Мусор

Снег падал, точно дым туманный, Стирая лица у толпы. Вдоль улиц, серых и незваных, Тянулись скорбные стопы. Народ, согбенный от забот, Вкушал порок из грязных вод, Был каждый болен и уныл... Но он меж них бесстрастно плыл. Неспешен шаг, во взоре — лёд, Он — тень средь праздной суеты, Чьи безупречные черты Хранили скуки горький плод. Не зная лиц, не слыша слов, Он шёл под сень чужих пиров. В салоне литературы, в душной тишине, Где музы дремлют на стене, Искала тихая душа Покоя, скорбью чуть дыша. Молчанье — лучший из богов, Залог избавленья от оков. Как вдруг — движенье. Строгий крой, Она проходит стороной. Не пышен шёлк, но блеск полотен Изыскан, гладок и бесплотен. Потуплен взор. В сиянье зал Лик белизною поражал: Белее снега, холодней, В застывшей неге прежних дней. Предать себя, свой дух тая? Нет, этот путь не для меня. Марать притворством душу в стужу, Являть постыдное наружу — Он не намерен. Взор потух. Но губы выказали вдруг И тень былую огорченья, И ветхий призрак забвенья. Она скучна. Мы в прежний час Судили толки новостей, И книг избитый пересказ Среди напыщенных гостей. Отрадно мне: поникший дух Ожил на миг, воспрянул вдруг, Но первым тайну слов открыть, Свою гордыню усмирить — Мне не под силу. С давних лет Мы с ней храним один секрет: Знакомы долго, но сейчас Я прячу горечь своих глаз. Поток прохлады. Синий веер Чуть вздрогнул у её лица. Лазурный шелк... он пахнет тенью Нашёго общего крыльца. Тот дар отцовский, знак союза, Что не свершился в должный срок. В руках её — томов обуза, А в сердце — лености порог. Шелест второй. Она молчала, Страницу книжную зажав. Но прямота — его начало, Его единственный устав. Он подошёл почти вплотную, Границы светские поправ. И голос — хрипоту глухую, Как сушь страниц, в себе стяжав. Он жизнью тёртой был измучен, И светский зал в тот самый миг, К иным созвучиям приучен, Лишь непонимание постиг. — Софья Павловна, книга в руках — ваш оплот, Но хозяйке такой не положен почёт. Слишком явный заслон от навязчивых лиц — Бескультурье скрывать за шелками страниц! — Елисей Николаевич, вы, как всегда, Входите в дом, где манеры — беда. Ни тишины, ни поклона в ответ... Грубость — единственный ваш этикет? — Я не силюсь губить золотые часы На пустые слова и пустые весы. Эту книгу до края вам не дочитать, А про новости — скучно и правду шептать. Полно! Пойду-ка я гулять Вблизи балкона, Здесь время тратить нет резона. Пора бы книгу в руки взять, Укрывшись от пустого звона. Уйти к себе, за труд присесть, Забыв про светскую их лесть, Секунд не тратить золотых На лиц безликих и пустых. Зачем вниманье расточать? Хотя... признаюсь, в них порой Мелькает образ непустой, И любопытно наблюдать. Хотя они и интересны, Но мне порывы их нелюбезны. Но взгляд застыл: в тени согрета, Стояла там Елизавета. Знакомы мы с давнишних пор, Когда года стрелой летели. Она стоит, отринув спор, А щёки явно покраснели. Никто не смотрит; миг застыл. Не обернулась — ждёт у входа, Предчувствуя мой час прихода, Как я её не позабыл. Мы снова рядом. С той высотны Нам дивный открывался вид. В сиянье нежном, беззаботном Елизавета предстоит. Как молоко, наряд белеет, И кроткий лик её светлеет; Прошло так много долгих лет... Ищу приветствия — и нет. Я письма ей писал, не скрою, Делился пламенной душою, Но тщетно: не читала их, Иль не поняла слов моих, Иль видом лишь одним являла, Что те признанья презирала. — Мой Елисей, отнюдь, признаться, Вас долго ждать пришлось в тиши. Успели ль в странствах надышаться Вы горьким воздухом чужим? — Совсем не так. Скорей на выставку Приехал я в родной предел. Смотрю на всё — и будто издали, Я в доме стать чужим успел. Ничто не ранит, не тревожит, Лишь пустота на сердце гложет. — И к лучшему. Наш город строг, Он изменился неспроста. Сменил он искру на замок, В нём геометрия чиста. Линейность улиц так сурова, Что не найти в ней чувства снова. — А вы? Как время проводили? Я вижу, в этой пустоте Вы каждый штрих запечатлели В холодной, ясной красоте. Зачем же тридцать шесть лун кряду Молчанье было мне наградой? В толпе людей, в столичном блеске, Нашли ль вы счастье