Король шутов

Вечер закончится кровью, Годрик это знает так же точно, как слова своей новой песни. Сейчас все еще смеются, как и заведено на праздниках при дворе короля Малкольма Свирепого Вепря: студнями трясутся двойные подбородки, гиенно скалятся зубы, жадно щурятся заплывшие жиром глаза. Годрик любит, когда гости смеются, любит, когда его слушают, когда, захлебываясь, повторяют друг другу его самые удачные, самые злобные куплеты. Но главное, конечно, чтобы смеялся его величество, король Малкольм. Стоит тяжелому, железному смеху зародиться в глубине гуляшного цвета глаз, как все будут вторить — сквозь обиду и стыд, сквозь страх и ярость, сквозь помойное чувство позора. Вот и сейчас трое баронов Кобрийских, верная защита трона, смеются, не осмеливаясь противиться королевскому веселью, а ведь Годрик не раз называл их в песнях предателями и трусами. Ядовитыми кобрами. Как они и заслужили. Вот трое братьев улыбаются, сидя по правую сторону от трона, растягивают тонкогубые змеиные рты, намазывают гусиный паштет на куски овсяного хлеба, но смотрят при этом смертно. Младший, самый тощий и склизкий, с порочной смазливой рожей, особенно красноречив: «Погоди, ты, хромая горбатая уродина, — говорит его взгляд, — однажды ты увлечешься, однажды споешь такое, от чего король не рассмеется — и вот тогда-то я намажу на хлеб твои внутренности». Годрик улыбается в ответ. Он и сам это знает, и все же любит тянуть кота за хвост… хотя нет, кота бы он ни за что не обидел! — скажем, он любит тянуть Малкольма за ляжку. Его не зря называют Королем шутов: он знает, как спеть правду — и при этом сохранить бубенцы на расписной шапке. Так что окинув взглядом праздничную залу — горящие свечи, понурые кабаньи стяги, трофейные оленьи головы на стенах — он снова берется за лютню. Перехватывает ее потрескавшееся красно-крашеное тело, перебирает неловко сросшимися пальцами. — Пришли однажды Хряк и Волк, Медведь, Хорек, Куница Во двор ко Льву, их королю, И принялись браниться. «Ты слишком щедр, к народу добр, Не станем мы мириться!» Прислали в спальню ночью Кобр - Не смог Лев защититься. По залу прокатываются смешки предвкушения: эта история знакома. Годрик чувствует любопытные взгляды — и злорадного Вепря, и кровожадных Кобр, и остального тупого зверинца — и с готовностью встречает их. Открыто, бесстрашно. Все, кроме одного. Смотреть на одного гостя он с упорством избегает — того, кто единственный за весь вечер ни разу не засмеялся. Ни разу не улыбнулся. Ни разу не развел брови. Даже сейчас, когда придворные едва не подпрыгивают на стульях, этот единственный сидит, глядя строго в тарелку, и кубок его полон до краев, а еда не тронута. Еще в начале праздника, только завидев в дальнем краю стола копну сливочных кудрей, Годрик запнулся на полуслове. Горло перехватило, словно щипцами, полопавшаяся кожа на лице болезненно натянулась — пришлось отдышаться, прежде чем продолжить песню. Сколько лет в мучительных снах он грезил этими блестящими завитками, но теперь, увидев воочию, заскрежетал зубами. Ведь в этот момент становится ясно: вечер кончится кровью. Зачем?! Ну зачем послали именно его? Да еще одного, без охраны — мальчишка-паж, оставшийся с конем, не в счет. Что за непростительная, убийственная глупость! И отчего именно сегодня — когда Годрик был в шаге от своей цели? Теперь же перед ним препятствие, перепрыгнуть через которое он не смог бы и до того, как ему переломали ногу. Тишина затягивается, гости смотрят в ожидании, и Годрик, прогоняя из мыслей отчаяние и кудри, сжимает гриф лютни — там, где ее горло туго перевязано яркой пурпурной лентой. Старая подруга блестит в свечных бликах красно-крашеным боком. Годрик бьет по струнам. — Зверям на вкус их кровь мила, Убили Львят и Львицу. Одна сбежала, но мала - Не стоит суетиться. Зато мы Молодого Льва Отправили в темницу - Не скажет нам, где путь в подвал, На дыбе пусть резвится. Лев мертв — ура! Но вот просак: Кому на трон садиться? Решили все — пусть правит Хряк: Добро его стыдится! — Хряк! — король Малкольм фыркает сквозь рыжую бороду, горделиво поглаживая клыкастое рыло на массивном золотом перстне. — Не слишком ли ты зарвался, шут, чтобы называть своего короля хряком вместо Свирепого Вепря? — Да ведь «вепрь» не подходит по рифме, ваше величество, — с терпеливой улыбкой объясняет Годрик. — Поверьте, из моей песни не выкинешь и слова… — Ну допустим, — Малкольм складывает руки на груди и глядит исподлобья. — Я в твоей песне хряк, Кобрийцы вон, — он кивает на затаившихся рядом баронов, — кобры. А сам-то ты кто? Годрик окидывает насмешливым взглядом ядовитую троицу, готовую вскочить по первому королевскому знаку, и гордо вскидывает подбородок. — Наглец, шут, вор, и страх всех дев, Ну как тут усомниться? Бесспорный факт: я юный… крыс! Позор со мной водиться. Мгновение король смотрит цепко, с прищуром, — и опускает руки. Делает знак, чтобы ему снова наполнили кубок. — Пожалуй, и правда крыс, — на лице его ухмылка, от которой кобры разочарованно кривятся, а младший откладывает приготовленный кинжал. — Что ж, продолжай, что там дальше в твоей песне? Годрик склоняется в пол так, что бубенцы на колпаке звякают о камень. - Спустя пять лет свинячий трон Прогнил. Как укрепиться? И тут же новость от ворон: Из Львенка стала Львица! Спаслась она в чужих лесах, Хранима как зеница. Была дитя, теперь же — ах! Прекрасная девица. Подуло свежим ветерком - Как тут не соблазниться? И вот весь двор встает вверх дном: Наш Хряк решил жениться! Летят любовные слова К красотке за границу: «Твоя семья давно мертва, Зачем с былым возиться? Должна прошедшая вражда Меж ног твоих забыться, Любовь-морковь и тра-та-та Судьба твоя в столице!» Любовью Хряк наш одержим, В подарках не скупится. Осталось дело за одним: Каков ответ от Львицы?.. Взвизгивает последний аккорд — резко, фальшиво — и наступает тишина. Годрик порывисто выдыхает. Песня его закончена, время для развязки. Время для крови. Он наконец поворачивается к тому, кого избегал целый вечер. Все головы, словно по охотничьему свистку, поворачиваются следом. Дэвон Рой, лорд Моранский. Пять лет в изгнании — большой срок, юноша стал мужчиной: кудри теперь короче, плечи раздались, губы сжались сильнее. А главное, глаза. Теперь они смотрят угрюмо, опытно разделывая, словно тушу. Когда