***
14 января 2026 г., 23:30
Примечания:
Palaye Royale - Cemeteries No. 01 (Running) (ссылка - https://youtu.be/u5k8agflrRw?si=YK-2m2GsJH22XBvE)
Таверна жила своей никчёмной, убогой жизнью. Все было, как и всегда, громко, липко, суетно, на износ. Без малейшего намёка на какие-либо перемены в будущем и с одними лишь бесконечными байками о прошлом, пережёванными завсегдатаями до безвкусия.
Старые пыльные доски под ногами с жалобным скрипом пружинили от тяжелых шагов, кружки грохотали о столешницы, сталкивались, звенели, расплёскивали содержимое в неразборчивых тостах. Воздух стоял густой, насыщенный дымом сигар и жаровни, еще не добродившим ромом и чужими потными телами, которым тесно было, казалось, даже в собственных шкурах.
Здесь сходились все. Бесстыжие пираты с солёными волосами и ржавыми шпагами. Разбойники, за чьи головы назначена была своя цена. Портовые куртизанки, пахнущие дешёвыми духами и неизлечимой усталостью. Совсем юные лица с ещё не стёртым удивлением в глазах и старцы, испещрённые шрамами не столько боевыми, сколько оставленными жестокостью самой судьбы.
Феликс знал этот шум наизусть, знал, как он накатывал волнами, как менялся к ночи, как стихал под утро. Но, несмотря на минувшие четыре года, что провел под этой прогнившей крышей, так и не смог назвать столь злачное место домом.
— Тише… это я, — шепнул Ликс, когда в дверях помещения для работников почти столкнулся со старшим.
Хёнджин, видимо, только успел привести себя в порядок после прошлого клиента и был пока еще немного дезориентирован. Взгляд его блуждал, плечи казались перенапряжёнными, а дыхание неровным.
Феликс так и не понял за всё это время, почему именно к Хвану тянуло самых отбитых, самых жестоких мужчин, на десяток лет, а то и два старше. Может, дело было в том, как тот держался, или в том, как смотрел, будто не отдавался до конца по-настоящему.
Джин запоздало улыбнулся ему краешком губ рассеянно, почти механически, как улыбаются привычным вещам. Феликс тотчас растянул улыбку в ответ.
Он умел так. Быть фоном, быть нужным.
Комнатка, где они жили, была тесной и тёплой, пропахшей виноградной настойкой, пудрой и стойким парфюмом. Запахи не смешивались, а наслаивались друг на друга, цепляясь за стены, за ткани, за кожу. Здесь не было окон, только пара узких коек, небольшое зеркало с трещиной в углу да тяжелый сундук с вещами, на который садились, когда ноги уже отказывались держать.
Феликс любил это место за хранимую тишину и короткую передышку между тем, кем он был в прошлый раунд, и тем, кем должен был стать для последующего.
Хёнджин рухнул на край своей кровати устало, почти бесформенно, упершись ладонями позади. Волосы выбились из причёски и тёмными прядями легли на виски. Рубашка нарочно была расстёгнута чуть больше дозволенного. Он всегда умел выглядеть так естественно привлекательно, будто не прилагал ни малейшего усилия, хотя Феликс знал лучше других, что прилагал и старался всегда очень сильно, до боли в мышцах, до сжатых зубов.
Глиняный кувшин оказался тяжелым. Феликс наливал вино медленно, аккуратно, чтобы ни капли мимо — старая привычка, въевшаяся в каждый малейший жест. После протянул бокал другу, словно по заведенному распорядку вечера, и тот принял без лишних слов, даже голову не поднял, мыслями пребывая все еще где-то далеко.
— Постой… тут немного… — мягко начал Ликс и шагнул ближе.
Пальцы привычно запорхали вокруг, пригладили чужую прядь, подтянули шнуровку на вороте, убрали лишнее. Он делал это десятки раз для Хёнджина, для других, для себя самого. Ласково, бережно, будто это было чем-то большим, чем просто подготовка к выходу, будто этими касаниями можно было ненадолго вернуть себе контроль над собственной жизнью.
Джин поймал его взгляд своим и тихо выдохнул, так глубоко, словно его легкие только сейчас отпустило от спазма, а потом шепнул едва слышно:
— Ветер сегодня попутный.
Феликс растерянно моргнул. Казалось, слова повисли в воздухе, сначала пустые, почти бессмысленные, но… Он все же улыбнулся старательно правильно.
— Значит, ждать осталось недолго, верно?.. — ответил он, хотя голос предательски дрогнул.
То, что они втайне планировали… Бегство. Куда — неясно. Что потом — страшно представить. Другая гавань, другое небо… или все та же продажа тел, просто в ином порту? Новые связи, новое притворство, попытка заново отвоевать уважение? Или всё-таки… хотя бы шанс зажить иначе?
Мысль была опасной и хрупкой, как треснувшее стекло под пальцами.
Феликс задумчиво проследил за тем, как Хёнджин, не глядя в бокал, изящно покачнул его и осушил досуха одним жадным глотком, не различая ни вкуса, ни терпкости.
— Я выйду первым, — оповестил младший негромко, уже отступая обратно к двери.
— Будь осторожен, — донеслось ему вслед.
Ликс кивнул, не оборачиваясь, и выскользнул в темный коридор.
На первом этаже всегда было не просто громко или шумно — опасно.
Это перманентное чувство жило под кожей, скользило вдоль позвоночника, цеплялось за лопатки, вспыхивало мурашками, стоило только вдохнуть затхлый, перегретый воздух. Смех, крики, визг скрипки, тяжёлый топот грязных сапог — всё сливалось в единый ненасытный организм, что дышал обжигающе горячо и до омерзения влажно, пил без меры, дебоширил, требовал ещё. Больше рома, больше тел, больше драк.
Феликс спустился по лестнице легко, почти невесомо, словно порхающий светлячок. Он умел ловить ритм зала, предугадывать, где сейчас следовало быть, как чувствуют палубу под ногами те, кто давно научился держать равновесие в эпицентре шторма.
Мальчишка двигался между рядами скамеек незаметно, так, как его учили. Не спешить, не мешать, быть там, где нужно, ровно в тот момент, когда это требуется. Ладонь на чужом плече, скользящие пальцы на краю рукава, будто случайно, шутливый воздушный поцелуй. Улыбка мягкая, ненавязчивая, витринная, напоказ, такая, которую покупали взглядом ещё до щедрого звона серебряных монет.
