеля на лёд выкатились двое молодых парней из фарм-клуба, их лица были напряжены от важности момента. А за ними… Время замедлилось. Звуки арены — свист, скрежет коньков, крики парней — отступили, превратившись в глухой, подводный гул. На лёд выезжал третий. Его движения были не резкими, а плавными, экономичными, будто он не покидал лёд ни на день. На нём была тренировочная форма «Кентавров» без номера, но осанка, манера держать клюшку, сам воздух вокруг него были абсолютно, неповторимо знакомы. Это был Шейн. Илья почувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя его коньки твёрдо стояли на льду. Кровь с шумом прилила к вискам, заглушая всё. Он не верил своим глазам. Это был мираж, галлюцинация от усталости и стресса. Рядом кто-то присвистнул. Тихо, почти благоговейно. Кто-то другой выдохнул: «Чёрт возьми…». Шейн, не глядя по сторонам, сделал несколько разгонечных кругов по своему краю, поймал шайбу на крюк и сделал несколько лёгких, почти небрежных перекидок с клюшки на клюшку. Движения были выверенными до миллиметра, мускульная память, не стёртая годами. Затем он подкатил к группе игроков. Его взгляд, спокойный и собранный, нашёл Илью. И задержался на нём всего на секунду — секунду, в которой промелькнула целая вселенная: понимание, вызов, тихое «соскучился». Тренер Вибе хлопнул в ладоши, разрывая натянутую, как струна, тишину. — Встречайте, парни. Шейн Холландер выходит из резерва и с сегодняшнего дня — с нами. Он займёт место Луки в первом звене, с Розановым. Всем ясно? Привыкайте друг к друку быстро. Времени нет. Начался хаос. Одни бросились к Шейну — хлопать по плечам, задавать вопросы. Другие в изумлении перешёптывались. Илья не двигался. Он был пригвождён к месту. Его мозг лихорадочно пытался сложить пазл. Резервный список. Действующий контракт. Переговоры, о которых он не знал. Смс от Вибе… О, Боже. То смс. «Поддерживаешь ли форму?» Это был не просто вопрос. Это был тест. Приглашение. К нему подкатил Трой, всё ещё ухмыляясь. — Вот о чём я говорил! Вы парни не можете без громких новостей! Илья проигнорировал его. Он пробился сквозь небольшую толпу игроков к Шейну. Тот как раз заканчивал короткий разговор с одним из защитников и обернулся. Их взгляды встретились вплотную. — Что… Что ты здесь…? Так вот что имела ввиду Фара — выдохнул Илья, и его голос прозвучал хрипло, чужим. — Кажется это была их общая идея с тренером, — спокойно ответил Шейн, но в уголках его глаз заплясали знакомые искорки. — Я как то обещал выйграть Кубок вместе. Тренер позвонил. Спросил, в порядке ли я. Сказал, что ты… что команде сейчас нужен не только твой гнев, но и чья-то голова. И немного старой магии. — Ты… Мог бы и не скрывать от меня! Да и тв весь сезон не играл!— это прозвучало не как обвинение, а как крик отчаяния. Илья боялся за него. Ужасно боялся. — Я тренировался, — просто сказал Шейн. Его взгляд стал твёрже. — Не каждый день. Но достаточно. Плюс упустить твою реакцию на все происходящее, я не мог. — Я с тобой сойду с ума — Я впервые поставил Илью Розанова в такое положение, — Шейн подъехал к Илье и прошептал. — Илья, я люблю тебя. Илья пробурчал тихо что- то на русском в ответ. —Я знаю их, Илья. «Монреаль». Я знаю, как они думают. И я знаю тебя. Ты не один. Он протянул руку и легонько ткнул клюшкой в щитки Ильи. — А теперь, капитан, — голос Шейна приобрёл знакомые, лидерские нотки, — у нас одна тренировка, чтобы вспомнить, как мы это делали. Или ты забыл? Илья смотрел на него. На этого человека, который променял свой покой, преодолел, наверное, тонны сомнений и страхов, чтобы встать сюда, рядом с ним, в самое пекло. Ярость к «Монреалю» внутри него ещё бушевала, но теперь к ней добавилось что-то новое. Не просто решимость. Громадная, всепоглощающая ответственность. И безумная, дикая гордость. Он медленно кивнул. Тренер Вибе объявил: — Так, сбор! Пятеркам на места! Работаем с новым центровым! Улыбка тронула губы Шейна. Он занял свою позицию в центре. И когда началась первая же учебная схватка, и шайба после нескольких пасов оказалась на его крюке, он сделал то, что делал тысячи раз: мгновенно оценил