тяжелый взгляд скользит по Годрику, он ждет брезгливости, привычного отвращения при виде горба, выгнутой ноги, перебитых пальцев и полопавшейся на лице кожи, но встречает только настороженность. — Вот и наш особый гость, — с насмешливой важностью сообщает король. — Тот, что принес ответ от принцессы. Посмотри на него, шут: кто он в твоей песне? Годрик медлит. Еще раз оглядывает горделивое лицо, и уже в следующую секунду пальцы безжалостно бьют по струнам. — О, суть его ясна как день: Без стражи заявиться? Услышьте все: наш гость — Олень! Пускай судьба свершится! По залу прокатывается смех — угрожающий, мерзкий. Гости булькают вином, чавкают мясом, царапают тарелки ножами. — По нраву ли тебе королевский прием, лорд Дэвон? — тянет Малкольм. В нетерпении он постукивает по столу пальцами — кожа на них толстая и блестящая, словно на только что снятой с вертела свиной ляжке. — Каким ты находишь наше гостеприимство? Нравится музыка, угощение? Дэвон медленно поднимается с места, оглядывает выжидающую публику. — Я здесь посланник, а не гость, ваше величество, так что ни еда, ни развлечения меня не заботят. Моя королева… — Принцесса! — возмущенно шипит младший кобра. Дэвон не поводит и бровью. — Левый Берег признал леди Ивонн наследницей трона — и короновал. Я, как и все выжившие рыцари львиного стяга, присягнул ей на верность. Для меня она королева. Годрик раздраженно прицокивает языком. Глупец. Как был наивным, правдивым глупцом, так им и остался. Оленем. Одним из тех, чьи головы украшают стены праздничного королевского зала. Малкольм щурится, и глаза его тонут в коже, словно в болоте. — Что ж, тогда отдавай ответ от твоей королевы, рыцарь. Я заждался. Дэвон идет между столами, шаги его уверенны и вески, рука сжимает эфес меча. Приблизившись к трону, он с поклоном протягивает послание. Бумага рвется с хрустом. Что там? Догадаться о сути нетрудно: гневная бордовая пена, взбившаяся в королевском взгляде, и вставшая торчком борода говорят сами за себя. И все же Годрику слишком любопытно, так что он хромает ближе, осторожно тянет шею — и видит «презренный предатель», «убийца невинных», «жалкий кастрированный боров». А уже в самом конце — «король Вялое Мясо». Что ж, леди Ивонн и в детстве не сдерживала язык, но на этот раз, кажется, постаралась особо. Выждав мгновение, Дэвон склоняется в коротком поклоне. — Послание доставлено, теперь же, боюсь, мне пора покинуть праздник. Малкольм поднимает голову, впивается взглядом. Голос хрипит и булькает в горле. — Ну уж нет! — кулак с кабаньим рылом бьет по столу, вздрагивают ложки, вилки и гости. Едва справляясь с бешенством, Малкольм кивает на стоящий перед ним серебряный поднос с крышкой. — Рано уходить, лорд Дэвон. Отведай напоследок нашего главного блюда. — Я же говорю, ваше величество, я не гость и… — И все же отведай! Дэвон сдержанно выдыхает, ступает ближе к королевскому столу, еще и еще. А Годрик видит, как с каждым шагом на его шее плотнее стискивается веревка. Вот Дэвон тянет руку к крышке — Годрик догадывается, что там. Так и есть, на серебре, в издевательском окружении зелени и печеной репы, голова мальчишки-пажа. Дэвон теряется лишь на миг, но и этого достаточно: из-за стола на него кидаются три смертельные кобры. Накидываются клубком, обвивают и кусают, кусают своими тонкими ножами. Олень быстрый и мощный, но ведь и лев когда-то погиб от их яда. И вот он, с разбитой головой и залитой кровью курткой, стоит на коленях, а вывернутые за спину руки дергаются в веревках. Старший кобра хватает сливочные кудри и задирает голову, обнажая шею. Блестит короткое смертельное жало. — Нет! — слышит Годрик — и не сразу узнает собственный голос. Король поднимает брови, все стихает. Только кровь гулко капает у пленника с изувеченного затылка. Годрик думает так быстро, что в глазах на мгновение темнеет. В груди, впервые за годы, львино-надрывно бьется. Мир исчезает, все становится неважно, остается лишь нож, занесенный над трепетным оленьим горлом. Но вот загвоздка — рычащим сердцем тут делу не поможешь. Спасти наивную жертву сейчас может только крысиная хитрость. Хорошо, что в ней Годрик не знает равных. — Не-е-ет, ваше величество, — тянет он, оправившись, своим мягко-гадким тоном. — Гонец плохих новостей должен получить по заслугам. Этот глупец принес отказ от невесты — разве не справедливо, чтобы он занял ее место? — О чем это ты? — на лице Малкольма отражается брезгливость, и Годрик спешит объяснить задумку: — Гости жаждали пировать на королевской свадьбе, так пусть она состоится. — Он выпрямляется, насколько позволяет кривая спина, выпячивает впалую грудь: — Король шутов готов связать себя узами брака с прекрасной девой! Вот теперь шутка доходит — и король смеется. Глухой, железный звук, словно бряцанье кандалов. Гости подхватывают веселье, зал превращается в жадный свиной загон на кормежке. — А что, из тебя выйдет неплохой жених, — Малкольм торжествует, с ненавистью косится на смятое письмо под локтем. — Да будет свадьба! По королевскому знаку кобры отступают, оставляя пленника на коленях перед троном. Годрик обращается к залу. — Только что-то моя невеста не при параде, — жалуется он. — Разве не следует ей сначала прихорошиться? — с этими словами он черпает кусок свеклы из похлебки и, задрав Дэвону голову, щедро мажет щеки. Дэвон дергается, рвется, гневно ворочает глазом, что не заплыл от удара, но бесполезно: крыса, если нужно, может держать мертво. Закончив, Годрик отправляет свекольную мякоть в рот и кричит в зал: — Теперь уголь! Черный заряд запущен в него, он хватает на лету. Уголек только из очага, пальцы горят — но Годрик не морщится: он переживал и хуже. Удерживая за подбородок, он ведет вдоль одной брови, потом другой. Кожа краснеет под черным, Дэвон рычит от боли. Годрик ухмыляется, оглядывая результат своих стараний. — Теперь венец верности! — смеется он, сверкая глазами. К нему летит, трепыхаясь белым шелком, чей-то шарф, и Годрик, поймав, обвязывает им лоб своей невесты. Отступает, чтобы все полюбовались. Дэвон выпрямляется, тяжело дышит. Лицо его посерело, губы белы — и все же он не сломлен. Даже изуродованный смотрится мучеником, а не посмешищем. Эта гордость заставляет Малкольма скрежетать от злости. — Кольцо! — раздается из глубины зала. — Кольцо от жениха! — Кольцо! Кольцо! — подхватывают