Die your daughter

Циньсюань осторожно, словно боясь лишний раз не так шелохнуться в чужих мрачных стенах, приподнялся с колен. Тело его трещало от гудящей боли и сонливости, ноги гудели; было желание вернуться обратно в ледяные постели. Наступая на глотку собственным желаниям, Ши Циньсюань упрямо двинулся в сторону небольшой кроватки из черного лакированного дуба. Щурясь от жжения в суставах, парень протянул руки в колыбель, поднимая дочь из кроватки. Девочка, разодетая в черные шелка и обернутая в мягкие зеленые пеленки, захныкала, вызывая на лице родителя серую, изнеможденную улыбку. Ещё каких-то пару лет назад Его Превосходительство Повелитель Ветра и предполагать не мог подобного исхода. Крепче прижимая дочь к груди, Циньсюань шатко направился к своей растеленной циновке; он сейчас как никто другой нуждался в этом ребенке, а ребенок — в своей матери. Опустившись в ледяные волны одеял и простыней, Ши Циньсюань попытался закутаться, как можно выше натянуть тёплые простыни на грудь, ни на секунду не выпуская ребёнка. Девочка оказалась на удивление спокойной, несмотря на взбалмошный нрав своей матери. Она редко хныкала, ела без капризов и быстро засыпала. Не иначе как дитя бога... Всматриваясь всё дольше в лицо младенца, Ши Циньсюань медленно сходил с ума. Во внешности совершенно не было черт семьи Ши — ни персикового цвета кожи с пунцовым румянцем, ни больших голубых глаз, мягкого цвета теплых волн, ни длинных, вьющихся, переливающихся золотом на палящем солнце прядей. Ни-че-го. Зато была бледная, теплая кожа с многочисленными черными родинками по телу, словно капли туши; было бледное родимое пятно на груди; были узкие, темные-темные, янтарные глаза, переливающиеся на свету цветами молодого кедра. А из макушки вместо коричневых, твердых, волнистых прядей торчали черные, жиденькие первые волосы ребенка. Одна из них заботливо пощекотала нос, и младенец фыркнул. Циньсюань ни на секунду не жалел о появлении в своей жизни ребенка; он любил, несомненно любил это чудо... любил ведь? Ладони потели; с каждой секундой в тяжелой голове то и дело рождалось все больше и больше мыслей. «Неправильно» «Что скажет брат?» «Небеса не пощадят этого ребенка» «Это непременно обернется полномасштабной трагедией.» «Захочет ли Уду вообще смотреть на него после того как узнает?» Водопад мыслей мощной ледяной волной накрывал извилину за извилиной, а вместе с тем и душило осознание: брат откажется от него и от Минчжу. От них обоих. Сразу же. И будет прав. Так бессовестно. Стоило задуматься раньше, а сейчас это уже не важно. Ши смотрит на уснувшую дочь, не сводя глаз, а затем аккуратно кладет ребенка перед собой лишь для того, чтобы едва не согнувшись пополам, беззвучно простонать от режущей до слепых вспышек, боли. Живот был кое-как зашит и матка тоже; умереть он не умрет, но кто сказал, что не будет больно. Послеродовые судороги с силой ударяются об внутренности и кровь весенними ручьями струится по ногам, впитываясь в постели. Девичье тело Ши когда-то было куда сильнее и стабильнее мужского; сейчас Циньсюань искренне жалел, что оказался низвергнут ранее. Больно. Так больно и так страшно. Глаза девочки приоткрылись, и она отстраненно уставилась на мать, пока сам Ши Циньсюань пытался не корчиться в новом приступе боли. — Минчжу... моя милая, ты проснулась... Я разбудил тебя, да? — Циньсюань заботливо погладил ребенка по ногам, и она ещё раз сонно моргнула. Нестабильное беспокойное состояние Циньсюаня сказывалось и на девочке, отчего та фыркая, всплакнула. Ши спешно взял себя в руки, осторожно массируя животик дочери мягкими подушечками пальцев. — Ну-ка, ну-ка, кто это капризничает? Кто это шумит в грозных черных водах, а? — девчушка на секунду замерла, вслушиваясь в тягучую глухую речь человека над собою. — Моя девочка устала ото сна и