До последнего аккорда

Ким Минджон любила играть на крыше. Не школьной, конечно — старенькой музыкальной студии, что находилась в двух кварталах от лицея. Оттуда был виден весь их неказистый промышленный городок, дым из труб, извилистая лента реки, и — самое главное — ощущалось небо. Огромное, бескрайнее, особенно по вечерам, когда оно окрашивалось в цвета синяков и закатов. Именно там, под этим самым небом, три года назад Чон Сохён впервые поцеловал ее, пока последние аккорды ее импровизации еще вибрировали в теплом воздухе. Он был звездой школьной баскетбольной команды, с ослепительной улыбкой и манерой смотреть на тебя так, будто ты — единственный человек в мире. Ну, по крайней мере, в первые полгода. Минджон, тихая девушка с гитарой, чьи песни были известны разве что в узком кругу друзей и подписчиков на скромном канале, была ошеломлена таким вниманием. Она влюбилась со всей страстью семнадцатилетнего сердца, вывернутого наизнанку стихами и аккордами. Она писала песни о его улыбке, о его руках, о том, как ее мир зазвучал в мажоре после его появления. Ю Джимин наблюдала за этой историей со стороны, с холодной, почти клинической ясностью. Она училась в параллельном классе, а встречалась с Ли Тэёном — лучшим другом Сохёна с пеленок. Тэён был полной противоположностью своему другу: не такой яркий, более надежный, с добрыми глазами и спокойным нравом. С ним было… комфортно. Безопасно. Не было того безумия, о котором пела Минджон, но не было и риска сгореть. Джимин ценила это. А еще она ценила свою наблюдательность. Именно наблюдательность и позволила ей заметить трещины в фасаде идеальной пары раньше всех. Сначала это были мелочи: Сохён все реже приходил на крышу слушать, как Минджон играет для него. Потом он начал «забывать» о их планах, ссылаясь на дополнительные тренировки или дела с ребятами. Его сообщения становились короче, лаконичнее. А однажды Джимин, сидя с Тэёном в кафе на главной улице, увидела в окно, как Сохён, смеясь, помогал подняться с асфальта рыжеволосой девушке из художественного лицея. Его рука держалась на ее талии дольше, чем того требовала ситуация. Рядом, у витрины магазина музыкальных инструментов, стояла Минджон, сжимая в руках пакет с новыми струнами. Она видела все. И выражение ее лица — не гнев, не шок, а глубокая, леденящая боль, смешанная с пониманием, — врезалось в память Джимин навсегда. Казалось бы, после этого должен был быть скандал, разрыв, слезы. Но ничего такого не произошло. На следующий день Минджон выложила на свой канал новую песню. «Твой смех — мой лучший звук». Она была невероятно красивой и безумно грустной. А в школе Минджон, бледная, с тщательно замазанными темными кругами под глазами, снова шла рядом с Сохёном, держа его за руку. Крепко, как будто боясь, что его унесет После этого случая Джимин стала следить за Минджон почти неосознанно. Не из любопытства сплетницы, а с тяжелым чувством немого соучастия в чужой драме. Она видела, как любовь Минджон превращалась нечто болезненное, цепкое, саморазрушительное. Сохён продолжал ходить налево. Это был уже не секрет. Об этом шептались в раздевалках, перешептывались за спиной Минджон в столовой. Он не особо и скрывался. Казалось, его забавляла эта всепрощающая преданность. Он принимал ее как должное. Как должное он принимал и ее песни, и ее заботу — принесенные в школу домашние обеды, когда он «забывал» деньги, выглаженные рубашки перед важной игрой, ее молчаливое ожидание под дождем у спортзала. Каждое его предательство — найденный в кармане чужой яркий шарфик, запах незнакомых духов, грубый отказ пойти с ней на премьеру