остальные. — Вот тебе! — король снимает со своей руки тяжелый золотой перстень, и Годрик, под общие вопли и улюлюканья, надевает его Дэвону на палец. Король оглядывает гостей. — Кто пожертвует кольцо со стороны невесты? Годрик с поклоном останавливает его. — Не нужно жертвы, — говорит он ласково, тянется к Дэвону и дотрагивается до небольшого, чуть пушистого уха. Всем теперь видно, что в нем блестит не серьга, а кольцо с витыми буквами. — У невесты уже есть для меня подарок. Дэвон вздергивает голову, его глаза расширяются. — Нет, — шепчет он, умоляя, но, не увидев жалости в Годрике, повторяет громче: — Нет! Не смей! Ты, мерзкая зловонная крыса! Оно не для тебя, слышишь? Не трогай! Годрик в ответ только смеется. И взявшись за серебро, с силой дергает мочку. Не слушая глухой стон — не от боли, а от бессилия — он натягивает окровавленное кольцо себе на палец. Оно застревает на неровно сросшейся костяшке. Вперед выталкивают священника — пьяный вдрызг, он едва держится на ногах и беспрестанно хихикает. — Властью, дарованной мне небом, а-ха-ха, я утверждаю этот брак! И провозглашаю вас двумя частями, а-ха-ха, единого… ик!.. целого. Да пребудет с вами благословение свыше, да осветит совместный путь, да сохранит нерушимую связь навеки! — Мясисто рыгнув, он заканчивает заученной скороговоркой: — Высшие силы одобряют союз, свидетели подтверждают свершение ритуала, жених может поцеловать невесту! — и вдруг опоминается. Оглядывается на короля, но тот только разражается новым смехом. Шуту можно даже это. — Целуй! Целуй! — визгливо раздается отовсюду. Годрик набирает воздух в легкие. Он, конечно, не собирается целовать Дэвона, но даже приблизиться к его лицу, заглянуть так близко в глаза — он помнит, они светло-ореховые, сбрызнутые крошками корицы, — от одной мысли сердце строчит удары. Он берется за колючий от светлой щетины подбородок, думает укусить на потеху зрителям или ударить, но склоняется — и вдруг с ледяным ужасом понимает: ему не удержаться. Сейчас — сейчас! — на глазах у всех он прильнет к этим горячим губам — отчаянно, обреченно — и все погубит. В последний момент он мысленно просит прощения. Настолько смиряется со смертью, что, почувствовав теплые брызги на лице, отшатывается, не сразу поняв, в чем дело. Плевок. Дэвон плюнул ему в лицо, вот что случилось. Не потрудившись утереться, Годрик обхватывает голову и под яростные вопли одобрения впивается в бледные губы зубами. Отрывается, слизывая чужую кровь и щерясь улыбкой. Довольный развлечением, король Малкольм укладывает руки на груди. — Что ж, вы были весьма счастливой парой, — ухмыляется он. — Даже жаль, что ты так скоро станешь вдовцом. Пусть утешением тебе послужит то, что раз уж ты связан узами с лордом, после его смерти тебе перейдут семейные земли и замок на берегу Торна. Вдобавок от себя за превосходное веселье я пожалую тебе одно желание. Теперь же… — он делает знак кобрам, и те снова обступают. — Нет! — срывается Годрик, заслоняя новоиспеченного мужа. — Что теперь? — хмурится король. — Мы вдоволь повеселились, пора переходить к серьезным блюдам. — Мое желание, ваше величество, — вкрадчиво говорит Годрик, пряча дрожащие руки. Это самая опасная часть его внезапного плана, и если она провалится, все напрасно. — Вы изволили подарить мне желание — я хотел бы испросить его выполнения немедля. — Допустим… чего же ты хочешь? Годрик поводит застрявшей челюстью. Во рту набралась слюна, но сглотнуть никак не выходит. — Брачная ночь, — хрипит он. Голос на мгновение прерывается, но так даже лучше — звучит, будто он охвачен низкой похотью — кто увидит в этом иное? Облизав по-собачьи высохшие губы, он добавляет: — Я прошу одну ночь с моим новым мужем. В зале наступает мертвая тишина. Слышно, как трещит огонь в очаге, как во дворе фыркают лошади, как зудят над объедками жирные королевские мухи. Малкольм не смеется. Он медленно переводит взгляд с пленника на шута, и на лицо его выползает брезгливость. А когда Дэвон дергается в веревках, в свинячьих глазах мелькает едва ли не сочувствие. Значит, в Хряке есть все же капля милосердия? Еще не хватало! Годрик лихорадочно ищет спасение — и находит. — Я не хочу войти в историю Королем-Вялым мясом, — говорит он с беспощадным спокойствием. Убийственные слова стирают проблески жалости, от одного напоминания Малкольм свирепеет. — Забирай его! — ревет он, подаваясь вперед. — Забирай и наслаждайся законным правом! Даю тебе ровно час, и пусть этот дурак перед смертью узнает, что совсем скоро станет с его королевой! — Он кивает кобрам: — Тащите его в башню шута! Трое баронов с готовностью кидаются на пленника, а тот вскакивает и рвется, бросается в атаку. Бодает одного, опрокидывает второго, сносит плечом третьего — не сдастся, он ни за что не сдастся! — но тут в затылок его настигает Годрикова лира, и он подстреленной добычей валится на пол. Неподвижный. Побежденный. Кобры подхватывают его под мышки и тащат. Годрик задерживается, чтобы отвесить театральный поклон королю и зрителям, а потом торопливо, насколько позволяет нога, ковыляет следом. Смешки и улюлюканья — «Никак не дождется?» — «Молодожену можно!» — сопровождают его до самого коридора. Омерзение слизнем стекает вдоль лопаток. Вон из залы, скорее, а дальше — ступени, ступени, ступени… Путь до Годриковой комнаты — сплошные подъемы. Несмотря на хромоту, он когда-то нарочно выпросил у короля самую дальнюю, самую высокую башню — и она все эти годы надежно прятала его и защищала. Но сейчас путь к ней бесконечен. На последней площадке Годрик едва дышит хилой грудью, колени его подгибаются, ключ скользит во влажной руке и не сразу входит в крошечную скважину. Ругнувшись, он отпирает дверь и сторонится, пока кобры, кряхтя, втаскивают бесчувственное тело и бросают на куцый ковер у очага. Гадливо поморщившись и отряхнув руки, старший и средний тут же уходят, а вот младший все стоит, ухмыляясь, и качается на пятках. Годрику не нравится его масляная ухмылка. — Я благодарю вас, милорд, — говорит он тихо, но с многообещающим упорством. Кобра не отнимает взгляда от распростертого лицом вниз пленника. Проходится сальным взглядом по слипшимся от крови кудрям, крепко связанным запястьям, тому, что беззащитно виднеется ниже куртки. Вот он втягивает узкими ноздрями воздух, сует руки под