солнце ясное влюбилось в луну

Шейн знал, что он немного дефектный, с самого начала. Его ранило то, что не ранило никого больше. Его задевали грубые слова сварливой соседки, резал по сердцу дразнящий смех других детей; оскорбления и неприязненные взгляды - неважно, заслуженные или нет, - оставались с ним так надолго, что иногда он и сам этому удивлялся. Его ставило в тупик то, что для остальных не имело значения. Он застывал, когда ему неожиданно улыбались те, кто по его расчётам не должен был обращать на него внимания. Он мучительно размышлял, что означали те или иные слова: несли ли они в себе вес реального смысла или были всего лишь вежливостью, условностью? Он не знал, как реагировать на сюрпризы, на их неожиданный свет и шум, на то, что от него ждали какого-то дикого благодарного восторга - он замирал, как дурак, чувствуя, как застывает в непрошибаемой гримасе лицо. Он чувствовал себя олененком: маленьким, глупым, нескладным. Нелепым и неуклюжим. Путающимся в своих собственных тонких ногах, тычущимся нежным носом прямо в капканы и застывающим посреди трассы аккурат перед грузовиком. Конечно, он вырос и понял, как справляться с этим. Нарастил подобие панциря на легко проминающееся сердце, выучился лучше читать людей, их эмоции, реакции, подтексты и подтоны. Со своей глупой тревожной головой, работающей не так, как надо, он тоже научился справляться. Хоккеем. Он просыпался с утра и первым делом ощущал тысячи маленьких стрел, впивающихся в его мозг. Почему болит лодыжка, потянул на вчерашней тренировке? Что на завтрак, как строить план питания на сегодня? Почему солнце светит так ярко, он проспал? Если не проспал, то неужели сегодня жарко, как лучше одеться? Успеет ли он выйти на пробежку, чтоб быть максимально эффективным на сегодняшней тренировке? Или лучше сделать простую растяжку? Получится ли прийти в оптимальную форму к игре через неделю? Его мозг ни на секунду не останавливался, лихорадочно перебирая планы, вопросы и теории, пока Шейн чистил зубы, умывался и заправлял кровать, чуть морщась - ему до ужаса не нравилась текстура пледа, было неприятно ощущать её, но это был подарок родителей, и Шейн не хотел покупать новый. Он хотел быть хорошим сыном. Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что он не дотягивает до уровня по-настоящему хорошего ребёнка, беспроблемного, весёлого и не устраивающего истерик из-за пятен на любимой толстовке. Вообще-то он не тянул практически ни одну планку в своей жизни, и это тоже тревожило его, но Шейн уже знал, как справляться с этим. Хоккей. В хоккее он тоже не соответствовал, в первую очередь своим собственным ожиданиям. Шейн знал, что он странный, что почему-то многие вещи даются ему тяжелее, чем другим, и на многие вещи он реагирует не так, как остальные. При этом он был здоров, счастлив, имел прекрасную семью и вообще все условия для абсолютно благополучной жизни, так что вывод напрашивался один: он просто старается недостаточно, чтобы справляться с жизнью как остальные, и быть нормальным. Это тоже было константой. И если в других сферах жизни он старался, и все равно не слишком преуспевал, хоть и не ожидал от себя другого результата, с хоккеем было по-другому. В хоккее надо было стараться чуть меньше. Чуть больше. По-другому. Когда он скользил по льду, когда набирал скорость, обжигая нос холодным колким воздухом, миллионы мыслей в голове затихали. Они не успевали за ним - Шейн оставлял их позади. Его вечно напряжённые каменные плечи не смотрелись нелепо: при правильной разминке и хорошем разогреве они служили прекрасной защитой, утяжеляя его и без того массивный корпус. Его нервный рот был успокоен каппой, а голову приятно сдавливал шлем. В хоккее Шейн мог приложить усилия и почти тут же увидеть их результат. Осязаемый. Измеряемый в виде забитых шайб и голевых пасов. Так что, наверное, в хоккее можно было бы чуть расслабиться, прикладывать чуть меньше усилий, чем обычно, но Шейн был так благодарен, что наконец-то понимает, как все устроено, что наконец-то полезен и чувствует себя хорошо, что выворачивался наизнанку на каждой тренировке, чтобы как-то отплатить жестокому бездушному льду за то, что тот принимает его. Шейн Холландер любил хоккей, и хокеей платил ему тем же. Илью Розанова Шейн Холландер не любил, и Илья Розанов платил ему тем же. Ладно, это была не совсем правда. Илья Розанов