фильма, потому что «ребята зовут» — Минджон встречала с тихим достоинством отчаяния. И затем… затем она любила его еще сильнее. Она заучивала наизусть имена всех баскетболистов NBA, чтобы поддержать разговор с ним и его друзьями. Она откладывала деньги с мелких подработок, чтобы купить ему дорогие наушники, о которых он мимоходом обмолвился. Она писала новые песни, где каждая строчка была мольбой, оправданием, попыткой достучаться: «Даже если твои звезды указывают в другую сторону, мой компас — это твое сердцебиение». Джимин наблюдала за этим, и внутри нее копилась тихая, холодная ярость. Ярость не только на самовлюбленного идиота Сохёна, но и на Минджон. На эту одуряющую слабость, на это добровольное унижение. «Почему? — мысленно кричала она, глядя, как Минджон, подавив всхлип, улыбается Сохёну, только что грубо отчитавшему ее за «назойливость». — Почему ты не видишь, что ты — самая талантливая, самая глубокая, самая настоящая вещь в этом убогом городишке?» Однажды Джимин столкнулась с Минджон в пустом школьном коридоре после уроков. Та сидела на подоконнике, прижав лоб к холодному стеклу, и в ее глазах стояли слезы, которые она даже не пыталась скрыть. — Зачем? — сорвалось у Джимин прежде, чем она успела подумать. Голос прозвучал резче, чем она хотела. Минджон вздрогнула, посмотрела на нее пустым взглядом. — Что «зачем»? — Всё это. Он. Ты. Эта… пытка. Минджон медленно покачала головой, и на ее губах появилась та самая кривая, печальная улыбка, которая сводила Джимин с ума. — Ты не понимаешь. Это… первая любовь. Она не кончается, даже когда болит. Он… он не всегда такой. Он может быть добрым. Помнишь, как он целый день искал моего котенка? Или как слушал мою первую песню до самого конца, не перебивая? Она говорила о моментах годичной давности, как о драгоценных реликвиях, вытащенных на свет, чтобы доказать, что солнце все-таки существовало. — А теперь? — тихо спросила Джимин. — Теперь ему тяжело. Давление, школа, будущее… — Минджон говорила его же словами, его оправданиями, выученными наизусть, как молитву. — Я должна быть терпимее. Сильнее. Если я буду любить его достаточно сильно, он… он вспомнит. Кто мы есть на самом деле. Джимин ничего не ответила. Она просто смотрела на эту удивительную, хрупкую, самоуничтожающуюся девушку и чувствовала, как что-то щелкает внутри нее. Ярость угасла, сменившись чем-то другим. Чем-то огромным и невысказанным. Защитой. Нежностью. Желанием встряхнуть ее, вытащить из этой трясины, отмыть от грязи его равнодушия. Но она была никем. Просто подругой его друга. Наблюдателем. На носу был выпускной. Выпускной бал должен был стать новой точкой отсчета. Для всех. Тэён тихо обсуждал с Джимин планы на поступление в один колледж. Сохён, кажется, получил спортивную стипендию куда-то на юг. А Минджон… Минджон молчала о своих планах. Ее канал замер. Она стала тенью, бледным призраком, следующей за Сохёном по пятам, все так же цепко держась за его руку, как будто это единственная нить, связывающая ее с жизнью. На самом балу она была в простом голубом платье, похожем на школьную форму. Сохён щеголял в новом костюме и все вечер уделял внимание рыжеволосой художнице, которая теперь была его официальной дамой. Минджон сидела за столиком одна, разминая пальцы, будто перебирая невидимые струны. Ее глаза были пусты. Джимин танцевала с Тэёном, но ее взгляд постоянно возвращался к одинокой фигурке. Она видела, как Сохён, громко смеясь, подошел к их столику, взял со стола Минджон нетронутый бокал с соком, сделал глоток и, даже не взглянув на нее, вернулся к своей новой пассии. И Минджон… Минджон