ремень. — Я склонен требовать благодарности серьезнее, — он пинает Дэвона в подошву сапога, раздвигая ноги. Годрик делает шаг ближе. О, если бы только у него были силы, с каким удовольствием он задушил бы гадину своими руками! Но сил у крысы немного. И все же у нее есть свой способ бороться. — А я склонен написать следующую песню о тщательно скрываемых похождениях одного барона в мужских борделях, — шипит он. — И как после встречи с ним юнцы там уже ни на что не годны. Улыбка стекает с молодого змеиного лица, словно краска. — Горбатая уродина, — цедит он, прежде чем отправиться прочь. — Однажды я таки распорю тебе живот, запомни. Годрик запоминает. Он ждет, чтобы шаги стихли, и наконец разжимает кулаки. Плотно закрывает дверь. Делает один колючий вдох. И только тогда бросается к пленнику — так быстро, как позволяет хромота. Тугие пальцы никак не справятся с веревками, Годрик, ругаясь, отыскивает в мешке старый нож и пилит, сдувая колючую пеньковую стружку. Одолев проклятые путы, он греет в кружке лечебный порошок, а промокнув в нем платок, садится на ковер, укладывает разбитую голову себе на колени и осторожно, словно драгоценность, оттирает лицо от крови и краски, промывает рану над глазом, царапины на затылке. «Очнись, лорд Дэвон, очнись, наше время не бесконечно…» Тяжелые, рваные мысли забивают все сознание, и губы, почувствовав свободу, сами шепчут памятные с юности строчки, цепляясь за них, словно за уступы, выбираясь по ним ненадолго из гнилостной ямы, на дне которой Годрик барахтается годами: — Прекрасная дева в сердце моем, Атласна кожа, томны очи От взгляда пылает сердце огнем, Лежу в любви, нет мочи! Прекрасная дева в сердце моем, Мечте бы только сбыться Желаю, чтоб были мы вместе вдвоем, Клянусь на ней жениться… Строчки кружатся, словно листья в порыве ветра, как вдруг… — Прекрасен Дэвон в сердце моем! — слышит он свой собственный хохочущий голос. Молодой и дерзкий голос, полный юношеской силы, уверенный в безнаказанности и всеобщем обожании. — Атласна кожа, томны очи!.. Годрик озирается — откуда этот развязный смех, откуда нахальный перебор струн, откуда в руках изгиб любимой лиры — ослепительно-снежный, с серебряными прожилками… Сколько уж он не видел этого редкого для здешнего дерева цвета, не гладил мягкого, хранящего солнечное тепло бока, не гордился вырезанным на горле гривастым львом с раскрытой в рыке пастью? Но вот же, под локтем именно она, старая подруга, дрожит и волнуется песней, пока Годрик торопливо перебирает мягкими сапогами по ковру. Постойте… «торопливо»?! «Торопливо перебирает»?! Пораженный, Годрик смотрит вниз — и видит длинные крепкие ноги, чувствует собственную ловкую поступь, плавный летящий шаг… А голос, его голос все это время поет: «Прекрасен Дэвон в сердце моем…» — Хватит! — огрызается Ивонн, с силой сдувая липкую от пота прядь волос со лба. — Прекрати, слышишь? Неужели ни один кузнец, мельник или мойщик мертвых не женится сегодня и не позвал тебя бренчать на свадьбе? Ей двенадцать, но даже девчонкой она смотрится угрожающе: взмокшая, красная, с растрепавшейся черной косой и побелевшими губами. В руке — тяжелый, почти взрослый меч. Сразу видно, что эта тренировочная комната с бесконечными стойками оружия и утоптанным песчаным полом ей привычнее кукольно украшенной принцессиной спальни. Годрик, смеясь и пританцовывая, делает оборот вокруг нее, ни на мгновение не прерывая мелодии. — Кузнец женился на прошлой неделе, — напевает он, — мельник три дня назад, а мойщик мертвых позвал меня спеть на дочкиной свадьбе завтра. Что до Дэвона, то он прекрасен прямо сейчас, сестрица, как я могу удержаться? Прекрасен Дэвон в сердце моем… — Тебе все шутки! — Ивонн хмурится, и светло-зеленые раскосые глаза, точь-в-точь как у Годрика, пускают искры. — Имей в виду, короли шутами не бывают. — Значит, я буду только шутом — корону же оставлю тебе, моя дорогая. Ивонн фыркает: «Ненавижу шутов», поднимает меч и замирает в стойке. — Прекрасен Дэвон в сердце мое-е-ем… — Хватит, ты его отвлекаешь! — Не волнуйтесь, ваше высочество, — говорит рядом наполненный тихим спокойствием голос. — Чтобы отвлечь меня, вашему брату потребуется придумать что-то более действенное, чем глупая песня. Годрик переводит растерянный взгляд, и в груди вдруг так горячо, что вдох обжигает горло. Юный Дэвон и в самом деле прекрасен. О этот гордый взгляд светло-ореховых глаз с крошкой корицы, о мягкая волна волос цвета сливок, о чувственные гранатовые губы. Не удостоив Годрика взглядом, он взмахивает мечом — в полную силу, Ивонн не терпит поддавки — а Годрик так и стоит, ошеломленный этим невозможным, но таким настоящим видением. Он смотрит, как под тонким льном рубашки вздымается мощь плеча, как мозолистые пальцы, белея, сжимаются вокруг эфеса, как в разрезе ворота влажно блестит ключица. «Прекрасен Дэвон в сердце моем…» — шепчут его губы, и ладонь сама находит струны. Словно заведенная шкатулка, он повторяет один и тот же куплет, ни разу не решаясь дойти до финала. «Желаю, чтоб были мы вместе вдвоем, клянусь на нем жениться…» — нет-нет, этого он никогда не скажет. Одно дело поддеть безобидной шуткой добряка Дэвона, детского друга и старого товарища по проделкам, другое — оскорбить грязным намеком юного благородного лорда, лучшего рыцаря, метящего в личную королевскую охрану. Вот тренировке конец. Ивонн, недовольно закатывая глаза, отправляется по зову матери в купальни, а Дэвон, убрав мечи и сняв доспех, приближается к наполненному водой кувшину. Годрик не может оторвать от него взгляда — а пальцы все терзают лиру. Отчего никак не прекратить песню? Отчего не замолкнуть? — Годрик не знает. Отчего так хочется дергать Дэвону нервы, изводить на пиру, испытывать терпение, колоть и колоть трепетную гордость? Проведя вместе неразлучное детство, они давно разошлись путями: беспечный принц, предпочитающий мечу и политическим урокам лиру, не товарищ рыцарю, забывающему есть и спать из-за бесконечных тренировок. Так почему Годрик с упорством продолжает искать в толпе придворных бывшего друга? Отчего не может удержаться от издевок и шуток, от мелочных дерзких песен? Отчего шепчет едкие слова на арене, в саду, на пиру, на балу, когда лорд Дэвон танцует с очередной очаровательной дамой? Почему сейчас дураком-попугаем повторяет песню, завороженно глядя, как