теперь желает позабавиться? — продолжая ласково массировать животик и крохотные рёбрышки через одежду и тонкий слой кожи, улыбнулся Циньсюань. Минчжу снова нахмурилась и захныкала громче прежнего, вызывая у матери растерянный вздох. — Ну тише, доченька. Мы же не хотим никого побеспокоить? — Ши пытался мягко отвлечь внимание ребёнка, перевести фокус на что-то, что заставило бы дочь успокоиться. И это едва ли было беспокойством о ребенке. Ши Циньсюань начинал задыхаться при одной мысли, что в двери войдёт отец девочки. Минчжу отказалась успокаиваться — напротив, она зарыдала пуще прежнего, наполняя комнату протяжным звонким криком. Хаотично размахивая маленькими конечностями, Хэ Минчжу совершенно не позволяла Циньсюаню притронуться к ней. Ши растерялся. Он не понимал, что нужно делать, не знал, как правильно качать, как успокоить. Не знал, отчего его ребенок заливается горькими слезами; его не научили. Судорожно дыша, Циньсюань осторожно поднимает всё ещё вопящую дочь на руки и начинает качать в трясущихся ладонях. — Моя девочка, моя жемчужина... прошу, прошу, не плачь... — Повелитель Ветров медленно сходит с ума, слепо жмуря глаза в попытках избавиться от плотной пелены слез. От усталости, боли и страха, от растерянности и отчаяния он осторожно глотает всхлипы, продолжая качать. — Она голодна. — Циньсюань вздрагивает. Ледяной пот густо покрывает белый лоб, катится по щекам и подбородку. Минчжу ворочается и что-то гортанно урчит, прежде чем вновь заливисто зарыдать. Циньсюань не в силах пошевелиться. По груди с ресниц бегут блестящие слезы. Сзади доносится строже, чем ранее. — Покорми её. — Ши сдерживает всхлипы, крепче прижимает к себе дочь, когда осторожно опускается на циновку вновь. В пару движений Ши Циньсюаню удается распустить пояса нижних ханьфу и оголить грудь с плечами. Ребенок ощутил слабый запах молока и заинтересованно замолчал в ожидании. Первое кормление — новая боль. Циньсюань подносит лицо дочери к ореолу соска и, придерживая девочку за затылок, позволяет ей ухватиться за мягкую кожу небольшой груди. Парень крепко-крепко прижимает пальцы на ногах к ступням и вновь не сдерживает плача. Больно, безумно больно. Все тело ноет и чешется. Хочется спать, хочется в тепло. Он безумно истощен и голоден. Страшно, холодно, больно. Больно, больно, больно. Парень не дышит, не хочет плакать, не хочет быть слабым, беспомощным и усталым. Мысли смешиваются в одно, пока дочь наконец не выпускает грудь изо рта и томно засыпает, все так же доверчиво прижимаясь к родительскому телу. Ши чувствует, как теряет контроль; сердце пропускает удар, и тело обмякает, а веки съеживаются сами собой. Безвольные руки выпускают из объятий тело уснувшей дочери, и затуманенным разумом Циньсюань пытается понять, где его ребенок. — Минчжу. Так ты назвал её? — Хэ Сюань не ждёт ответа; он медленно, не укачивая, держит малышку на руках как и положено, при каждом шаге слабо раскачиваясь то в одну сторону, то в другую. — Ты сделал то, что должен был. Признаться, я до последнего был уверен, что ты не пойдёшь до конца. — Циньсюань ощутил, как с искусанных губ срываются хриплые вдохи; по коже идёт дрожь. Парень заходится в глухих рыданиях. Горячие слезы катятся вдоль висков вниз, с уголков глаз, пока не срываются в горло. Ши Циньсюань застывает в немом рыдании, неозвученной мольбе. Рядом нет никого, кто мог бы приподнять исхудалое тело, чтобы не дать захлебнуться в густой слюне. Хэ Сюань мрачно следит из-под прикрытых век за удушающим кашлем Ши, а затем медленно подходит. Холодная мертвая рука ложится на обожжённый лоб и давит, заставляя улечься вновь. — Хэ Сюань... — Спи. Ты ещё нужен Минчжу. — И Ши Циньсюань не смел спорить. Его дочь нуждается в нём, нуждается... Как только Циньсюань засыпает, Хэ Сюань сразу теряет всякий интерес, возвращаясь