Когда музыка взвыла громче, а чей-то гогот разорвал пространство резким, пьяным звуком, Феликс уже был у другого стола, где двое моряков спорили о цене ночи и щедрости богов. Он грациозно наклонился, выслушал с улыбкой, понимающе кивнул, коснулся пальцами чьего-то запястья.
Всё развивалось по сценарию. Почти. Именно поэтому он сразу понял, когда что-то пошло не так.
Он заметил их издалека… Троих чужаков, вошедших в зал уверенно и нагло, как фрегат на полном ходу. Даже шум будто на мгновение сгустился вокруг них, обтекая, обволакивая, поглощая и затягивая в свою клоаку.
Феликс знал таких гордецов, они всегда выделялись в толпе, даже если совсем не старались. Одного он отличил по смеху, слишком живому для подобного места. От другого невольно передёрнуло плечо — взгляд мужчины цеплялся за всё подряд, как заточенный крюк. А потом… Ликс почему-то остановился на третьем. Он понял это не сразу, сначала просто уловил пустоту, пробел где-то между фигур, где внимание вдруг заострилось и отказалось идти дальше.
Феликс стоял у стойки, ожидая, пока хозяин дольёт выпивку по липким пинтам, когда почувствовал это странное натяжение, будто рыболовную леску протянули от его груди куда-то вглубь зала. Потому повернул голову, сам не осознавая до конца зачем.
Мужчины уже опустились за дальний стол в углу, не в тени, но и не на свету. Один из них был… большим. Даже не так. Просто огромным. Широким в плечах и однозначно сильным, словно мог удержать на себе половину мира и не счел бы это подвигом.
На нем была простая льняная рубашка, закатанная до локтей, такие же штаны, натянутые на крепких бедрах. Руки крупные, грубоватые, без лишних украшений, только с кожаными ремешками на запястьях и с костяшками, которые знали вес удара и не нуждались в пустых угрозах.
Он ел, не торопясь, и в этом не было ни жадности, ни показухи, лишь уверенность в том, что ему хватит. А если даже вдруг не хватит, он просто тактично промолчит.
Феликс отвернулся рывком, порывом. Сконцентрировался на звоне посуды, на запахе хмельного, на голосе хозяина, который что-то невнятно бубнил себе под нос. Взял полные кружки, сразу четыре, ловко развернулся, сделал шаг в сторону, отдал заказ, бросил пару избитых фраз, рассмеялся тихо, мелодично, как умел.
Он знал правила: никогда нельзя задерживаться на одном лице. Это всегда заканчивалось одинаково и почти всегда плохо. Но взгляд… взгляд его снова вернулся сам по себе.
Феликс поймал себя на том, что следил, как мужчина едва заметно покачивался в такт музыке, будто движение рождалось не в теле, а где-то глубже. Как его пальцы сжимали вилку, как он поднимал голову, отвечая своим спутникам, и голос его — Ликс не слышал слов — казался низким даже издалека.
Когда незнакомец вдруг улыбнулся, это не было маской для окружающих, скорее коротким движением губ, как отметка: я здесь, я всё вижу, я с вами. Ничего особенного, таких мужчин в тавернах всегда было много. Да, молодой, крепкий и весьма недурен собой, но…
Ликс отвёл взгляд теперь уже точно окончательно и шумно сглотнул, ощутив, как пересохло во рту. Он попытался переключиться, подошёл к другому столу, помог кому-то аккуратно встать, кого-то с усилием усадил обратно. Его тело работало отточено, правильно, безупречно, но внутри что-то словно сбилось.
Он снова посмотрел против воли, бессильно. Снова тут же мысленно дал себе оплеуху за эту слабость.
На то, как мужчина небрежно, но уверенно держал пинту, не чувствуя ее веса. На то, как поворачивался корпусом к товарищам, вслушиваясь даже в очевидные глупости. На то, как его пальцы разок сжались на дереве столешницы, будто от скуки, будто от сдерживаемой силы.
Феликс запоминал каждую мелочь так жадно, словно боялся, что через миг этот странный мираж исчез бы, растворился в дыме и шуме, словно его никогда и не существовало.
— Ликси, ты свободен? — окликнули с лестницы.
Он вздрогнул.
Хёнджин спускался неторопливо, цепким взглядом отмечая, как изменился зал за время его отсутствия. Их глаза встретились на мгновение коротко и привычно, почти буднично. Феликс кивнул и улыбнулся.
Он мог бы подойти к старшему, сказать, что уже занят, и попросить взять на подмогу, например, Уёна или Черён. Так было бы правильно. Но вместо этого он почти отчаянно еще раз посмотрел в зал и понял, что если сейчас не сделает шаг, не сделает уже никогда. Будет жалеть, не потому что упустит клиента, а потому что упустит момент.
Поэтому он отставил пустой поднос на край стойки так аккуратно, будто лишний звук мог выдать его намерение. Не стал оборачиваться к лестнице, не стал искать Хёнджина, не стал предупреждать его — не из дерзости, а потому что не смог бы внятно объяснить причину своего возникшего интереса. Слова не складывались, предчувствие грохотало в груди, отбивая в такт сердцу безнадежного романтика.
И он пошёл.
Каждый метр расстояния до цели давался неожиданно тяжело, чувствовалось странное, непривычное напряжение где-то глубоко внутри, будто что-то толкало его вперёд настойчиво, почти упрямо, неотвратимо. Можно ли было назвать это… судьбой?
Ликс успел заметить, как самый суетной из шайки подбросил монетку, наверное, на спор. Как самый пугающий развалился на стуле, лениво вертя кружку, будто держал под рукой оружие наготове. И как тот третий… не смотрел ни на кого вокруг за пределами их стола.
Шаг. Ещё один. Последний.
Мальчишка подошёл к мужчинам легко, почти смело, так, как делал это сотни раз прежде, зачем-то задержал дыхание — сам не понял, с какого момента, — и только потом с глухим ударом опустил свои взмокшие ладони на дерево и решительно наклонился вперёд, закрыв гостям собой весь обзор.