прозрачные капли бриллиантами застыли в волосах, как чертят сверкающие дорожки вниз по загорелой груди, как робко блестят на мокрых ресницах? — Прекрасен Дэвон в сердце моем, Атласна кожа, томны очи Мечтаю, чтоб были мы вместе вдвоем Лежу в любви, нет мочи! Годрик едва не кричит последние строчки — а проклятый олень не поводит и бровью, знай себе фыркает водой, позволяя ей стекать все ниже. Годрик следит голодным, измученным взглядом и чувствует, как бешенство подступает к горлу. Что ж ты за бездушное полено! Хочется, чтобы злился, кричал, плевался, требовал заткнуться. Чтобы хоть просто посмотрел — когда в последний раз Годрик удостаивался орехового взгляда? Годрик не привык быть невидимкой: его песни любят и ненавидят, им радуются, их боятся, с ними смеются, но никогда — никогда! — к ним не бывают равнодушны. Порыв желчной мести разъедает страх, и он впервые продолжает песню. Произносит строчки, что не могут не звучать оскорблением благородной крови: — Прекрасен Дэвон в сердце моем, Мечте бы только сбыться Желаю, чтобы вместе мы были вдвоем Клянусь на нем жен… Получилось! Дэвон и правда срывается. — Замолчи! — рычит он, припирая Годрика к стене и встряхивая так, что лира бухается на пол. С губ его срываются тяжелые теплые капли. — Замолчи-замолчи-замолчи! — А то что? — ухмыляется Годрик, чувствуя на щеках брызги-поцелуи. — Вызовешь меня на поединок? Он с ликованием встречает взгляд поверженного гордеца, и вдруг давится собственной победой. В лице Дэвона нет ярости или злости, в нем — в отчаянно сведенных бровях, в покрасневших от влаги глазах, в затвердевшем подбородке — проступает давняя, прежде тщательно спрятанная, трепетно оберегаемая от чужого любопытства мука. Годрик добился, вытащил ее, голую и безоружную, наружу, но праздновать отчего-то не может. Особенно когда Дэвон вот так качает головой и отступает, разжимая руки. — Ивонн права: тебе все шутки… Его прощальный взгляд пронзает насквозь. Это взгляд, после которого хочется размозжить себе голову за упрямое тугодумство. — Это… это не… — Годрик беспомощно путается в мыслях — он впервые онемел и не может найти ни слова. Бесполезно. Ответ ему — мрачно удаляющаяся фигура. — Постой же, это не… — он бросается следом. Поздно! Крепкая рука берется за ручку двери, резко тянет. Годрик настигает в последнее мгновение. — Это не шутки… — шепчет он, обхватывая сзади могучую спину. Прижимается щекой к сливочно-кудрявому затылку. Рыцарь в его объятии каменеет… а потом обмякает, голова откидывается ему на плечо, губы выдыхают-выстанывают старое, давно потерянное имя… И вдруг все меняется: Годрику будто делают подножку — и он падает, ныряет спиной в разгоряченно-смятые, влажные простыни, и дыхание сбивается в хрипах, мышцы томно тянет, а по телу разливается устало-медовое счастье. Разве может быть так хорошо? На ресницах выступает влага — о, спасибо, спасибо! Пусть в грезах, пусть во сне, но он благодарен за возможность хоть на мгновение снова быть рядом, питаться этим жаром, ласкать взглядом шелковые кудри. Рука сама тянется к загорелому плечу. «Атласна кожа, томны очи…» — Надо же, и в самом деле атласная, — шепчет он, оглаживая красоту кончиками пальцев. Сладкое фырканье из подушки, мягкий блеск орехового глаза. — Как же я ненавижу эту твою песню… Годрик склоняется ближе, касается губами. — Даже сейчас? Я, кажется, достаточно извинился? — Он скользит ладонью по лопатке, вдоль позвонков и ниже — к нежной округлости, покрытой золотистым пухом. — Но если хочешь, я могу и еще… Дэвон прикрывает глаза и лениво, гортанно смеется. — На сегодня извинений довольно, — он дергает бедрами, увертываясь из-под пальцев. — Но и с песней завязывай. Годрик скользит руками по ребрам, обнимая, наваливается сверху. Тянется к уху, целует висок, поддевает носом прохладное серебряное колечко. — Даже с той частью, где я… «клянусь на нем жениться»? Дэвон под ним замирает. Говорит — и голос его глух, без тени смеха: — Не шути со мной, мой принц. — Шутить? Да нет же, послушай, я серьезно. — Годрик выпрямляется, торопливо садится. Слова рвутся сами, он едва успевает догонять губами. — Я… я уже это обдумал. К черту корону, слышишь? Мне и правда не сдалась эта обуза. Пусть Ивонн становится королевой, раз уж так мечтает, пусть садится на трон, пусть корпит над законами, пусть бодается с лордами. Ты станешь ей защитником и советником, правой рукой королевы, а я… Он громко дышит, окончательно решаясь. Дэвон оборачивается. — А ты? Годрик больше не сомневается. — Я и вправду стану шутом — поэтом и певцом при дворе королевы. Главным шутом, королем шутов! — Ивонн ненавидит шутов… — Но только так я смогу выполнить мою клятву и жениться! Принцу нельзя, но ведь шуту — ради смеха — не откажут… Дэвон мгновение молчит, а потом выбирается из-под него и тянется к своему уху. — К чему ждать, — говорит он, расцепляя серебряную застежку. — Нет, нет, не сейчас, — останавливает его Годрик. — Не так, не тайно. Я хочу перед всеми, чтобы праздничный зал, чтобы гости и священник — чтобы все видели и знали. И тогда ты наденешь это кольцо мне на палец. Для всех это будет шутка, и только мы будем знать, что теперь мы навсегда вместе. Я буду твоим молодым львом, а ты — моим благородным оленем. Дэвон мгновение смотрит, а потом тянется горячими, зацелованными губами. Прижимается грудью, обхватывает могучим объятием. Неторопливо отклоняется на подушки, увлекая за собой, а улегшись, раздвигает ноги. — Хочу быть твоим — сейчас… Кровь ударяет в виски, и Годрик, не удержавшись, ныряет в это жадное, жаркое, влюбленное тело, тонет в ореховом море, захлебывается пьяным, безотчетным счастьем. «Прекрасен Дэвон в сердце моем…» Годрик моргает — и вот он снова в промерзлой, промозглой комнате на башне. Спина кривится неровно сросшимся после дыбы позвонком, перебитая нога судорожно ноет, а лицо, неузнаваемое в уродстве, стягивается сухой потресканной кожей. Под ладонями дрожат ресницы, и Годрик торопливо отнимает руки. Дэвон коротко стонет. — Кто… кто это пел сейчас? Годрик смеется, и смех больно, словно грызун, царапается в горле. — Пел? Тебе приснилось, благородный Дэвон. Дэвон делает несколько тяжелых отрывистых вдохов, открывает глаза и резко отстраняется. — Ты… — рычит он, и взгляд темнеет ненавистью. — Ты… Годрик отдаляется, примирительно