к дочери. Как же эта девочка прекрасна. Малышка, чья личина подобна мерцающим в глубинах толстой водной глади под покровом густого лунного света, слепящему своим перламутровым блеском жемчугу. Его не достать, он недосягаем для людей, а нечисти нет дела до изящества. А если вдруг грязные руки восставшей мертвячины возжелают ограбить днище океана, забрать и обобрать вплоть до последнего искрящегося нефрита, то пусть хоть захлебнутся в толщах черного, старого шторма — не видать сгнившим серым очам блеска той самой драгоценной жемчужины. Сквозь тонны песка погребён перламутровый жемчуг и его блеск в костяном гробу — раковице. Две изящные части, скреплённые меж собой духовной силой, что источает из себя округлый жемчуг; его не сломить, не порвать и растоптать невозможно. Хэ Сюань бережно провел пальцем по щеке ребенка и закрыл глаза, вслушиваясь в человеческое дыхание. Хэ Сюань мерзок. Хэ Сюань бесчеловечен и отвратителен. А ещё Хэ Сюань одинок. По крайней мере, был. Ровно до ночи с двадцать восьмого на двадцать девятое число месяца Кролика. Демон задумчиво прикрыл правый глаз, скрытый густой челкой, пока вторым настороженно разглядывал младенца. Сделает ли Хэ Сюань всё, чтобы Минчжу выросла здоровой? Да. Сделает ли Хэ Сюань всё, чтобы Минчжу прожила свою жизнь правильно? Да. Сделает ли Хэ Сюань всё, чтобы Минчжу забыла мать? Да. Черновод вновь нерешительно обернулся, настороженным взглядом наблюдая, как грудь матери его дитя размеренно вздымается и опускается вновь. Циньсюань был и остаётся лишь ещё одной ступенью на его пути, которую демон был намерен переступить, перед этим тщательно вытерев ноги об нее ноги. Однако что-то из раза в раз его останавливало. Ши Циньсюань пугал и вызывал неистовое чувство страха и отторжения. Всё первое время беременности ходил кругами по выделенным ему комнатам, то бубнил, то плакал, то нервно посмеивался. Сначала это раздражало, затем беспокоило. В очередной такой раз Хэ Сюань с силой пригвоздил парня к стене, шипя о том, чтобы тот заткнулся. «Если этот ребенок родится больным, я в ту же секунду убью его, разорвав контракт, а это значит, что следом полетит голова твоего брата и твоя собственная!» Циньсюань умолк и стал лучше следить за собой. Пусть отреченно, но он исправно ел, спал и находился на свежем воздухе. Хэ Сюань всякий раз дергало от отвращения. Ну разумеется, стоило ему пригрозить жизнью Уду, как младшенький сразу образумился. Желание вцепиться в горло, растерзать, вынуть органы и перепачканными в крови руками засовывать в себя куски чужого тела, пока от Циньсюаня не осталось бы ничего, кроме обглоданных, блестящих на солнце костей. Мерзкий, мерзкий, мерзкий!! Хэ Сюань ненавидит, ненавидит каждого Ши, но больше всего ненавидит себя за то, что ещё терпит, за то что позволил этому неразумному, бестолковому мальчишке быть матерью его дочери. За то что позволил ребенку родить ребенка. В какой-то момент Хэ Сюань сбавил шаг и остановился около окна временного обителя Циньсюаня. Бровь дернулась, и уголки губ как-то резко и немного неожиданно разъехались в стороны. Циньсюань хихикал, бережно оглаживая округленький живот ладошками и осторожно постукивая то в одном месте, то пониже. — Моя доченька! Как же ты вертишься! Словно ягоза, неужели тебе перепал характер твоей матушки? Твоему папе это не понравится! — и Ши засмеялся. Вновь так звонко обнимая живот двумя руками. Хэ Сюань приоткрыл рот, ощущая, как в твердой груди что-то разливается и течёт по ногам, по рукам и втекает в шею. Тепло, так тепло. Демону ничего не стоит сдержать себя в руках и угомонить это тепло, но так неохота. Голос младшего не кажется таким мерзким, как ему казалось; да и вообще, почему он ненавидел его голос? Сюань сжимает руки в кулаки и смотрит перед собой. Он может оставить Циньсюаня здесь на столько, сколько