— Пираты? — вырвалось у Феликса почти с восторгом, с придыханием.
Глупое предположение, но оно всегда работало. Всякий сброд любил тешить свое эго подобными комплиментами. Люди по природе своей постоянно пытались казаться кем-то большим, чем они на самом деле являлись.
Ликс улыбнулся ярко, чуть слишком, чуть чрезмерно, взглядом скользнул по всем троим, как учили, ровно и быстро, но задержался совсем немного на том, что сидел прямо в центре.
Незнакомец поднял глаза не сразу. Сначала он медленно, обстоятельно доел, будто в мире не существовало ни музыки, ни времени, ни мальчишки, нависшего над столом с дерзкой улыбкой. Он прожевал, отложил вилку, вытер пальцы о край полотна аккуратно, почти педантично, непозволительно культурно для человека с образом бродяги, которому полагалось есть руками и вытирать их после об свою же одежду.
Феликс же стоял и терпеливо ждал. Он чувствовал на себе справа любопытный, оценивающий, ребяческий взгляд. Чувствовал, как слева лениво усмехнулись, подобно хищнику, которому интересен был сам процесс «охоты», нежели результат. Но тот, ради кого он подошёл, всё ещё молчал.
Когда мужчина наконец посмотрел на Ликса в ответ, это было… иначе. Без скольжения по телу, без привычной оценки, без похабного подмигивания или ухмылки. Слишком прямо, но вместе с тем, почти противоречиво безобидно.
Феликс вдруг понял, что перестал улыбаться. Не специально. Он просто… забыл.
— Хорошенько отдохнуть не желаете? — проговорил тише, уже не так твердо.
Голос опустился на полтона ниже, стал осторожнее, будто Ликс нащупывал дно и не был уверен, существовало ли оно вообще. В горле совсем пересохло, он почувствовал горький вкус спиртного, как если бы прежде глотнул его сам.
— Выпить хмельного… да комнатку снять, задёшево.
Слова повисли между ними, тяжёлые и неуклюжие. Феликс замолчал, потому что дальше осталась лишь неловкая пустота. Сценарий, выученный до автоматизма, рассыпался, как труха под пальцами. Музыка за спиной взвизгнула особенно резко, кто-то ударил рукояткой сабли о стол.
Неужели не так? Не туда? Неверную стратегию выбрал?
Мужчина вдруг нахмурился совсем чуть-чуть, как будто решал задачу с цифрами, а не выбирал собственное удовольствие. Лоб его едва заметно напрягся, взгляд ушёл в сторону, рука поднялась к затылку, он почесал его медленно, задумчиво.
— Компания прилагается? — вопрос прозвучал ровно, без нажима или смешка.
— Договоримся, — поспешно ответил Ликс, и новая улыбка его вышла только шире прежней. — Могу всех троих осчастливить, могу по вкусу спутников вам найти. Кого любите больше? Рыжих, смуглых, послушных, громких?
Он говорил и слышал сам, как голос его возвращался к привычной гибкости. Тело вспомнило, как держаться, спина расслабилась, дыхание выровнялось. Рядом кто-то хрипло захохотал. Запах океана и пыльной дороги накрыл новой волной.
Но незнакомец не смеялся. Пока его спутники гоготали, он лишь откинулся на спинку стула чуть устало и небрежно. Дерево тихо отозвалось под его весом. Жест был почти незаметный, но значимый — полшага назад, полдюйма пространства, — и Феликс почувствовал его кожей, как чувствуют распахнувшуюся дверь и выскочивший из-за нее сквозняк.
Я не загоняю в ловушки, — обозначал мужчина без слов. — Я здесь с ними… но я не такой.
И в этом коротком молчаливом столкновении их взглядов было что-то неожиданно важное. Как первый глоток кислорода после долгой задержки дыхания.
— Малыш, время не трать почем зря, — за спиной раздался знакомый бархатный голос Хёнджина. — Обычные разбойники. Без чести, без денег и вкуса.
Они бесстыдно воспользуются тобой, но не заплатят. Они привыкли нагло присваивать себе чужое.
Феликс крупно вздрогнул, сильно и заметно, но не от неожиданности, не от строгости в тоне старшего, которую умел распознавать только он. Оттого, что сам вдруг понял: уходить он был еще не готов.
***
Чанбин понял всё ещё до того, как Чан сказал хоть что-то. Не потому что тот подал конкретный знак рукой, просто… перед тем повисла та самая пауза, которую не замечают посторонние, не знакомые с повадками их негласного вожака. Когда шум не стихает, но будто смещается, когда улыбка Чана гаснет на полвдоха раньше обычного, когда пристальный взгляд его уходит в сторону — не на цель, а мимо, как если бы он уже прикидывал траекторию прыжка, вес, расстояние. И Хан — конечно, Хан — в этот момент всегда тихо, почти неслышно хмыкает, не смешком даже, а выдохом, коротким и сухим. Ну всё. Пошло. Снова по новой. Я же говорил, не умеем мы без приключений! Чанбин продолжал сидеть ровно, как и прежде, плечи тяжёлые, ладони распластаны на столе. Он видел, как высокий парень схватил веснушчатого мальчишку за запястье, видел, как тот дёрнулся в попытке остаться подольше, выпутаться, выиграть еще секунду, и как взгляд у него заметался не испуганно, но растерянно. А потом Чан бесшумно отставил кружку, поднялся со своего места и почти лениво мотнул головой в сторону тех двоих ночных мотыльков. Вот тогда Бин понял вторую часть плана. Отвлечь, но не длинноволосого — тот теперь по праву добыча Бана. Забрать Веснушку. Чанбин поднялся без спешки, так же без единого звука, почти на цыпочках. Стул не скрипнул, половицы не выдали, музыка, как еще один заговорщик, мастерски поглотила шаги. Люди вокруг были слишком заняты собой, чтобы заметить, как из этого плотного узла хитросплетений жизни таверны собирались вывести чужую судьбу. Бин оказался за спиной мальчишки в два счета. Тот как раз собирался что-то сказать, рот его приоткрылся, грудь поднялась для вдоха: — Но, Джинни, подожди… И именно в этот момент Чанбин накрыл его губы ладонью. Тёплый выдох коснулся пальцев, веснушчатый вскинулся всем телом, рефлекторно дёрнулся, но не закричал, вскрик от неожиданности остался