обстановку, отдал не глядя пас на ход Илье — идеально, в пяточек,— и тот, на полном ходу, вогнал шайбу в сетку. Ничего не изменилось. Всё изменилось. Теперь они снова были одним целым. Не только дома. Но и здесь, на льду. Завтра они будут биться вместе. ________________________________ На всё хоккейное сообщество обрушилась новость, которую ожидали только в своих мечтах самые верные фанаты: «Нападающий «Оттава Кентаврс», Шейн Холландер, Контракт игрока переходит из статуса статус Reserve List* в действующий контракт. Шейн примет участие в финальных матчах против Монреаля и заменить травмированного Луку Хааса» ____________________________ После тренировки раздевалка опустела, оставив после себя только запах пота, льда и антисептика. Илья, вопреки своей привычке собираться быстро и чётко, сегодня двигался медленно. Он сидел на лавке, вертя в руках клюшку, будто пытаясь нащупать невидимую трещину в этой новой, невероятной реальности. Шейн, уже переодетый в домашнюю одежду, наблюдал за ним. — Ты... обижаешься, что я тебе не сообщил? — нарушил тишину Шейн, его голос прозвучал осторожно, почти неуверенно в гулком пространстве. Илья медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было гнева, только глубокая, немного ошарашенная задумчивость. — Да нет, не злюсь, — наконец сказал он, откладывая клюшку. — Я как будто в самом странном, но счастливом сне. До сих пор жду, что проснусь дома, а ты будешь на кухне и скажешь, что мне всё показалось. Шейн слабо улыбнулся, подошёл и сел рядом, их плечи соприкоснулись. — Понимаю. Я и сам до сих пор не верю в происходящее. Фара намекала, что шанс может появиться, но что он материализуется прямо сейчас, в разгар финала... Это было за гранью любых ожиданий. Я был в резервном списке до конца сезона. После этого мой контракт аннулировали бы окончательно. Это был... последний шанс. — Шейн, — Илья вздохнул, откинув голову назад и уставившись в потолок. — Мы никогда это вслух не обсуждали, но я знал о статусе твоего контракта. Это хорошее предложение от клуба, мудрое. Хотел бы я целый год просто числиться в запасе, получать зарплату и ещё и словить весь куш в конце сезона. — Он повернул голову к Шейну, и в его глазах блеснула знакомая, озорная искра. — Шейн Холландер, в тебе слишком много бизнес-хватки твоей матери. — Мудак, — Шейн рассмеялся, коротко и с облегчением, и ударил его свернутым полотенцем по плечу. Но смех быстро стих. — Знаешь, как мне было сложно всё это скрывать? Особенно новости о возобновлении контракта. Каждый раз, когда ты звонил с выезда, измученный и злой... мне хотелось выложить всё. Но я боялся сглазить. Боялся, что если расскажу, всё рухнет. — Бедняжка, Шейн, — Илья пошутил, но голос его смягчился. Он придвинулся ближе. — Злой муж так сильно его накажет за такое хулиганство. — Роуз сказала, что ты будешь вести себя именно так, — тихо, больше самому себе, произнёс Шейн, глядя куда-то в пространство перед собой. Имя, сорвавшееся с его губ, подействовало на Илью как удар током. Он резко, почти рывком, развернулся к Шейну и прижал его к холодной кафельной стене раздевалки, уперев ладони по бокам от его головы. — Роуз была в курсе? — его голос прозвучал низко и напряженно. Вопрос повис в воздухе, и за ним проступило что-то большее, чем просто удивление. Старая, тихая ревность? Под его пристальным взглядом Шейн не опустил глаз. — И мама, и папа тоже, — тихо добавил он, и его слова прозвучали как признание. Он почувствовал, как напряжение в теле Ильи достигло пика, а затем — резкий спад. Голова Ильи тяжело упала ему на плечо. Всё его тело обмякло, будто из него выпустили воздух. Тишина снова наполнила раздевалку, но теперь она была другой — тяжелой, насыщенной невысказанным. — Почему? — прошептал Илья прямо в ткань его футболки, и его голос дрогнул. — Почему всем, кроме меня? Я что, ненадёжный? Я бы... я бы поддержал. Я бы помог. Шейн осторожно обнял его, одной рукой сжимая его затылок, другой проводя по напряжённой спине. — Именно поэтому, — сказал он так же тихо. — Потому что ты бы поддержал. Ты бы взвалил это на свои плечи, как ещё одну ношу. Ты бы нервничал за