пожелает, вплоть до собственной смерти. Может в любой момент нарушить условия контракта; хоть сейчас в мгновение ока найти Ши Уду, и тот, будучи смертным, ничего не посмеет сделать. Он может разорвать Циньсюаня хоть сейчас, а может вновь опрокинуть, поставить на колени и долго-долго вдалбливаться в мягкое нутро. Он может, но не станет. Улыбка на белом чужом лице не кажется ему вычурной и мерзкой, и сам Ши сейчас выглядит куда красивее, чем во времена, когда, облаченный в ценные шелка, размахивал драгоценной метелкой из конского хвоста, рукоять которой была из редчайшей древесины и украшена самыми прекрасными камнями. В тот вечер Хэ Сюань ужинал вместе с ним. Молчание. Ни улыбки, ни лишнего касания. Циньсюань, словно тряпичная кукла, к рукам которой были привязаны ниточки, за которые дергал кукловод, равнодушно поглощал все, что было на столе. Без слов и эмоций. Хэ Сюань не сводит глаз, примечая все: резкие, дерганные движения, синеву под глазами, сбитое дыхание и капельку пота у виска. Циньсюань не такой, каким Владыка черных вод видел его часом ранее. Может, это даже к лучшему. Циньсюань всегда пробуждал в себе и в нем разные, не до конца правильные эмоции, особенно раньше. Когда они ели когда-то, он комментировал все без остановки. Бывало, что их трапезы затягивались на пару часов, и в то время, пока Хэ Сюань заглатывал все, чего успевал коснуться взглядом, Циньсюань распинался и вкрадчиво объяснял, что за соус ему добавили в блюдо и что могло бы подойти куда лучше по его авторскому мнению. Сейчас он давился. Давился, но ел, почти не жуя, глотая и глотая. Хэ Сюань бесится и резко хватает парня за волосы, утягивая в сторону. Стул с грохотом падает назад, а сам Ши Циньсюань рвано дышит, стоя на коленях, хватается за мертвую хватку рук, что держат его волосы у самых корней. Без лишних слов Черновод поднимается сам, тем самым приподнимая и самого Циньсюаня настолько, что он почти висит на собственных волосах. Нестерпимая боль, и пока мужчина тащит его, младший захлебывается воздухом в попытке вздохнуть. Раз. Два. Три. Он считает, пытается, пока Хэ Сюань по-прежнему не проронив ни слова волочит его по грязным полам. Раз. Два. Три. Черновод резко дергает руку вверх, и со вскриком голова Циньсюаня оказывается на уровне чужой груди. Перед глазами плывет, все сливается. Раз. Два. Три. Ши Циньсюань заливается громким криком, пока пальцы мужчины бесцеремонно проникают в его рот и давят на стенки горла. Его рука вошла в рот почти до запястья, и челюсти парня были вывихнуты. Больно, больно, больно!! Циньсюань больше не в силах подавить рефлекс, и рвотные массы устремляются наружу. Раз. Два. Три. Хэ Сюань абсолютно холодно наблюдает, как парень, складываясь вдвое, едва дышит, хрипит и поскуливает. Резкое желание ударить того в живот останавливает осознание положения. Вывихнутые челюсти больно пульсируют, и Циньсюань вновь плачет. Молча, беззвучно утыкаясь взглядом в мертвую точку. В животе неприятно горит и пинается, видимо, злясь ещё больше, не получая ответной ласки от матери. А Циньсюань едва дышит. Нет сил. Носоглотка болит и горло саднит страшно. А больше всего душит обида. "За что?" Звучит глухо в сознании. "За что?" Внимает Черновод и хмурится. "За что?" Это даже не вопрос... а? Забудь. Хэ Сюань бережно ведёт по вывихнутым суставам и лечит. Долго. Он ощущает усталость и, закончив, неосознанно касается рукой живота Циньсюаня. Звонкая, но терпимая боль прошибает руку; Хэ Сюань ошарашенно переводит взгляд на то самое место. Его дочь его ударила. Его дочь любит свою мать. Прохлада от отторжения застилает сердце, и Сюань оседает рядом. Так странно, так неправильно. Мужчина засматривается в закрытые веки Циньсюаня. С другой стороны, если его дочь того захочет, то он оставит Ши на некоторое время после ее рождения.