внутри, разбился о накативший испуг, сердце ощутимо забилось чаще. — Тш, — выдохнул Бин ему куда-то в волосы. — Не дёргайся, не наврежу. Вторая рука уже оказалась на узкой, тонкой талии, совсем не такой, какую ожидаешь увидеть у юноши в подобных местах. Разбойник подхватил его поперек уверенно, без лишних движений, как по привычке поднимают полупустой мешок с мукой. Паренек взвился, коротко всхлипнул, но звук утонул в гуле вечерней суеты. Чанбин же развернулся, не меняя темпа отступления. Боковым зрением он вскользь отметил, как Хан, подпирая подбородок, отвёл от них взгляд и снова пожал плечами — не видел, не знаю. Как Чан опасно улыбался, медленно огибая деревянную колонну и безотрывно рассматривая того самого Джина. Что же, у этой истории не могло быть иного исхода. Бан явно был на взводе от самоуверенности местного красавца. Бин больше не стал оборачиваться, свое дело он знал хорошо, без нужды уточнять или переспрашивать. Два шага, и тяжёлая дверь. Ещё один, и ночная прохлада ударила прямиком в лицо. Он опустил мальчишку на землю уже снаружи, но ладонь с его рта убрал не сразу, прежде подождал, пока тот перестанет биться, пока дыхание выровняется, а взгляд прояснится от паники. — Если закричишь, — сказал Бин всё тем же ровным голосом, — будет хлопотно и неудобно. Я бы не хотел лишних проблем ни себе, ни тебе. Он убрал руку. Веснушчатый замер, губы его приоткрылись, глаза округлились — не стеклянные, не пустые. Живые. Слишком живые для товара с витрины. — Ты… — начал он, но осёкся. Убьешь меня? — ясно читалось в зрачках напротив, но вслух так и не прозвучало. Чанбин посмотрел на него сверху вниз, оглядел всего целиком быстро и без подтекста, как вдруг впервые за вечер почувствовал странное, непривычное напряжение где-то под рёбрами. Не азарт, не злость. Ответственность?.. — Идём, — сказал он коротко, не подобрав иных слов. Улица была уже глухой, дремлющей, дышащей вполсилы. Неторопливые шаги гулко отдавались по каменной мостовой, эхо вязло в сыром воздухе и не спешило рассыпаться. Пахло ночной влагой, солью и чем-то металлическим — ржавыми цепями, мокрым железом, быть может, запекшейся кровью. Где-то вдалеке поскрипывала старая вывеска, и этот звук казался слишком громким для погрузившегося в сон портового городка. Феликс всё же пошёл рядом с разбойником, почти нога в ногу, не отставая. Внутри необъяснимо щекотало, было немного страшно, немного… смешно. Он украдкой посмотрел на мужчину раз, другой. Большой. Слишком спокойный для того, что только что сделал. Он ведь буквально похитил человека и на руках вынес из таверны, а теперь шёл молчаливо куда-то так, будто всё происходящее было самым естественным порядком вещей. У Феликса даже появилось почти нерушимое алиби: он же не сам, его какой-то здоровяк… себе забрал. Быть может, все же не разбойник? Герой? Мысль отозвалась нелепым теплом. Ликс сглотнул и, не выдержав, неловко спросил первое, что действительно его волновало: — Твой друг, он… — Веснушка запнулся, подбирая верное выражение, язык будто прилип к нёбу. — Он ведь не навредит Хёнджину? Чанбин бросил на него короткий, чуть удивленный взгляд, потом посмотрел вновь вперёд, на дорогу, на погруженную в полумрак безлюдную улицу и вдруг хмыкнул негромко, почти по-доброму. — Не переживай, — сказал он. — Чан не из таких, хоть и пытается казаться… Феликс растерянно моргнул и кивнул запоздало, скорее самому себе, нежели внезапному собеседнику. Хотелось верить. Хотелось не переживать о судьбе человека, что стал ему почти родным. Камни под ногами были неровные, холодные, он смотрел на них, будто искал подтверждение чужим словам. — Я так и подумал, — пробормотал через минуту молчания, но уже через пару шагов снова вскинул голову. Любопытство зудело сильнее осторожности. — А вы откуда? — спросил показательно решительно. — Вы здесь давно? Или… — вдруг замялся, сцепил руки чуть нервно. — Впервые? Вопросы посыпались сами, как бусины с порванной нити, слишком много, слишком быстро, слишком… лично. Но мужчина отвечал, пусть и не сразу, с паузами, будто каждый раз решал, а стоило ли. Иногда говорил коротко, иногда чуть подробнее, и всякий раз повторял тот по-своему милый жест: почесывал затылок, едва заметно улыбаясь, словно сам удивлялся, что и зачем вообще сейчас делал. Давно он вот так просто не беседовал с каким-нибудь незнакомцем. Феликс поймал себя на том, что улыбался в ответ без перерыва, уже без страха. Значит, не прогоняет. Значит, не против. Догадка была до тревожного приятной. Они прошли ещё немного. Шаркающие шаги резонировали между невысокими домами, где в окнах уже был погашен свет. Где-то вдалеке в последний раз прокричала чайка, напоминая о море, что стихией билось о деревянные балки причала. Веснушка вдруг замедлился. — А… — он вдохнул глубже, почувствовав, как холодный воздух царапнул горло. — Сколько нам нужно будет прятаться? Чанбин остановился, это было заметно сразу, он как будто споткнулся о что-то невидимое. Обернулся, посмотрел на Феликса иначе, нежели прежде. — Нам… — он почему-то замолчал. Слово повисло между ними, непривычное и неуместное. — Нам не нужно. Мальчишка нахмурился. — Как это? Но там… — Ты можешь вернуться, — перебил его похититель уже чуть тверже. — Хоть сейчас. Я не буду держать. Феликс даже не задумался, как правильно следовало бы ответить. — Я не хочу, — вырвалось слишком быстро. Он осёкся, удивившись собственным словам, выдохнул облако теплого пара, а потом добавил уже тише, почти шёпотом, понизив голос: — А… а ты? Хочешь?.. Вопрос вышел двусмысленным даже для него самого. Пауза повисла между ними плотная, тугая, как плетеный канат, натянутый до треска. Ликс увидел все: как у Бина дёрнулся кадык, как он сглотнул звучно, взволнованно. Большая