unfair

Хёнджин переступает порог, и студия звукозаписи наполняется светом. Феликс тут же приходит в движение: сдвигается к подлокотнику, поджимает под себя ноги, похлопывает по освободившемуся месту, приглашая сесть поблизости. Сынмин, залипающий в телефон на другом конце дивана, морщится, но никак не комментирует происходящее. — Доброе утро, — голос Хёнджина, привычно невнятный и тихий в такое раннее время, невольно заставляет улыбнуться. Он безвольно падает рядом, лицом к Феликсу, и на несколько мгновений тот позволяет себе потеряться в его утреннем великолепии: впитывает в себя растрёпанные волосы, собранные в неаккуратный хвостик на макушке, мягкий заспанный взгляд, припухшие щёки. Чуть дольше дозволенного взгляд задерживается на прелестной родинке под глазом, и Феликс уговаривает себя не прикасаться к ней. Не сейчас. «Какой же ты красивый», — мелькает в голове привычное, знакомое. Хёнджин красив в любое мгновение, и всё же раз за разом застаёт Феликса врасплох. — Ёнбок-а, холодно, — Хёнджин придвигается чуть ближе; нос прижимается к обнажённой шее Феликса, тёплое дыхание обдаёт кожу, и на пару секунд он забывает, как дышать. — Согрей меня. — Конечно, — откликается он после короткой паузы. Если Хёнджин просит, разве он может отказать? Руки Феликса смыкаются на его спине, притягивают ещё ближе — так, чтобы свободное пространство между ними стёрлось. Его подбородок удобно устраивается на плече Хёнджина. Большие пальцы вырисовывают круги на мягкой ткани его толстовки. — Мм, намного лучше, — на грани слышимости бормочет Хёнджин. Феликс не отвечает. В этом нет нужды — Хёнджин понимает его без слов. Он прикрывает глаза, полностью погружаясь в мир звука. Высокий голос Минхо, записывающего свою партию; мягкие советы Чана о том, какую интонацию следует вложить в строчку; громкие подбадривающие возгласы Джисона; писк дурацкой игры Сынмина; напевание Хёнджина ему на ухо — тихое, нечёткое, совершенно идеальное… Иногда Феликс испытывает так много счастья, что становится страшно. Кажется, оно раздавит его, как небо, обрушившееся Атланту на плечи. Атлант выстоял, но сможет ли Феликс? — Купить тебе американо? Он пытается отстраниться, пытается возвести стену — и в тысячный раз терпит поражение, когда Хёнджин сжимает его талию крепче. — Не смей уходить. Это не приказ, не мольба — лишь игривое пожелание, и всё же Феликс сделает всё, чего бы Хёнджин ни захотел. Он расслабляется в уютной хватке; на губах вновь расцветает улыбка. Не то чтобы он на самом деле хочет идти за кофе. Феликс не хочет быть нигде, кроме кольца этих рук. — Я останусь, — мягко обещает он. Сынмин громко фыркает, но на него никто не обращает внимания.