выставляет руку. — Я не причиню тебе вреда, — уверяет он. — Выслушай меня лучше… — Кольцо! — Дэвон гневно протягивает руку. — Немедленно верни кольцо, оно не для тебя, ты, бесчестная, подлая крыса… Годрик оглаживает напоследок серебряную полоску на пальце и укладывает ее на требовательную ладонь. — Доволен? — говорит он, глядя, как кольцо исчезает у Дэвона в кармане. — Теперь будешь слушать? Дэвон молчит, только пронизывает исподлобья блестящим загнанным взглядом. Годрик укладывает поудобнее больную ногу. — Ну вот что, благородный Дэвон. Сейчас ты возьмешь со стола вон тот кошель, спрячешь за пазуху. Потом отойдешь к окну и увидишь на стене крепкие стебли железноплета. Спустишься по ним в сад, прокрадешься к задним воротам и выскользнешь в город. Добравшись до пристани, ты отыщешь шлюпку с белой полосой на борту. Отдашь капитану кошель, а сам ляжешь под дерюгу, среди улова. И будешь лежать там, под рыбой, пока шлюпка не пристанет к северному берегу. А потом ты побежишь к своей королеве. И отдашь ей вот это. Открыв небольшую шкатулку, Годрик достает исписанный квадратик бумаги. Дэвон смотрит напряженно, неотрывно — только не на бумагу. — Кто ты? Мгновение Годрик медлит. — Годрик-шут, ты забыл? Дэвон щурится, словно не совсем веря, и наконец изучает сверток. — Что здесь? Бумагу он не берет, и Годрику приходится развернуть самому. Разглядев, что внутри, Дэвон с пораженным возгласом выхватывает записку. — Ты… ты отыскал подземный проход, ведущий из подвала за пределы замка?! Увидел в казематах потайную каменную пластину со львом? Прошел лабиринт и зарисовал? Постой, да здесь же весь путь до выхода в Торнский лес! Но как? Мы в свое время облазили весь замок, но ничего не нашли. Я и теперь приехал сюда в надежде, что за дерзкий ответ Ивонн меня отведут в казематы — у меня с собой старый ключ от камер, и я, возможно, нашел бы… Так вот в чем был их план? Глупцы. — Тебя ждала смерть, а не тюрьма. — Тайный проход — наша единственная надежда. Нам не осилить открытой атаки. — Поэтому ты решился на самоубийство? Дэвон качает головой. — Я… я еще надеялся найти в казематах одного человека… — Он замолкает, обрывая собственную мысль, словно споткнувшись, и снова сжимает драгоценную бумагу. — Как ты это сделал? Годрик отводит взгляд. — У шута много свободного времени. А у меня много упорства. Не надо ему знать правду, незачем. Как каждый раз, когда Годрика водили по казематному коридору на пытки, он высматривал заветную тайную пластину. Как с каждым днем отчаивался сильнее, а от изуродованной ноги окончательно потерял веру. Но вот однажды, когда охранник, тащивший его, споткнулся и уронил носом в пол, Годрик обнаружил, что на него напряженно смотрит бледный, едва заметный в тюремной полутьме, каменный львиный глаз. Надежда вспыхнула ярким факелом: вот оно! Теперь он сможет вырваться, найти путь к свободе, к сестре… к Дэвону. И даже больше — он зарисует выход из лабиринта и приведет в замок верных рыцарей, чтобы нежданно обрушиться на проклятых предателей и перебить их, отомстить за семью и восстановить львиную силу на троне. Так Годрик мечтал, пока тело трещало на дыбе, так он верил. Но плану не суждено было сбыться: в тот день ему порвали спину, и сознание покинуло его — так надолго, что мучители посчитали его трупом. Скинули к остальным усопшим и отдали замковому мойщику мертвых. Тот немедленно узнал молодого льва — ведь принц, не чураясь, пел у его дочери на свадьбе. Мойщик принялся было оплакивать бывшего господина, как вдруг почувствовал, что в изможденном, искалеченном теле теплится жизнь. Укрыв принца в старом кладбищенском сарае, он втайне больше года заботился о нем — и наконец поставил на ноги, пусть и криво. Годрик же, едва открыв глаза, только и бредил о том, чтобы вернуться, чтобы открыть секретную пластину и пройти лабиринт, чтобы дать Ивонн шанс надеть корону. Но как это сделать, как проникнуть в сердце замка и получить доступ к казармам? Заново обучая спину подниматься, а ноги ходить, он перебирал в мыслях планы, а когда окончательно восстановился, приказал мойщику достать ему лиру — и шутовской колпак. Оставалась последняя загвоздка: лицо молодого льва было знакомо слишком многим. Старое кладбище — заросшее, едва проходимое, само подсказало выход: подсунуло под каблук куст змеиного молочая. Годрик собрал стебли посвежее и тем же вечером, посмотрев в зеркало напоследок, без сомнений выдавил сок на лицо. Когда сгорели брови и ресницы, вылезли волосы, а кожа исказилась безобразными нарывами, вот тогда все было готово. И Годрик, напевая новую песню, вышел на главную дорогу к замку. Все это живо проносится у Годрика в мыслях и исчезает. Разве теперь это важно? Куда важнее сделать так, чтобы усилия были не напрасны. Ради этого можно даже отдать приготовленное для него самого место в рыбацкой лодке с белой полоской. Далеко снизу, из главной залы, доносятся крики — жадные, пьяные — прерывая тяжкие думы. Годрик пытается подняться, неловко опираясь на край стола. — Тебе нужно торопиться, благородный Дэвон. За тобой скоро придут, и лучше бы тебе быть в этот момент подальше. Дэвон оборачивается на дверь, потом снова смотрит на Годрика. Вглядывается в лицо, не давая ускользнуть. — Скажи мне, кто ты, — он берет Годрика за рукав. Сверлит испытующим взглядом, и Годрик снова отвечает не сразу. — Тот, кто устал от хряка и хочет увидеть на троне львицу. — Ему не нравится этот взгляд, это обжигающее внимание, он с силой выдергивает рукав из хватки. — Если ты тоже хочешь этого, благородный Дэвон, то беги. Беги, не медли. Дэвон не слушается. Вместо этого он поднимает с пола брошенную впопыхах лиру и — так быстро, что Годрик не успевает отнять — сдергивает с ее горла пурпурную ленту. Покров спадает, предательски оголяя единственное не тронутое краской место. Снежно белеет под пальцами дерево, словно вены, вьются серебристые прожилки, поднимает лапы вырезанный гривастый лев. Следовало закрасить его, как и остальное тело старой подруги, еще тогда, когда Годрик нашел ее, разбитую, в куче мусора на заднем дворе замка… но он не смог. А теперь она выдала его тайну. — Беги… — говорит он глухо. Дэвон задыхается. Смотрит, и в его ореховых глазах набухают слезы. — Я знал… я чувствовал, что ты… ты… — Замолчи, благородный Дэвон! — …что они врали о твоей