ладонь сжалась в кулак, кожа на костяшках побелела, потом пальцы медленно разжались, будто он сознательно отпустил напряжение. — Хочу посмотреть город, — сказал он наконец. В тоне не было ни раздражения, ни издевки, только растерянность и, Феликс уловил это отчетливо, лёгкое смущение. Юнец улыбнулся. — Я мог бы показать, — предложил он осторожно, будто пробовал воду носком ботинка. — Составить компанию, если… ты не против. Веснушка сделал шаг ближе, совсем немного, ровно настолько, чтобы почувствовать тепло чужого тела, уловить запах кожи и дальней дороги. Ночь вокруг будто притихла, звуки отступили, оставив только глухой стук крови в ушах. Феликс вдруг осознал, что ему всё ещё было немного страшно. Но интерес стал куда сильнее. Улицы постепенно редели. Шум таверны растворился за спиной, словно его и не было, оставив после себя лишь слабое послевкусие дыма в носу, кислого вина на языке и чужих голосов, что всё ещё обрывками звенели в сознании, подобно эху. Воздух здесь был холоднее, с резким запахом освежеванного мяса и гниющих корнеплодов, который всегда витал ближе к центральному рынку. Феликс шёл чуть впереди, иногда оглядываясь, украдкой проверяя, идёт ли Чанбин следом. Тот не торопил и не отставал, шагал ровно, и от этого спокойного, уверенного ритма почему-то становилось необъяснимо легче. Не безопаснее, нет, просто… устойчивее, как будто земля под ногами переставала плыть. Под подошвами сапог хрустел мелкий гравий. Где-то в стороне от порыва ветра звякнула цепь, и Ликс невольно вздрогнул всем телом, но тут же тихо усмехнулся себе под нос. Темноты он не боялся, слишком много его ночей прошло именно так. Поначалу он часто сбегал, не в силах привыкнуть к новой жизни. Но всё же сейчас страх был другим, не липким и не парализующим. Скорее похожим на щекочущее волнение, от которого хотелось то ли смеяться, то ли задать ещё один вопрос, чтобы развеять неловкость момента. — Тут недалеко можно отдохнуть, — сообщил он, не оборачиваясь. Собственный голос прозвучал мягче, чем Феликс ожидал. — Если… если ты устал. Чанбин ответил не сразу. Веснушка уловил, как тот глубже вдохнул, воздух прошёлся по широкой груди тяжёлым, низким звуком. — Веди, — коротко сказал он на выдохе. Амбар возник неожиданно. Тёмная, приземистая постройка, притулившаяся к самому краю порта, словно её забыли убрать, когда всё остальное отступило к воде. Доски потемнели от времени и влаги, но из щелей тянуло сухим теплом — запахом сена, смешанным с пылью места, которое давно не трогали. Феликс замедлил шаг, на секунду замялся, прежде чем толкнуть покосившуюся дверь плечом. Та поддалась с жалобным скрипом петель. Внутри было темно, но не глухо и не пусто. Бледный лунный свет пробивался сквозь стены, ложился неровными полосами на пол, на раскиданные тюки, на пылинки, что лениво кружились под потолком в чарующем танце. Здесь пахло прошлым летом, тем самым, которое давно прошло, но всё ещё жило в сухих стеблях. Выжженной травой, солнцем, которого отчаянно не хватало, и чем-то удивительно спокойным. Ликс вошёл первым, но почти сразу же остановился. Осознание накрыло резко: как странно, должно быть, выглядела вся эта ситуация, как глупо, нелепо и почему-то… пугающе интимно. Он сжал пальцы на краю своей рубашки, будто собирался что-то поправить, но передумал и в итоге просто отпустил ткань. — Я иногда… — он прочистил горло хриплым кашлем. — Прихожу сюда, когда нужно побыть одному. Или когда не знаю, куда еще деть свою заблудшую душу. Обернулся. Чанбин стоял у входа, заслоняя собой почти весь проём. Рельефный, тёмный силуэт, вырезанный на полотне ночи, неподвижный, почти нереалистичный. Он огляделся вокруг медленно, внимательно, будто изучал пространство, примерял на себя, пытался запомнить, а потом сделал шаг внутрь, и дверь за его спиной тихо качнулась, снова закрывшись. Звук обоим показался громким, непозволительно, недопустимо громким, как хлопок ладоней в пустующем храме. Феликс сглотнул и вдруг невольно улыбнулся собственной мысли смущённо и отчасти виновато. — Прости, если… странно или неуютно, — сказал он. — Мне больше нечего предложить. Чанбин подошёл ближе. Его шаги оставались глухими, мягкими и неторопливыми. Он остановился на расстоянии вытянутой руки. — Нормально, — ответил разбойник с той сдержанностью и простотой, которая ныне казалась приятнее любой лести. Феликс кивнул, ощутив, как напряжение в плечах начало отступать. Он сел на край одного из тюков, сено тихо зашуршало под его весом, запах сразу стал сильнее. — Тут… — он бегло облизал пересохшие губы, — безопасно и тепло. Поднял взгляд на Чанбина. Тот стоял, опустив руки вдоль тела, и смотрел на него так же спокойно, как раньше в таверне, не оценивая, не раздевая взглядом. Просто присутствуя. Феликс вдруг понял, что дышал слишком поверхностно, мелко и шумно. Слова застревали в горле, гонимые стеснением. — Но если захочешь уйти, — добавил он поспешно, — я пойму. Ликс и сам не знал, зачем это сказал. Наверное, потому что тишина между ними сгущалась слишком быстро, не неловкая, но такая, что её можно было почти потрогать руками. Она ложилась вокруг мягко, заставляя прислушиваться к каждому чужому слову. — Я не тороплюсь, — ответил Чанбин, поразмыслив. Голос его прозвучал низко, ровно, без нажима, не как обещание и не как уговор, скорее констатация факта. Он чуть помолчал, взвешивая продолжение, и добавил тише, почти шепотом: — Я останусь, если… Не договорил, но этого оказалось достаточно. Феликс почувствовал, как трепет медленно разлился у него внутри, будто кто-то только что раздул веером там маленький огонек. Страх — тот самый тонкий и настороженный — никуда не исчез, но отошел на задний план, уступив место чему-то другому. Чему-то, что хотелось