просто опустила голову. Ни слез. Ни протеста. Только тихое, окончательное угасание. Джимин не выдержала. Она резко остановилась посреди танца. — Прости, Тэён, мне нужно воздуха. Она вышла на террасу, залитую лунным светом. И там, в тени колонн, стояла Минджон, обхватив себя руками, глядя куда-то в темноту. — Уходи от него. Слова вырвались сами, тихо, но с такой силой, что Минджон обернулась, удивленная. — Уходи, пока он не растоптал в тебе все, — продолжала Джимин, подходя ближе. — Он не стоит ни одной твоей слезы. Ни одной ноты твоих песен. Ты… ты свет. А он просто зеркало, которое его отражает, да еще и кривое. Минджон смотрела на нее широко раскрытыми глазами. В них мелькнуло что-то — признание, стыд, боль. — Я… я не могу. Я люблю его. — Это не любовь, — отрезала Джимин. — Это зависимость. Это страх остаться одной с этой своей невероятной, пугающей силой внутри. Он — твой предлог не становиться той, кем ты должна быть. Потому что стать ей — страшно. А цепляться за него — больно, но привычно. Минджон задрожала. В ее глазах заблестели слезы. — А ты откуда все это знаешь? — прошептала она. Потому что я месяцы смотрю только на тебя, хотела крикнуть Джимин. Потому что твоя боль стала моей. Потому что когда ты играешь, мир замирает, а когда ты страдаешь из-за него, я хочу разбить все вокруг. Но она не сказала этого. Она просто вздохнула. — Потому что со стороны всегда виднее. Поверь мне. Уходи. Минджон ничего не ответила. Она просто отвернулась и медленно пошла обратно в зал, к своему проклятию. Прошла неделя после выпускного. Жара висела над городом плотным одеялом. Джимин и Тэён сидели в том же кафе на главной, пили ледяной кофе и обсуждали билеты. Вдруг дверь с колокольчиком распахнулась, и вошел Сохён. Он выглядел странно: не самодовольным, а скорее озадаченным, даже раздраженным. Увидев их, он направился к их столику. — Привет, ребят. — Он плюхнулся на свободный стул, не спрашивая разрешения. — Сохён, как дела? — спросил Тэён. — Да вот… разобрался наконец с одним делом. — Он провел рукой по волосам. — С Минджон. Все. Окончательно. Сказал ей, чтобы не маячила больше на пути. Тишина повисла густая, как сироп. Тэён промычал что-то неопределенное. А Джимин… Джимин все слышала, но слова долетели до нее как сквозь толщу воды. «Окончательно. Сказал ей. Чтобы не маячила». Эти слова, сказанные таким тоном — скучающим, слегка брезгливым, как о надоевшей мухе, — сработали как спусковой крючок. Всё, что копилось месяцами: ярость, боль, невысказанная нежность, отчаянное желание защитить, — прорвало плотину. Мысль о Минджон, получившей этот последний, унизительный удар, о ней одной где-то там, с разбитым сердцем, которое она так щедро и глупо отдавала… Нет. Больше нет. Джимин вскочила так резко, что стул с грохотом упал на пол. — Джимин? — удивленно произнес Тэён. Но она уже не слышала. Она мчалась к выходу, вылетела на улицу, залитую палящим солнцем. Где она? Где она может быть? Интуиция, отточенная месяцами наблюдений, указала единственное место. Крыша. Их крыша. Место, где все началось и где все должно было закончиться. Джимин бежала, не чувствуя под собой асфальта, не замечая удивленных взглядов прохожих. Сердце колотилось в висках одним-единственным именем. Минджон. Минджон. Минджон. Она влетела в подъезд старой студии, взбежала по скрипучей лестнице, толкнула тяжелую дверь на крышу. И замерла. Минджон стояла у парапета, спиной к ней. Плечи ее были сгорблены, голова опущена. Ветер трепал ее простую белую блузку и темные волосы. Рядом на старом ящике лежала гитара в чехле. Она была абсолютно неподвижна, и в этой