гибели… — Замолчи, слышишь?! — …что ты жив, что смерть это только притворство… — Замолчи-замолчи-замолчи! — А то что? — голос Дэвона — едва слышный шепот. — Вызовешь меня на поединок?.. Вот же проклятый! Слезы подступают к горлу, и Годрик уже не может сдержаться. — Беги! — рычит он со злостью. Глупец, зачем так смотришь, зачем дрожишь губами, зачем тянешь руку… «Глупец! Глупец!» — думает он — повторяет даже когда крепкие ладони сжимают его плечи, а запах из прошлой, беспечно-счастливой жизни заполняет грудь. Но все мысли пропадают, когда губы его опаляет дыхание. Руки сами тянутся обнять, притянуть, прижаться. Еще, еще немного… Голоса и шаги гремят вверх по ступеням. — Беги… — стонет Годрик, умоляя. Лишь мгновение. Один совместный вдох, вот и все, что ему достается. А там — торопливый перестук сапог, черный силуэт в окне — и пустота. Слушая гоготание за дверью, Годрик поднимает брошенную лиру и перетягивает ей горло пурпурной лентой. А потом, примерившись, сколько хватает сил, бьется лбом о край стола. В голове гудит колокол, лицо заливает горячим, и перед самой темнотой он видит, как дверь распахивается, и оттуда внутрь рвутся боровы, вепри, волки, хорьки и медведи… Но поздно. Олень уже на свободе.

***

Бой еще далеко внизу. Здесь, на башне, в промерзлой комнате шута под самой крышей, он слышится, словно ворчливое квохтанье железноклювых птиц. Годрик выглядывает из окна и в свете факелов видит сцепившиеся повсюду в смертельной схватке стальные фигуры. То тут, то там мелькают белые плащи с золотыми львами. На лестнице раздаются железные шаги. — Запри дверь! — Малкольм — взъерошенный, испуганно-злобный, врывается внутрь и пятится к стене. Меч его в усталой руке опущен, с клинка капает кровь. — Ваше величество? — оборачивается Годрик. Малкольм, кажется, едва не бредит. — Как… как они пробрались в замок?! — Он хватается за волосы, гулко стонет. — Все пропало, пропало… Лорды бросили меня… — А кобры? — Двоих точно убили, где младший — не знаю… Но ты, Годрик, мой верный шут! — он оборачивается в надежде, хватает Годрика за ворот. — Ты ведь не сбежишь? Ты меня не бросишь? Годрик склоняет голову. — Не беспокойтесь, ваше величество. Я с вами до вашего последнего вдоха. Малкольм мгновение сверлит его взглядом — и с облегчением опускает плечи. — Тогда иди и запри дверь, да хорошенько. Годрик хромает к двери и, погремев замком, возвращается к креслу. Усаживается, перебрасывает здоровую ногу через подлокотник. Устроив лиру на колене, он тихонько перебирает струны. — Бежать нельзя — и смысла нет, Спешит судьба-шутница Пора за кровь держать ответ, За грех свой расплатиться. Малкольм оборачивается хмурым, на лице его нет и тени улыбки. — Перестань, мне не нравится эта песня. — Сожалею, ваше величество, но боюсь, другой у меня сейчас нет… Враг у ворот; наш Хряк поник. Где мог он ошибиться? Прослушал в крысе львиный рык, А кровь ведь не водица… Глаза у Малкольма расширяются. — Прекрати! — задыхается он. — Перестань, замолкни! Он наступает, желая смахнуть проклятую шутовскую шапку вместе с головой, но вот бухает дверь, гремят рыцарские сапоги — и Малкольм вздрагивает всем телом. — Я же приказал запереть две… …из груди у него вырывается багровый наконечник. Годрик прерывает песню — он не может пропустить этой смерти, он должен видеть во всех деталях. Задержав дыхание, он смотрит в детско-обиженные глаза короля, и не может сдержать улыбки. Бездыханное тело грузно валится на пол. Брезгливым движением выдернув из трупа меч, рыцарь склоняется. Убедившись, что король мертв, отступает. И снимает шлем. Растрепанная черная коса змеей скользит по плечу, опускаются в усталости закованные в доспех плечи — и только глаза, светло-зеленые и раскосые, как у Годрика, блестят той же злорадной местью. Годрик не может сдержать возгласа — и девушка наконец замечает его. Лицо ее мгновенно твердеет, верхняя губа вздергивается в отвращении. Она поднимает меч. — Умрешь вместе со своим хозяином, крыса! Годрик молча смотрит на блестящий клинок. Главное в жизни он уже выполнил, и умереть сейчас от ее руки, пожалуй, наилучший выход. Не хотелось бы от клинка, еще мокрого свинячьей кровью, но это, в конце концов, мелочь. Пожалуй, вышла бы неплохая песня… — Стой! — крик обрывает его предсмертные грезы. — Остановись, Ивонн! — Оставь, Дэвон, это же крыса! Все знают, он верный прихвостень мерзкого хряка. — Нет, нет, это обман, маска! — Дэвон торопливо поднимает забрало. — На самом деле он… Годрик в ужасе вскакивает, не обращая внимания на боль в спине, и отчаянно мотает головой. «Молчи! Молчи!» Дэвон встречает его умоляющий взгляд и останавливается на полуслове. — Что «он»? — хмурится Ивонн, все еще держа меч готовым для удара. — Он… — Непривычный к вранью, Дэвон кусает губы. — Он и есть… тайный соратник, который передал мне карту. Ивонн в удивлении поднимает брови. — Он? — Смерив Годрика недоверчивым взглядом, она складывает меч в ножны. — Что ж, я щедро вознагражу тебя, шут. Твоя помощь принесла нам победу. Годрик кланяется, подметая пол своей шапкой. А заодно подхватывает скатившуюся с головы Малкольма корону. — Благодарю вас за милосердие, ваше величество. Уверен, отец бы вами гордился… Ивонн задумчиво рассматривает золотой обруч — и цепляет на пояс. — Только имей в виду, — кидает она, отворачиваясь, — шутов я не держу. С восходом солнца тебе придется искать себе новое место. Хорошо, что Годрик так низко склонился — Ивонн не увидит его печальную улыбку. Впрочем, ей и вовсе не до него. Внизу гремит драка, и она тут же достает меч. — Осталось найти младшего барона, — говорит она, махая Дэвону следовать за ней. — Последнюю кобру нужно обезглавить, пока не ускользнула. Дэвон кивает и, бросив последний взгляд на Годрика, опускает забрало. — Да, моя королева. Годрик смотрит им вслед. О, как хотелось бы ему с ними, туда, где ждут мести последние из предателей, где кипит кровь, где пальцы немеют вокруг эфеса. Но он сейчас не помощь, только обуза. Так что вместо того, чтобы с мечом наголо бросаться следом, он осматривает комнату, мысленно пересчитывая пожитки. Споткнувшись взглядом о поваленное тело, он мгновение колеблется, а потом все же перетаскивает, кряхтя и потея, на кровать, вкладывает в руки меч и накрывает простыней. Даже презренный хряк заслуживает благородства в смерти, ведь