***

Феликс застаёт Джисона за обеденным столом. Он развалился на стуле бесформенной грудой конечностей и выглядит скорее как труп, который забыли отвезти в крематорий, чем как айдол — но, услышав поблизости шаги, всё-таки открывает глаза. — Ликси? Что ты тут делаешь? — в охрипшем голосе проскальзывает удивление, но приглушённое, плоское — как ткань, выцветшая на солнце. — Гуманитарная миссия, — поясняет Феликс, помахивая в воздухе пакетом. Джисон, конечно, понимает. Во время подготовки камбэков это общежитие становится бытовой катастрофой. 3Racha, одержимые музыкой фанатики, почти не покидают студию; Хёнджин оказывается за пределами танцевального зала чуть чаще, но имеет тенденцию срастаться воедино с мольбертом в свободные от работы часы. Следить, чтобы эти несчастные ели хоть что-нибудь — задача остальных. Чаще всего Феликса и Минхо. — Где все? — негромко спрашивает Феликс, выкладывая контейнеры на стол. Джисон потягивается и издаёт жалобные кряхтящие звуки; отключка на стуле явно не пошла его мышцам на пользу. — Чан-хён и Бинни-хён в зале, — отвечает он, наконец распрямившись. — Чёртовы киборги. Хёнджин, как всегда, у себя. Феликс мычит, обрабатывая информацию. Принесённые блюда рассчитаны на четверых — но о том, чтобы хёны тоже поели, позаботятся уже Хёнджин или Джисон. Если те, конечно, снова не запрутся в студии. Загребущие лапы Джисона тянутся к контейнеру с кимчи-ччиге, и Феликс шлёпает его по ладони — не сильно, но ощутимо. — Ты знаешь правила, — строго говорит он, и Джисон тут же поникает. — Пока Хёнджинни не появится на кухне, ты не притрагиваешься к еде. — Ты меня не любишь, — бубнёж Джисона преувеличенно печальный, и оттопыренная нижняя губа скорее выглядит смешно, чем вызывает сочувствие. — Никаких поблажек для своего близнеца! — Я очень тебя люблю, — Феликс нежно улыбается ему и протягивает руку, чтобы потрепать по волосам. — Но Хёнджин — это Хёнджин. — Что там насчёт меня? Мягкий голос раздаётся позади внезапно и в то же время ожидаемо. В следующее мгновение Феликс чувствует на своём плече знакомую тяжесть подбородка. — Принёс тебе кимчи-ччиге, — ласково отвечает он. — И немного кроличьей еды для наших уважаемых спортсменов. Ему не нужно оборачиваться, чтобы уловить момент, когда пухлые губы Хёнджина растягиваются в улыбке. — Феликс, мой ангел! — его голос пропитан радостью, его руки привычно смыкаются на талии Феликса. Тот чуть откидывается назад, позволяя себе понежиться в чужом тепле хотя бы несколько мгновений. Джисон игриво дёргает бровью. Феликс его игнорирует.

