Исповедь

Кромешная темнота, укутавшая всё вокруг, таила в себе загадку небольшого, тесного пространства, которое едва освещали лишь редкие мягкие лучи утреннего солнца. Можно было бы сделать пару глубоких вдохов, чтобы успокоить бешенно колотящееся сердце, однако в душной коморке воздуха критически не хватало, а тот что проникал, подобно редкому свету сквозь небольшое окошко, создавал невероятно напряжённую давящую атмосферу, перемешиваясь с затхлой сыростью, ладаном и потом. Разве таким должно быть место, где человек обнажает свою душу? Будет ли чистосердечным признание в своей греховности, когда на человека, кажется, давит не только общество и нормы морали, но и сам бог, загнав его под страхом кары в эту тесную, скромную исповедальню? От этих мыслей Бервальд нервничает только сильнее, прислушиваясь к звукам снаружи в ожидании конца утренней службы. Величественный, словно неземной, хор пронизывал всё здание, не оставляя в тишине ни одного уголка, напоминая взгляд божий, от которого не утаится ничему и никому на свете. Ни одному существу... и ни одной мысли... Мысли, так несчадно терзавшие Бервальда, становились всё навязчивее с каждым днём, с каждой ночью, дарившей, казалось бы, сказочные сны о нём и... его новом друге... Хотя, имел ли Бервальд вообще право называть Тино своим другом? После всех тех бессоных ночей, утопленных в море алкоголя, который, однако, создавал лишь иллюзию спокойствия и лёгкости, ведь стоило шведу закрыть глаза и уснуть, как сон приобретал самые соблазнительные оттенки, играл самыми яркими красками, описывая невероятные сценарии в которых Бервальд готов был забыться от опьяняющего удовольствия и ощущения лёгкости в груди, несмотря на бешено колотящееся сердце, словно и не было вокруг несправедливого мира, ужасно жестокого в своих требованиях и правилах к Бервальду. Застряв в своих мыслях, Бервальд и не заметил, как хор уже давным давно сменился речью проповедника. Громкий, чёткий голос, произносивший молитву вдруг резко становился громче, пока наконец не слился в неразборчивую кашу, звенящую в ушах Бервальда и теперь давившую вместе с духотой, темнотой и теснотой которые, кажется, высасывали весь остававшийся до этого момента воздух в коморке исповедальни. — С чем пришёл сюда, чадо мое?... - раздался внезапно низкий, хриплый, медленный голос по ту тёмную и загадочную сторону. Бервальд, этот огромный амбал, вздрогнул и занервничал сильнее. Он был бы и рад начать, но чистосердечное признание подавлял огромный, мерзкий ком в горле, давящий и словно душащий. — Я... я недавно обрёл друга... — Начал робко объяснять Бервальд. — Такого, о каком и мечтать не смел, но... Мерзкий ком начал, по ощущениям, расширяться, давя на горло только сильнее, от чего дыхание шведа становилось глубже, в надежде урвать хоть немного больше воздуха. Дышать становилось настолько сложно, что жалкие рваные вздохи отчаянно становились громче. — Но ты... не заслуживаешь... — Неожиданно произнёс голос, медленно, как будто желая, чтобы до Бервальда дошло каждое слово. Сам же Бервальд в панике поднял глаза на решётку, прикрытую тканью, за которой едва раличался тёмный, подобный ему самому громадный силуэт. Серце начало бешенно колотиться, а ком в горле холодеть. — Ты, грязное животное, не достоин ни любви, ни дружбы... — Продолжил голос, начиная давить на слух Бервальда, отчего остальные звуки вокруг перестали различаться и даже вновь возобновившийся хор стал приобретать более мрачные тона. — Ты не заслуживаешь даже жизни среди людей если, подобно свинье в хлеву, позволяешь себе такие мысли... Голова Бервальда начала кружиться, дышать становилось всё невозможнее с каждым вдохом. Внезапно, в доселе душной и затхлой коморке стало непомерно холодно, тело Бервальда холодело сильнее и сильнее, начиная слабеть. — На что ты надеялся, приходя исповедаться в такой мерзости? Ты погряз в пучине разврата настолько, что она уже затягивает тебя, как болото! Ты поддался дьявольскому искушению, настолько с ним связан что в тебе не осталось ничего святого! Внезапно, опустив взгляд, Бервальд заметил, что душит его не ком в горле, а протянутая сквозь небольшое окошко рука, которая с каждым словом сжимает его шею всё сильнее. От неожиданности он уже хотел было вскрикнуть, но воздуха в груди и сил хватило только на сдавленный хрип. — Тебе не поможет уже ни одна молитва, ни одна исповедь, ни одно причащение! Для таких как ты выход только один - праведный костёр! ГРЯЗНОЕ, НЕЧИСТИВОЕ ПОДОБИЕ ЧЕЛОВЕКА! Голова Бервальда закружилась настолько, что даже голос по ту сторону перестал различаться, став просто бормотанием. Всё смешалось в однородное, неразборчивое месиво, в ушах начало звенеть громче, сквозь этот противный писк пробивался только громкий звук хора. Швед даже не понял как, но буквально выпал из тесной коморки исповедальни прямо на холодный каменный пол храма, узор которого тут же заплясал перед глазами. Всё вокруг было неразличимо, резко стало ничем, настолько оно было неважно. Кроме... В панике взгляд Бервальда уловил его. Тино, сидящего на самой дальней деревянной лавочке в зале, самой близкой к выходу из храма. Его меланхолично спокойное лицо освещал яркий красочный свет, падающий сквозь витраж прямо на его светлую макушку, пока он вертел и разглядывал в руках ниточку, оторвавшуюся от его рубашки, которая когда - то пренадлежала Бервальду. В этот момент юноша показался самым волшебным существом в мире. Словно на краткий миг его самый приятный сон стал явью. Невероятно хотелось подойти, взять это красивое лицо в свои ладони и поцеловать... Повернув голову в сторону истошного хрипа, Тино увидел Бервальда на полу, в каком - то просто бешенном состоянии, смотрящего прямо на него. — Господин Швеция! — С взволнованным лепетом подбежал он к Бервальду. У прихожан и священнослужителей глаза же полезли на лоб, после чего взгляд некоторых поднялся на абсолютно пустую исповедальню, из которой помимо привычной сырости теперь пахло ещё и какой - то гнилью... Ну а Бервальду теперь уже было абсолютно плевать на происходящее вокруг. Это всё не имело значения, когда рядом с ним так мило суетился Тино, то и дело осторожно касаясь, поглаживая и пытаясь привести в чувства. От такого контраста с только что произошедшим в коморке, Бервальд покрылся гусиной кожей и выдохнул с басистым хрипом. Когда рука фина коснулась его лица, то швед невольно улыбнулся. Слабо и едва различимо, но искренне. Ведь что может быть лучше, чем забота и ласковые, нежные прикосновения любимого человека, верно?... — Ой... это у вас... что это?... — Спрашивает Тино на пока ещё ломаном шведском, усаживая Бервальда на ближайшую скамью. — Вас там будто душили... — Отшутился он, разглядывая свежий, наливающийся кровью след на шее, сопровождающийся едва заметными алыми полосами, словно от когтей... — Неважно... — Тихо пробормотал Бервальд. — Пойдём домой... — Вздыхая и поднимая взор к огромному, мрачному своду храма, словно уходящему в самое небо, он выдыхает.