познать, сохранить, удержать. — Да… пожалуйста… — выдохнул он, не осознавая, что произнес это вслух. Слова вышли сами, мягкие, чуть дрожащие, но такие удивительно честные. Ликс не поднял взгляд сразу, словно боялся спугнуть момент, лишь сильнее сжал пальцы на собственных острых коленках, ощущая под подушечками мелкую дрожь и шероховатость ткани. Чанбин легонько улыбнулся уголком губ, так, будто эта улыбка предназначалась только им двоим и этому пыльному амбару, что на одну жалкую ночь согласился стать им домом. Он выдохнул шумно, рывком, и Феликс заметил этот звук, почти ритуальный, решительный, как знак того, что мужчина наконец позволил себе ослабить оборону. — Тогда… — начал Чанбин, снова замолчал, но подошёл ещё ближе. Теперь между ними оставалось совсем немного пространства, ровно столько, чтобы чувствовать чужое тепло и запах, смешанный с ночным воздухом и сухими травами. Веснушка вскинул голову, и их взгляды встретились. Мир сузился до этого кроткого мига, внимательного, спокойного, без спешки. Ликс вновь заулыбался, но не той эмоцией, которую привык надевать для других, а настоящей, немного растерянной. — Я… — он вдохнул, спешно выдохнул. — Я обычно не… — слова путались, и юноша тихо усмехнулся. — Прости. Я нервничаю. Чанбин кивнул, словно это было самым естественным и логичным признанием на свете. — Я вижу, — сказал он негромко, но не отступил. Стог зашуршал, когда Феликс чуть сместился, освобождая место рядом. Жест был маленький, почти невинный, но в нём прослеживалось приглашение. Не сделка, не обязанность. Выбор. И в этом выборе, сделанном шёпотом, без свидетелей, Ликс впервые за долгое время почувствовал, что его сердце билось часто не потому, что так было надо, а потому что хотелось. Очень хотелось. — Если хочешь, просто посидим, или… — начал Бин и остановился на полуслове, будто проверял, не испугает ли. — Я могу обнять. Без всякого… Просто так. Мальчишка удивлённо моргнул. От услышанного неожиданно прилил жар к щекам сильнее, чем от какого-нибудь сального комплимента его телу. Он кивнул не сразу, но, когда все же сделал это, выглядел уверенно. Чанбин подсел ближе и обнял его одной рукой со спины так осторожно, будто боялся сжать сильнее, чем нужно. Ладонь легла на плечо ощутимо и надёжно, не притягивая, не удерживая, а просто обозначая границу. Феликс почувствовал, как у него непроизвольно вырвался длинный вздох вместе с остатками прежнего беспокойства. Сено под ними мягко осело, когда они устроились рядом. — Значит, тебя зовут… Феликс? — спросил Бин после паузы. Как будто предлагал обсудить погоду или что-нибудь еще, как принято было в цивильном обществе. Веснушчатый улыбнулся сначала лишь краешком губ, но вскоре уже шире. — Это имя для работы, — сказал он и тут же добавил, чуть смутившись. — А для своих я Ёнбок. Ликс даже на мгновение прикрыл глаза, словно не веря, что сказал это. Зачем? Почему именно ему? Спустя минуту размышлений он тихо усмехнулся, почувствовав, как потеплели теперь уже кончики ушей. — И, да… — продолжил Бок чуть смелее, чуть более откровенно. — Я не отсюда. Переправился морем четыре зимы назад. Меня взяли на корабль с расчетом продать подороже. Он легонько пожал плечами, словно говорил о чём-то обыденном. — В целом, так и вышло. Так я попал в ту таверну. Чанбин молчал, не перебивал, не кивал для вида или из вежливости, просто смотрел внимательно, так долго, что Феликс в какой-то момент почувствовал себя почти… видимым. Значимым. Он поднял взгляд в ответ и, сам не заметив как, слегка сжал пальцами руку мужчины на своём плече, будто хотел проверить, что она всё ещё там. Разбойник не стал разрывать касание, наоборот, чуть усилил хват объятий. — На жизнь хватает? — спросил он наконец. Голос оставался всё таким же бархатным, без малейшего намека на жалость или пренебрежение. — Не слишком тяжело? Феликс мотнул головой почти по-детски и вновь улыбнулся, сощурившись благодарно. — Хватает с лихвой, — хмыкнул он. — Мы живём с другими парнями, поэтому, правда… — он вздохнул чуть тише, — ни в чём себе не отказываем. Но это лишь пока, до поры до времени. Он помолчал, всматриваясь в блики лунного света на стенах. — Пока наши тела привлекательны, работа будет, — добавил Веснушка спокойно, без злобы. — Но судьба у людей нашей профессии обычно… короткая. Прозвучало без трагизма, просто как факт, как данность, с которой давно смирились. Но Чанбин изменился, Феликс заметил это сразу по тому, как напряглась его челюсть, как выражение на лице стало глубже, как крепкая ладонь ощутимо сжалась, уже не просто касаясь, а безмолвно поддерживая. Мужчина ничего не сказал, но явно задумался, и в этой тишине Ликс понял, что его слова дошли до чужого сознания. Он медленно прикрыл глаза, потому что вдруг стало слишком много ощущений сразу. Глубоко вдохнул, позволив кислороду заполнить легкие до самого дна, до той точки, где обычно пряталась тревога. Запах сухого сена, океанской соли, тёплого дерева и чужого тела рядом переплелись, осели внутри чем-то почти убаюкивающим. Выдох же вышел длинный, протяжный, будто Феликс отпускал не только воздух, но и ту часть себя, что всегда была настороже. Когда он взмахнул ресницами, мир никуда не делся, Чанбин всё ещё был рядом, его рука оставалась там же, тёплая и реальная. Феликс обернулся к нему с совсем иной, нежной, чуть печальной улыбкой, такой, какую редко видел кто-то, кроме его собственного отражения в зеркале. — Ты ведь… — он замолк, сглотнул вязкий ком в горле, — ты уйдёшь поутру, верно? Слова прозвучали ровно, но под ними дрожала тонкая нить волнения. Вложенный смысл был ясен, но в тоне не сквозило ни упреков, ни обвинений, ни обид, лишь желание знать наверняка, чего ждать с приходом солнца. Чанбин не ответил. Он отвёл