***

Это что-то между полуночью и рассветом — призрачные часы, когда можно притвориться, что мир вокруг не существует. В общежитии воцарилась тишина. 3Racha торчат в студии; дома остались лишь они вдвоём, прижимающиеся друг к другу плечами на кровати Хёнджина. Из телефона, лежащего между ними, льётся песня — что-то надрывное про сжигание себя на пути к мечте. Феликс не помнит, кто из них нашёл этот трек. Наверное, Хёнджин. Это больше в его стиле. Тени пляшут на лице Хёнджина, и взгляд Феликса отслеживает их движение, не способный оторваться ни на мгновение. Привычное «красивый» раздаётся в голове — тихое эхо, очевидная констатация факта. Хочется протянуть к нему ладонь — прикоснуться к щеке, погладить нежную кожу, но их пальцы переплетены на покрывале. Феликс ни за что не станет расцеплять их руки. Не по своей воле. — Ты хотел когда-нибудь, чтобы это закончилось? Голос Хёнджина кажется задумчивым, почти печальным. Феликс чувствует, как внутри поднимается тошнотворная волна тревоги. — Это? — Это, — повторяет Хёнджин, будто слово что-то объясняет. Феликс хмурится, уже собираясь спросить, о чём идёт речь — но, как всегда, ему не приходится говорить вслух. Хёнджин понимает и так. — Сумасшедший график. Репетиции до боли в костях. Голодовки. Выступления с переломами и температурой. Камеры, следящие за каждым шагом. Запреты и запреты без конца. Это, — он делает короткую паузу, а после добавляет чуть тише, почти испуганно: — Жизнь айдола. «Stray Kids», — повисает в воздухе невысказанное, но осязаемое. Феликс опускает взгляд. Какой тяжёлый вопрос. — Хотел, конечно, — после недолгого сомнения он выбирает путь честности. Голос слегка дрожит, когда признание, гнившее внутри годами, впервые облекается в слова. — Иногда это всё настолько достаёт, что хочется пойти и разорвать контракт немедленно. И плевать, пусть потом неустойка, лишь бы наконец вырваться. Но… Феликс снова смотрит на Хёнджина и улыбается ему — мягко, осторожно. — Эти моменты проходят, и я снова нахожу в себе силы. Благодаря тебе. Он видит, как расширяются в удивлении глаза Хёнджина — и это такое завораживающее, такое прекрасное зрелище. Интересно, настанет ли мгновение, когда Феликс сможет им налюбоваться? Он надеется, что нет. — Благодаря мне? — переспрашивает Хёнджин, словно не уверенный, что верно расслышал. Феликс улыбается чуть шире. — Конечно же, благодаря тебе. Во взгляде Хёнджина плещется вопрос — и его тоже не нужно озвучивать, Феликс понимает всё без слов. Хёнджин хочет знать, почему. И разве Феликс может хоть в чём-то ему отказать? — Ты главное, что помогает мне держаться на плаву, — говорит он тихо, переключаясь на родной язык. — С того самого дня, когда ты обратился ко мне на своём ломаном английском, и до сих пор. — Да ладно тебе, — с лёгкой насмешкой откликается Хёнджин, и Феликс не может не умилиться его очаровательному акценту. — Мой английский был не настолько плох. Немногим хуже твоего корейского. Феликс хмыкает. — Да, пожалуй. Удивительно, что они вообще смогли научиться взаимодействовать друг с другом, учитывая этот двойной языковой барьер. И за то, что Хёнджин продолжал прилагать усилия, Феликс всегда будет ему благодарен. — Ты поддерживал меня, всегда, — продолжает он, и каждое слово, слетающее с его губ, пропитано нефильтрованной искренностью. — Ты был рядом в мои худшие моменты, находил правильные слова, помогал, когда у меня что-то не получалось. Ты был со мной, и этого было достаточно. И сейчас этого тоже достаточно. Он сжимает ладонь Хёнджина чуть крепче — и рука у него слегка вспотевшая, но Хёнджин не отдёргивает пальцы. — Иногда я хочу сдаться, остановиться, уйти — но, когда ты здесь, я верю, что могу всё на свете. И я хочу двигаться дальше вместе с тобой. И вместе с остальными, конечно, тоже. Ненадолго между ними воцаряется молчание. Смартфон по-прежнему воспроизводит музыку; мягкие фортепианные переливы и голос, поющий о первой любви, кажутся как никогда уместными. Рот Хёнджина слегка приоткрыт в удивлении. Его глаза сияют, словно в них сокрыта тысяча звёзд — и Феликс хотел бы научиться рисовать, чтобы запечатлеть его в это мгновение, чтобы иметь возможность смотреть на него снова, и снова, и снова. — Вау, — наконец произносит Хёнджин, мягко и тихо, практически шёпотом. — Не думал, что столько для тебя значу. И… Это взаимно. На случай, если ты не знал. По его щекам расползается румянец: лёгкий, нежного розового цвета, красивый до невозможности, как и всё в Хёнджине. Феликс мог бы поддразнить его — это сделало бы диалог легче, вернуло бы атмосфере непринуждённость, но… он не хочет. Когда речь о Хёнджине, он не хочет ничего, кроме как быть честным. — Я знаю, — говорит он и улыбается: тепло, нежно, пытаясь отразить мимикой все свои чувства. Хёнджин краснеет сильнее и отводит взгляд. Треки сменяют друг друга; после баллады звучит меланхоличная электроника, а её сменяет что-то чувственное, тягучее. Когда запускается следующая песня, лёгкая и бодрая, с глуповатым текстом, голос Хёнджина звучит снова. — Всё-таки удобно говорить такое на английском, — признаётся он, уже на своём языке. Улыбка Феликса тает — медленно, но неуклонно, словно мороженое в знойный полдень. — На корейском было бы слишком неловко. Когда используешь английский, это словно… Не знаю, барьер между тобой и словами. Не настолько остро. Понимаешь? Феликс мычит в ответ. Конечно, он понимает — но для него всё ровно наоборот. Он говорит и думает на английском всю свою сознательную жизнь. Для него этот язык всегда был и, наверное, всегда будет самой искренней формой выражения чувств. От мысли, что Хёнджин не осознаёт, как много себя он вложил в каждый прозвучавший звук, грудь затапливает волной печали. — Я люблю тебя, — говорит Феликс; корейские слова звучат тихо, почти невесомо. Хёнджин укладывает голову на его плечо. — Я тоже тебя люблю, Ёнбок-а. Феликс прикрывает глаза. Как же несправедливо, что его глупому сердцу этого не хватает.