в его глазах — пусть и редко, как на пиру во время свадьбы, — все же проскальзывала жалость. Чуть постояв над скрытым телом, Годрик принимается собирать сумку. Смена одежды, одеяло, пара книг да старая потрескавшаяся лира — вот и все его богатство. Ах нет, есть еще нож, тот самый, что освободил Дэвона от веревок. Годрик тянется за деревянной рукояткой, но его опережают. Ловкая рука хватает нож и утыкает ему же в ребра. Годрик чувствует капканное объятие сзади и цепкий змеиный захват на шее. Ядовитое шипение щекочет ухо: — Говори выход из этой башни, крыса. Я знаю, чертов олень сбежал тогда — как он это сделал? Годрик бросает стремительный взгляд на скрытый силуэт в алькове. — Скажу… если отпустишь. Острый клык сильнее тычет под ребра. — Если не скажешь, я распорю твою мерзкую тушу. — И тогда ни за что не узнаешь способ улизнуть из башни. Если же отпустишь — я покажу путь спасения… как пять минут назад показал его королю Малкольму. Тяжелое липкое дыхание на затылке — выдох, выдох, выдох. Годрик телом ощущает, как у человека за спиной чешутся руки, как зудят пальцы, как ему хочется воткнуть клык и напиться долгожданной шутовской крови. Эта змея не привыкла отпускать из челюстей добычу, тем более когда добыча столь заветна. Так что Годрик ждет. Стоит, едва держа стреляющую ломотой спину, глотает хрипы и ждет, каков будет выбор. Мгновение — и хватка на его горле слабеет. Кобра хочет жить, собственная задница дороже мести. Вывернувшись, Годрик отступает, с напряжением глядя в надменную красивую рожу. — Окно, — он указывает подбородком. — Лианы железноплета. Ухмыльнувшись и замахнувшись его же кинжалом, кобра шагает навстречу, хочет нагнать, но внизу слышны крики, и он не решается терять время. Торопливо вскакивает на подоконник. Слышатся сдавленные проклятия, пока он перебирается на лиану. Годрик переводит дыхание, отирает лоб от пота. Он не торопится, он знает — у него есть время. Его комната — под крышей самой высокой башни. Дохромав до кровати, он вынимает из рук мертвеца меч и возвращается к окну. Смотрит на змею, что зависла между балконов, и делает замах — из всей оставшейся львиной силы. Чтобы обрубить крепкие зеленые плети, хватает пяти ударов. Не слушая крика и хруста упавшего тела, Годрик вновь деловито принимается за сборы. Когда он спускается по ступеням башни во внутренний двор, заря чуть лижет крыши дозорных башен. Годрик проходит мимо трепещущего на ночном ветре белого стяга с золотым львом, мимо сваленных в кучу тел, мимо снующих слуг, отмывающих мраморные ступени от крови. Никто не окликает его, никто не пробует остановить, не поднимает глаз от работы, и только у самых замковых ворот дорогу ему преграждает темная фигура. Некоторое время они стоят молча, и Годрик позволяет Дэвону смотреть. Смотри, прекрасный Дэвон, смотри хорошенько. Видишь кривую спину? Выгнутую ногу? Перепаханное ядом лицо, обожженный глаз, паленое ухо? Смотри же, смотри — и отворачивайся в досаде. Но отчего лицо твое не дрогнет? Отчего оно твердо, непроницаемо, словно закрытое забрало? — Королева… приказала передать тебе вот это. Годрик оглядывает тяжелый мешок. — Передай благодарность ее величеству. И пожелание стать достойной отцовской львиной славы. Что до денег — прошу, вручи их замковому мойщику мертвых. Скажи, это плата за милосердие и верность. Не в силах больше стоять под испытующим взглядом, Годрик делает шаг к воротам, но Дэвон перехватывает его руку. — Стой, да стой же… — Он сжимает губы. — Останься, слышишь? Ты нужен… ты нужен королевству. Годрик задумчиво качает головой. — Я был ему нужен — и я выполнил свой долг. Дэвон сжимает его пальцы. — Ты нужен Ивонн. И снова неправда. — Ивонн нужны рыцари, как ты, благородный Дэвон, и верные лорды. Кто ей не нужен, так это соперник. Претендент на трон, пусть сам он и не желает править. Светлые глаза звездно мерцают в темноте. — Ты нужен мне!.. У Дэвона теплые, грубые руки. Кожа потрескавшаяся, натертая эфесом, неизбывно задубелая у основания пальцев. Годрик гладит крепкие рыцарские ладони, прежде чем отпустить. — Тебе нужен тот, другой… — Нет! Нет! — перебивает Дэвон, но Годрик зажимает ему рот. — …тот, кто беззаботно играет на лире и строит бесстрашные планы… тот, кто не знает, как трещит дыба и каковы на вкус мыши… тот, кто не чувствовал, как лопается от яда кожа, и не слышал, как звенят при каждом шаге бубенцы на шутовской шапке… Тебе нужен тот, кого больше нет. Тебе нужен молодой лев, я же — мерзкая крыса. — Неправда! Это обман и маска, тебе пришлось играть, чтобы выжить и отомстить предателям, но в твоей груди — я знаю, я чувствую! — в твоей груди все еще горит львиное сердце! Он говорит с такой убежденностью, с такой страстью, что на мгновение у Годрика и в самом деле протяжно рычит где-то слева. Но это не надолго. Он опускает голову. — Я должен уйти, — говорит он негромко, но твердо. — Должен, понимаешь? Сначала кандалы и пытки, потом бубенцы и издевки — этот замок слишком долго был моей темницей. Он тянется, чтобы стереть слезы у Дэвона с щек, но Дэвон прижимает его ладонь к своему лицу, прижимается к ней губами. — Тогда я уйду с тобой… — Твой долг оставаться рядом с Ивонн, быть ей опорой, ее каменной стеной и железным забралом. Возвращать к жизни то, что умирало все эти годы. Ты ведь понимаешь? Дэвон понимает. Чуть постояв еще, он отнимает от лица его руки. — Я сделаю, как ты говоришь. Я буду здесь, я останусь. Выжду, пока трон Ивонн не станет самым крепким, самым непоколебимым — и вот тогда я отправлюсь к тебе. К тебе, слышишь? — Он медлит. — К своему мужу… Он сжимает Годрику ладонь, и когда Годрик раскрывает пальцы, он видит на ней мерцающее серебро, еще теплое от прикосновения хозяина. В уголках глаз жжется — и он не может вымолвить ни слова. Так что, кивнув, он просто надевает кольцо на палец. — Где мне найти тебя? — шепчет Дэвон. Губы сами собой тянутся в печальную улыбку. — На городской площади? В таверне? На пиру? Везде, где люди готовы послушать глупую песню… Поправив ремешок перекинутой через плечо лиры, он распрямляется и с неторопливой гордостью ковыляет к воротам. — Бей в барабан, ликуй народ - На трон уселась Львица! А что наш Крыс? Ему черед Перевернуть страницу. В последний раз он нам споет - А там и испарится. Лишь все кружат остатки нот И эхо слов искрится…