взор в сторону на мгновение, словно сверяясь с чем-то внутри себя, а потом просто медленно утвердительно кивнул. Феликс зачем-то сразу кивнул следом, повторив чужой жест, и закусил нижнюю губу, будто хотел удержать то, что уже просилось наружу. — Тогда… — он звучно выдохнул и всё-таки решился. — Позволь провести эту ночь с тобой. Без оплаты и условий. Мальчишка чуть наклонил голову вбок, голос его стал еще тише, а улыбка призрачнее, надломаннее. — И… проводить тебя после в путь. Бин посмотрел на него как-то иначе, глубже и вдумчивее, и на его лице промелькнуло что-то неожиданно мягкое. Он улыбнулся робко, почти смущённо неловко, как отвечают тем надеждам, в которые не принято было верить подобным ему. — С обещанием ждать? — спросил разбойник шепотом, полушутливо. Феликс понял, почему вопрос прозвучал именно так. Людям вроде них — тем, кто привык не оставаться, не привязываться, не загадывать — отчаянно не хватало столь простых, почти наивных чувств. Такой влюбчивости без оглядки, даже если она была придумана всего на одну ночь, даже если ненастоящая. Хотя бы на миг позволить себе представить, какого это, быть тем, кого ждут, по кому тоскуют. — Ждать, — кивнул Феликс решительно, со странной смесью артистизма и искренности одновременно. — Помнить. И молить Бога о возвращении. Его глаза блеснули, как отражение луны в тёмной воде. Он не лгал. Не в этот раз. А уже в следующий миг потянулся первым навстречу. Движение выглядело осторожным, почти опасливым, как шаг по тонкому льду. Бок припал к губам Бина невесомо, едва-едва, будто впервые в жизни целовал мужчину. Касание длилось всего долю секунды, но в него вложено было больше смысла, чем во многие обещания, произнесённые вслух. Разбойник не отстранился, и этого вновь оказалось… достаточно. Хотя бы сегодня они могли позволить себе другие роли, не те, к которым привыкли. Даже если утром всё действительно обратилось бы в пыль под копытами коня уходящего вдаль путника. Бин ответил не сразу. Он не углубил поцелуй не потому, что не хотел, а потому что боялся спугнуть. Вместо этого его ладонь, всё ещё лежавшая на плече Феликса, медленно сдвинулась выше, к затылку, и остановилась там, где выгоревшие на солнце волосы были мягче всего. Он коснулся вскользь, почти неловко, словно не был уверен, что имел на то право, но Веснушка не отстранился, напротив, опалил своим выдохом ему губы, взглянув из-под пушистых ресниц почти доверчиво. Чанбин понял окончательно: можно. Ему сегодня можно. Он притянул его ближе не резко и не властно, а так, как тянут к себе тепло в холодную ночь. Ёнбок был удивительно лёгким, Бин уже успел узнать это, но теперь знание почему-то отозвалось болью, как напоминание о том, сколько всего этот мир у мальчишки отнял. Потому мужчина обнял его крепче, заслоняя от щелей в стенах, от пронизывающего ветра, от всего того, что всегда пыталось добраться до таких несчастных, как он. Под крышей амбара скрипнула одна из опорных досок. Сено по-прежнему шуршало под их смазанными движениями, кололось через тонкую ткань одежды, пахло колосьями. За стенами порт продолжал жить своей обычной полуночной жизнью, грязной, жадной, не знающей жалости. Где-то вдалеке ругались попрошайки, на обходе у ворот маршировали не в такт городские стражники, а на причалившем корабле отплясывали подвыпившие моряки. Но здесь было тихо… Лунный свет проливался внутрь серебром, ложился на плечи Феликса, на его волосы и веснушки, делая их почти светящимися. Чанбин смотрел на него и не мог отделаться от странно-тёплого ощущения, будто видел не незнакомого человека, которого встретил сегодня, а того, кого узнал. Как если бы это все уже когда-то было, как если бы они уже сидели вот так тысячу лет назад, в другой жизни, под другим небом, в тех же объятиях. Он коснулся лбом его виска, задержался, вдохнул глубже. От юноши пахло чем-то сладким и простым, почти домашним — запахом, который не купишь и не продашь. Бин поймал себя на том, что дышал медленно, стараясь отчаянно запомнить этот момент, как запоминают путь обратно. — Ты тёплый, — прошептал он неожиданно для самого себя немного глупо и неуклюже. Феликс рассмеялся тихо, коротко, почти беззвучно, уткнувшись носом ему в шею. — Ты тоже, — ответил он. — Хотя выглядишь так, будто не должен. Чанбин усмехнулся мягко, без грубости. Поспорить с таким утверждением он не мог, да и не желал… Его пальцы осторожно прошлись по телу Бока, не ища ничего, не требуя, просто подтверждая: ты здесь, я здесь. Они улеглись, как смогли, неловко, тесно, но почему-то интуитивно правильно. Чанбин устроился так, чтобы Феликс был укрыт его телом, чтобы острые стебли не вплетались в его волосы. Подложил руку под его голову, позволив тому откинуться удобнее, и замер, вслушиваясь в то, как дыхание рядом постепенно стало выравниваться. Ёнбок же опустил ладонь ему на грудь. Пылающее сердце под ней билось ровно, сильно и смело. — Знаешь… — прошептал он спустя некоторое время умиротворяющей тишины. — Иногда мне кажется, что всё это… Не договорил, но Чанбин и так понял. Едва ли в их жизни когда-то был еще подобный миг чистейшей, почти книжной романтики. Собственный рассудок отказывался верить в происходящее. — Знаю, — выдохнул Бин просто, и в одном этом слове было больше искренности, чем в длинных разговорах по душам. Пристань всё ещё была сырой и ветхой. Их судьбы всё ещё оставались хрупкими и короткими. Утро всё так же должно было прийти и забрать своё. Но эта ночь… была светлой и чистой. Как если бы любовь с первого взгляда действительно существовала. Как если бы они знали друг друга уже тысячу лет. Как если бы пообещали помнить этот миг сакральной близости до последнего вздоха. Феликс разрешил себе насладиться сполна той мечтой, что вдруг стала