неподвижности была такая бездна отчаяния, что у Джимин перехватило дыхание. — Минджон. Девушка медленно обернулась. Ее лицо было бледным, заплаканным, но глаза… глаза были сухими и пустыми. Как после долгого, изнурительного плача, когда слез больше не осталось. — Он… он сказал, что я ему надоела, — тихо произнесла она, словно констатируя погоду. — Что моя любовь удушающая. Что он уезжает и не хочет, чтобы я его ждала. Она говорила ровно, без интонаций. И это было страшнее любой истерики. Джимин подошла ближе. Шаг за шагом, преодолевая расстояние, которое казалось непроходимым все эти месяцы. — Он идиот, — сказала Джимин просто. — Слепой, самовлюбленный идиот. — Я знаю, — шепнула Минджон. — Я всегда это знала. Где-то глубоко внутри. Но я думала… если любить сильнее… — Любовь не должна быть подвигом, — перебила ее Джимин. Она стояла теперь совсем близко, видя каждую ресницу, каждую бледную прожилку на ее запястьях. — Ей не нужно ничего доказывать. Ее не нужно заслуживать каторжным трудом. Ее либо есть, либо нет. — А у меня теперь нет ничего, — голос Минджон дрогнул. — Ни его. Ни… даже боли. Пустота. И тогда Джимин сделала это. Без плана, без сомнений, повинуясь тому самому безумию, которого так не хватало в ее жизни с Тэёном. Она взяла лицо Минджон в свои ладони. Кожа была холодной, влажной от слез. Она увидела, как в пустых глазах отразилось удивление, вопрос. — Это неправда, — твердо сказала Джимин. — У тебя есть ты. И твоя музыка. И… Она не стала заканчивать. Она наклонилась и поцеловала ее. Это не было чем-то нежным или вопросительным. Это был поцелуй-освобождения. Поцелуй-заявление. В нем была вся ярость за пережитые ею страдания, вся нежность, которую она копила, наблюдая за ней, вся надежда, что та поймет. Поймет, что ее любовь — не жалкий придаток к чьей-то жизни, а драгоценный дар. И что есть кто-то, кто видит это. Кто видел всегда. Минджон замерла, не отвечая. А потом… потом что-то в ней сломалось. Не печаль, а та хрупкая скорлупа отчаяния, в которую она себя заключила. Она вздрогнула всем телом, и тихий, сдавленный звук, похожий на стон, вырвался из ее груди. И она ответила. Сначала неуверенно, робко, а потом — со всей страстью и болью, которые годами копились в ее сердце и находили выход только в песнях. Она целовала Джимин, как тонущий целует воздух. Как будто этот поцелуй был первым глотком чего-то настоящего после долгой жизни на поддельных чувствах. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, Минджон смотрела на Джимин широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, смятение и первый проблеск чего-то теплого, живого. — Зачем? — прошептала она, повторяя тот же вопрос, что задала Джимин когда-то в коридоре. Джимин улыбнулась. По-настоящему, впервые за долгое время. — Чтобы показать тебе. Чтобы показать, что его любовь была жалкой пародией. Что то, что ты можешь чувствовать… — она сделала паузу, глядя прямо в ее глаза, — …что то, что я чувствую к тебе, — вот это и есть настоящая мелодия. А он был всего лишь фальшивой нотой в твоей песне. Пора начать новую. С чистого листа. Она не отпускала ее лицо. Минджон медленно подняла руку и прикрыла ладонью ее пальцы, все еще прижатые к своей щеке. В ее глазах, наконец, появился свет. Не отраженный, не заимствованный. Свой собственный. Слабый, мерцающий, но настоящий. Как первая нота новой, неизведанной, пугающей и невероятно прекрасной песни, которая только ждала своего начала. А внизу, под ними, раскинулся целый мир. И ветер, поднявшийся с реки, уносил прочь клочки старой, измученной боли, освобождая место для новой музыки. Музыки для двоих.