меня ещё больше, чем нервничал за команду. Ты бы... ты бы горел этим. А ты и так горел всем на свете. Тебе нужно было сосредоточиться на своей игре, на своей мести «Монреалю», на доведении этих парней до финала. — Шейн сделал паузу, выбирая слова. — Мне нужна была твоя ярость на льду чистой. Не разбавленной беспокойством за моё возможное возвращение. А Роуз... она просто сама догадалась. Мама с папой... они просто всегда первые знают, если я собираюсь надрать кому-то задницу или подписать контракт. Это не заговор против тебя. Это... попытка оградить тебя. Возможно, глупая. Илья молчал, прижавшись к нему, дыша ровно и глубоко, впитывая его слова и его тепло. Он чувствовал, как отступает первоначальный укол боли, уступая место пониманию и той самой, знакомой до боли ответственности, о которой говорил Шейн. — Я ненавижу, когда ты меня бережёшь, — наконец выдохнул он, но в его голосе уже не было обиды. — Я твой муж. Я должен быть твоей стеной. — Ты и есть моя стена, — Шейн прижался губами к его виску. — И сейчас эта стена получила мощнейшее усиление. Просто... прими это как тактический ход. Мы выигрываем Кубок. Все остальные разборки — после сирены. Договорились? Резкий, оглушительный звук, похожий на сирену хоккейной площадке раздался в раздевалке. Шейн поднял бровь, его губы тронула сдержанная улыбка. — Это… признаки того, что ты окончательно сошёл с ума от хоккея? — уточнил он, делая вид, что прислушивается к затихающему вою, который издавал Илья. Илья наклонился ещё ближе, его губы почти коснулись уха Шейна, а голос прозвучал низко, бархатно и намеренно вызывающе: — Нет, дорогой. Это признаки начала горячего секса в раздевалке «Оттава Кентаврс». Или ты, Холландер, разучился распознавать сигналы к началу игры? Шейн фыркнул, но его тело отозвалось мгновенно — расслабленная поза сменилась легким напряжением, готовностью. Он провёл рукой по спине Ильи, цепляя пальцами за материал майки. — Сигналы-то я узнаю. Вот только сирена обычно означает, что игра началась для всех. А у нас, кажется, приватный матч. Ты уверен, что готов к такому нарушению правил, капитан? — Правила, — прошептал Илья, начиная медленно, но неумолимо стягивать с Шейна только что надетую футболку, — в раздевалке после официальных часов пишутся заново. И первое правило… — одежда мягко упала на пол, — …никакой одежды. — А второе правило? — он дышал ему в губы, его руки скользнули под майку, ощупывая знакомые рельефы мышц, напряженных от долгого дня на льду. — Второе правило… — он захватил его губы в поцелуй — жесткий, влажный, полный накопившегося за день напряжения, невысказанных страхов и взрывной радости от его возвращения. — …молчание золото. Особенно когда твой муж учится заново играть с тобой в одном звене. Он оторвался, чтобы снять собственную майку, и Шейн воспользовался моментом, чтобы развернуть его и поменяться местами. Теперь уже Илья почувствовал холод кафеля спиной, а Шейн, прижимаясь к нему всем телом, проговорил, целуя его шею, ключицу, грудь: — Думаешь, забыл? Я помню каждый твой выход на мою половину поля. Каждый твой пас на пятяк. Каждый раз, когда ты заходил с фланга, а я уже знал, куда положить шайбу. Его слова смешивались с прикосновениями, а прикосновения разжигали огонь, который был острее и нужнее, чем когда-либо. Это был не просто секс для разрядки. Это был ритуал. Восстановление связи на самом примитивном, животном уровне. Подтверждение того, что они по-прежнему идеально синхронизированы — и на льду, и вне его. Когда Шейн опустился на колени перед ним, его взгляд, полный вызова и безграничной преданности, встретился со взглядом Ильи. В нём не было ни тени сомнения или неуверенности. Была только твёрдая, спокойная уверенность, от которой у Ильи перехватило дыхание. — Третье правило, — голос Шейна прозвучал приглушенно, но ясно в тишине пустой раздевалки, пока его пальцы расправлялись последнюю преграду, — победитель получает всё. Илья, запрокинув голову, сжал пальцы в его волосах, не для управления, а просто для точки опоры, и выдохнул: — Тогда готовься к своей награде, Холландер… Потому что завтра мы заберем её вдвоём.