имел золотистые крупные кудри вокруг выпуклого лба, светлые серо-зеленые глаза, прямой нос, родинку на левой щеке и причудливо изогнутые губы. Последние чаще всего кривились, или растягивались в ухмылке, или обхватывали сигарету. Или член Шейна. Илья Розанов был полной противоположностью Шейна. Тяжёлая глыба тоски жила у него в груди, постепенно становясь все больше, поэтому он делал все, что мог, только бы остановить этот мертвенный холод внутри себя, только бы чувствовать себя живым. Он летал по льду, чиркая коньками так, будто выбивал искры из огнива; толкался и вколачивал соперников в бортики; подначивал, нёс чушь, говорил обидные мерзости; пил, курил и вёл себя, как самоуверенный говнюк, который абсолютно точно в курсе, насколько именно он хорош. Правда все это Шейн понял значительно позже. А сейчас он Розанова не понимал. Он и себя-то не понимал. Илья Розанов каменел скулами так же, как Шейн - плечами, в любой непонятной ситуации, и по-бычьи наклонял голову лбом вперёд. Акцент его становился гуще, грубее, неуклюжее. Он не выглядел, как человек, которого что-то может ранить. Он выглядел как тот, кто сам решает, кому причинять боль. Шейн очень, очень, очень не хотел, чтобы выбор вдруг пал на него. Илья Розанов потрясающе смеялся, красиво откидывал мокрые кудри со лба и катался, как живое солнце, прожигая площадку и слепя всех вокруг, оставляя других раздражённо морщиться и моргать ему вслед. Шейн не любил то, как Розанов заставлял его себя чувствовать - в десять раз более неловким и странным чем обычно, и вместе с тем, более расслабленным. Это было непонятно. Шейн устал от непонятных вещей в своей жизни, но все же почему-то не мог отказаться от этих серо-зеленых непроницаемых глаз и смеющихся розовых губ. - Ты не слушаешь меня, Шейн, - сказала мать, кладя свою руку ему на запястье. Конечно, он не слушал. Он думал об Илье чертовом Розанове. О всех этих ужасных ощущениях в его желудке, таких страшных и непонятных. - Да, прости, - ответил он машинально. - Повтори? Мать поджала губы. Шейн любил её и отца всем сердцем, но в последнее время часто задавался вопросом - хотели бы ли они себе другого сына? Которого бы не пришлось постоянно подпихивать в спину по карьерному пути? Которого бы не пришлось наставлять перед публичными мероприятиями? За которого бы не пришлось делать заказ в ресторане оттого что он опоздал и не смог определиться с выбором? Который ни разу приводил домой знакомиться ни одну девушку? Шейн очень, очень любил своих родителей и верил, что они любят его, но не хотел знать ответов на свои вопросы. Он попытался сосредоточиться на маминых словах, но его мозг сначала выхватил крошечное пятно на её рукаве, потом почему-то зациклился на том, как невыносимо громко ахает женщина за соседним столиком, а потом унесся в какое-то чудное королевство мыслей прямиком к Розанову. К его серьезным глазам, ужасному акценту, горячей коже; к громким раздражающим словам, и к тихим, пробивающим навылет. Затем наступает следующий день, и все свои мысли, всю свою тревожность он осторожно отдает хокеею, и хоккей съедает это, не поморщившись. Он дает Шейну взамен гудящие ноги и сладко пустую голову. Затем наступает ледующий день, фотосессия для Rolex. Шейн ужасно устает от непривычно яркого света, жмет всем руки на прощание, и катается на тренировке не слишком хорошо, чересчур вымотанный. Позволяя себе расслабиться. Потом наступает ещё один день, и ещё один, и ещё, и ещё. Потом наступает Хороший День, и он приходит к Розанову в гости. - Мне нужно снимать обувь? - спрашивает он на пороге. Это его волнует. Тут же даёт себе мысленную затрещину: причём здесь обувь, это вообще не главное сейчас. Он такой раздражающе нелепый. - Нет, - безапеляционно отвечает Розанов, не задумавшись ни на секунду. - Всё хорошо. Это крохотная фраза, случайная, фраза-вежливость, но она просачивается куда-то внутрь Шейна и остаётся жить там, в болезненном месиве. Все хорошо. Ты можешь волноваться. Я не волнуюсь. Я подскажу тебе. С тобой все нормально. Ты можешь расслабиться здесь. Всё хорошо. Дальше думать не нужно, - Илья подхватывает его под задницу, сажает на кухонный стол и целует. Шейн обводит языком его чётко прорисованную арку Купидона и стонет в поцелуй от облегчения. От желания. От того, что скучал. На периферии его сознания вертятся мысли про то, с чего лучше сегодня