или нить? Иль в ледяном своём отрезке Решили чувства схоронить? — Сергей — он человек системы, В нем нет изъяна, нет дилеммы, Всё предсказуемо в судьбе. Он верен долгу и себе. Его любовь — как свет полдневный, Я ж — тень луны, застывший блик, Затмивший солнца ясный лик. Мой путь — покой немного гневный... Она смотрела вдаль, где свет Дарил закатный свой завет. «Ваш слог, мой друг, был безупречен, Но довод каждый был не вечен: На ложных пунктах и словах Весь ваш возвышенный размах Строился тщетно. Ошибаться — Для Вас страшней, чем только сдаться. Я не желала множить бред, И скрыла в тишине ответ. Но есть беда. Признаться — спесь, А сердце шепчет: "он же здесь". В прикроватной тумбе, за замком, Письма лежат — мой тайный дом. Читать их вновь — моё мученье И неземное наслажденье». В упор на небо устремилась, Туда, где плавился закат. Дрожь по плечам её катилась, Хоть мех скрывал её наряд. Не греет соболь золотистый, Коль в мыслях лёд стоит искристый, И мурашек не скрыть следы — Предвестник будущей беды. — Себя вы вовсе не жалеете! — Воскликнул он, — Пойдёмте в холл, Уж слышен звон, и блеск тяжел, Там у камина вы оттаете. Пора, окончен наш дозор, Сменим на стены сей простор. — Что ж, как угодно, — отвечала, Глазами серыми блеснув. Она как будто всё венчала, В холодный омут ускользнув. Они вошли под свод парадный, Где шум стоял многоразрядный, Где в зеркалах застыл покой, Где чинно шли рука с рукой. Хмурит брови Елисей, Когда в душе вскипает пламя. Среди столичных всех затей Он мерит мир лишь чувства знамя. Смогу ль его я извести, Из дымки разума спасти? Чтоб стал помягче он со мной, А не с приятелей гурьбой. Но разум мой — суровый страж, Он строит призрачный мираж, Где логика стоит стеной Меж ним и мною, меж судьбой. Он ждёт тепла, но видит сталь, И смотрит в призрачную даль. — Пора уже нам расходиться, Негоже в залах нам томиться, — Сказал он тихо. Свет погас, Разбив очарованья час. — Вы правы. Встретимся поздней, — Ответила я средь теней. Прошёл мороз опять по коже, На правду горькую похожий. Она шагнула в тёмный холл, От пола приподняв подол. Карета подана к крыльцу, И холод льнет к её лицу. Разошлись. И тишина легла, Где прежде лишь искра была. Пуста анфилада. Глухие покои. Он ищет пути, где не встретит живого. Сквозь пыльный и тёмный, заброшенный зал Идёт он туда, где никто не искал — Подальше от сплетен, от сладких духов, От праздных речей и ненужных стихов. Привычным движеньем набросил шинель, В сукно заковал себя, словно в купель. И пуговиц ряд — как парадный отряд, Всё стянуто строго, ни шагу назад. Порядок в манерах, порядок в уме, Расчёт был щитом в этой чувственной тьме. В окне — экипаж. Не уехала гостья? Случайный замин вызывает лишь злость в нём. Но путь его скрыт, он за тенью идёт, Туда, где огарок лишь воск свой лиёт. В серой тени, где мерцает свеча, Застыла картина в тиши у окна. Всё верно — она. В соболях, в серебре, Но как же небрежна в ночной поре! Тяжёлая шуба не снята с плеча, И волос рассыпался, как сгоряча. Забыта и гордость, и строгость манер. А рядом — Сергей. Не скрываясь, вплотную. Рисует судьба мизансцену иную: Высок и курчав, точно преданный паж, В глазах — как у моря — застыл пейзаж. Он шепчет ей в ухо, нетвёрд и смущён, Своею игрою совсем поглощён. Рассудок холодный — единственный франт, А чувства для сердца — лишь лишний балласт. Пусть шепчут. Пусть любят. В расчётном листе Отныне нет места пустой суете. Сергей убежден: он почти победитель. Для Лизы он — главный и нежный спаситель. Вдоль плеч её русых, волнистой рекой, Спускается локон, нарушив покой. Он руку сжимает: «Послушайте, Лиза, Мы выше морали и выше карниза! Тот документ, что скрывает ваш дядя, Я выкрал сегодня, на риски не глядя. Там подпись и печать — всё в наших руках, Мы станем свободны в далеких краях! Лишь слово скажите — и в полночь, к мосту...» Он верил, что рушит в судьбе пустоту. Но Лиза дрожит, задыхаясь от страха: «Сергей, это пропасть! И это же плаха! Коль вскроется кража — нам не доползти, Нет в этом безумстве иного пути...» Она отшатнулась, скрывая лицо, Сжимая на пальце чужое кольцо.