начать, чтобы не кончить в первые же минуты, про то, что все-таки стоило снять обувь, про то, что сидеть задницей на столе в уличных штанах негигиенично, ведь почти нет шанса, что Илья потом протрет поверхность. Все эти мысли жужжат где-то в голове Шейна, пока Илья не скользит горячим языком глубже в его рот, и тогда Шейн захлебывается им, его запахом, и мысли растворяются где-то на краешке сознания. Потом Розанов просит остаться, и Шейн остаётся, вопреки всему. Ест его еду, пьёт холодный имбирный эль, чувствуя приятную расслабленность из-за того, что не придётся перестраивать план питания на сегодня. Они смотрят хоккей и немного болтают. Розанов называет его скучным. Это делает странную вещь с сердцем Шейна, как и всегда. А потом Розанов выдыхает "Шейн", и голова Шейна взрывается миллионнами тревожных обрывков, пространство сужается и перестаёт быть безопасным. Его сердце стучит слишком сильно, и ему это не нравится. Ему не нравится мысль, что для Розанова это тоже не просто секс. Ему не нравится мысль, что ему придётся принимать какие-то решения, разговаривать об их отношениях, открываться, быть храбрым. Шейн знает себя. И знает, что у него не получится. Не так, как надо. Он вскакивает с дивана, судорожно бормоча чепуху, путаясь в собственной футболке. - Холландер, - этим Розанов пытается отменить свое собственное неаккуратное слово, - Холландер. Он звучит пусто и грубо, и Шейн не знает, как даже обычные нормальные люди должны справляться с этим. Куда уж ему. Он убегает. Каменные плечи, гудящая голова, истерзанные, искусанные от нервов пальцы. Потом случается Роуз Лэндри, проклятый клуб, уродливое осознание ещё одного своего изъяна, и Илья в его руках. Рыдающий. Горячий. Шейн невероятным усилием отодвигает все свои беспокойные мысли на задний план - человеку, прячущемуся от мира у него на шее, нужно полное его внимание и вся его поддержка. Он гладит Илью по горячим плечам, целует в золотистые кудри, и впервые думает, что может, кому-то так же тяжело справляться с миром вокруг, как и ему самому. От этого ощущения не-одиночества нежность разъедает ему сердце в кровь. Потом случается смерть отца Ильи, много русских слов, матч всех звёзд, травма, приглашение в коттедж, Скотт Хантер, и- Илья поднимает правое веко, недовольный оттого, что солнце заглядывает прямо в окно, заливая ему светом лоб, левый глаз и скулу. - О чем ты думаешь? - спрашивает он Шейна. Грубые согласные, углы там, где должна быть мягкая плавность. Шейн прижимается губами к его груди, желая просто почувствовать его тепло. - Ни о чем. О тебе. О себе. О прошлом. О хоккее. - Как всегда, обо всем на свете сразу, - вздыхает Илья. Отголосок его дыхания засыпает у Шейна на щеке. - И совсем не о том, что действительно имеет значение. - Это например? - Это например то, что я люблю тебя. Сердце Шейна сбивается с ритма на секунду. Он знает, что должен бы сделать - смягчить выражение лица, улыбнуться, сказать "я тебя тоже" и прильнуть поцелуем. Он знает, что его выражение лица сейчас странное, пустое, безэмоциональное. Он также знает, что Илья не ждёт от него абсолютно ничего в ответ, что рядом с Ильёй можно наконец-то быть собой, чувствовать, что никуда не надо бежать, ничего не надо придумывать. Быть собой. Делать то, что хочется. Он чувствует, как его собственные плечи поднимаются вверх на вдохе и опускаются на выдохе, - мягкие, как масло, тёплые от солнца и кожи Ильи. - Знаешь ли ты, - говорит он Илье, устраивая подбородок у него на груди, - что ты похож на солнечного бога, когда ты на льду? И что у тебя пятно на штанах, снизу? И что я хочу накормить тебя тем, что приготовлю? И что я хочу слушать все, что ты захочешь мне рассказать? И что ты самый красивый мужчина на свете? - Да, я похож на бога, - самодовольно хвалится Илья, но это напускное: глаза у него серьёзные и искрящиеся. - А ты на Бэмби. Крошка-олененок с веснушками и большими глазами. Шейн молчит пару мгновений. - И знаешь ли ты, что я люблю тебя? Илья целует его в лоб, как драгоценность. - Да, Шейн, это я знаю, - отвечает он тихо. И может Шейн все еще не знает, как перестать думать о том, что ещё не произошло, и ставить самому себе нереальные планки; может Илья все ещё не знает, как справиться с глубинной тоской в своих костях, и где найти новые опоры вместо потерянной семьи, это уже не страшно. Они знают главное. И они не одиноки.