явью, и Чанбин — разбойник, привыкший брать и уходить, — в этот раз позволил себе остаться рядом. Хотя бы до рассвета. Поцелуи выходили неумелыми и потому особенно честными. Бин не спешил, не знал нужного ритма и потому находил свой. Его губы касались осторожно, словно он пробовал крепость вина перед тем, как выпить его: сначала лоб, висок, уголок глаза, потом щека, размеренно, почти бережно, и только после он возвращался к устам Ликса, задерживаясь там уже дольше, чем хватало обоим дыхания. Каждое прикосновение выходило широким, тёплым, ощутимым, таким, какие оставляют люди с большими ладонями и не привыкшей к нежности душой. Потому Феликс отвечал пылко, его тёмный, влажный, слишком открытый взгляд плыл, и он смотрел на Чанбина так, будто тот был чем-то неизведанным и опасно прекрасным. В этом было столько немого доверия, что оно само по себе пугало. Так ведь нельзя… Горячие руки Бина скользнули по спине неторопливо, с остановками, будто он каждый раз спрашивал разрешения не словами, а паузами. Пальцы чувствовали даже через одежду выступающие рёбра, тепло бархатной кожи, тихую дрожь, которая шла не от холода. Ёнбок откликался на эти ласки сбито и низко, почти неслышно, не стоном даже — полутонами. Как если бы дыхание само искало выход, когда его гладили по груди, когда ладонь мужчины задерживалась на талии чуть дольше, чем позволяла осторожность, и сжимала чуть крепче. — Вот так… — прошептал Ликс однажды, сам не понимая, к чему именно это относилось. Чанбин замер, но не отнял руки. Лишь наклонился ближе, медленно и щекотливо коснулся губами его ключицы, оставив поцелуй там, где пульс бился особенно отчётливо. Его собственное дыхание было заметно участившимся, но показательно сдержанным, и от этого Феликсу хотелось тянуться самому, заискивающе и пытливо, будто он ждал подтверждения: я всё делаю правильно?.. Ответ приходил в каждом новом контакте их тел. В том, как мужчина гладил теперь уже под рубахой его впалый живот большими пальцами, будто убаюкивая. В том, как губы его возвращались снова и снова мягко, терпеливо, будто у них было всё время мира. В том, как прижимал к себе теснее, не вдавливая, но и не позволяя допустить мысль, словно не желал его. Желал всем нутром, всей душой. Феликс прикрыл глаза и позволил себе раствориться в ощущениях, в тепле, в чужих объятиях, в ласке, что омывала собой подобно святой воде. Разбойник с огрубевшими руками, привыкшими к тяжести оружия, касался мальчишки так, будто держал самое ценное, что когда-либо имел в своей жизни. Он нежил его без стыда и стеснения. Не как обходились с дамами в высших кругах, но и не так, как обращались обычно со служителями ночи. Не резко, не властно, скорее, как укладывают под одеяло того, кто слишком устал. Осторожно, почти извиняясь, Бин вдавил Бока в стог, и сухие стебли тут же поддались, превратившись в неровную, временную перину. Феликс оказался под ним, но не почувствовал ловушки, только защищённость. Он протянул руки навстречу не потому, что умел, а потому что хотел. Пальцы запорхали по одеждам, чужим и своим, по коже горячей и влажной, избавляя от лишнего, от ненужного, слой за слоем, без спешки, без суеты. Лишь с искренним, почти детским любопытством и нежностью, от которой перехватывало дыхание и кружилась голова. Ёнбок делал все ласково, как будто знал наверняка: именно так поступают с возлюбленными. Когда между ними больше не осталось преград, Феликс выдохнул с дрожью, но раскинул ноги изящно, почти невесомо опустив их на крепкие бёдра мужчины, словно это было самым естественным местом на свете — его персональным местом в этом раю. Ухватился за мускулистые плечи цепко, но не требовательно. Его движения выглядели по-прежнему умелыми, отточенными, но отныне и смелыми, потому что в них более не было торга. Лишь настоящее желание, что разгоралось сильнее и сильнее, подобно лесному пожару в засушливый день. — Должно быть, я сплю, — заглянув в чужие глаза напротив, прошептал Бок так тихо и вкрадчиво, что слова почти растворились между их дыханием. Словно боялся, что малейший звук мог разрушить чары. — А ты мой самый… желанный сон. Чанбин замер, выдохнул неровно и сбито, отчасти смущённо, как человек, которому вдруг подарили что-то слишком хрупкое, бесценное, безвозвратное. Его лоб коснулся лба Феликса, и на миг он просто закрыл глаза, собираясь с мыслями или… с чувствами. — Кто здесь действительно похож на сказочный мираж… — едва слышно ответил Бин после долгой паузы, — так это ты, Веснушка. Чем я только заслужил такой дар судьбы?.. Он сказал это не как комплимент, не самодовольства ради, не для того чтобы окрасить щеки мальчишки румянцем. Сказал честно, что уже прочно засело на уме и сладостью осело на кончике языка. Бин наклонился ниже, поцелуем коснулся скулы, мочки ушка, нежной и тонкой шеи на изгибе, словно собирал Бока по частям. Каждый новый миг становился обещанием без слов, и Феликс отвечал рваными выдохами, цепкими пальчиками на широкой спине и вибрирующими стонами, которые самовольно срывались в такт чужим ласкам. Эти прикосновения были неожиданно чуткими, слишком заботливыми для разбойника, слишком бережными для мира, в котором они жили. Веснушка плавился под ними, не теряя себя, а выискивая заново. Его взгляд становился всё глубже, всё больше затягивался поволокой, и в какой-то момент Чанбин вдруг заметил то, от чего у него сдавило в грудине. В уголках глаз мальчишки блеснули слёзы. Едва заметно, как роса на рассвете. Бин не отстранился, но и не продолжил, остановился на новом вдохе. Тепло его тела осталось рядом, укрывающее и удерживающее, а движение рук прекратилось от испуга, что сделал больно. Он лишь осторожно, почти опасливо коснулся подушечкой большого пальца виска Феликса, но не рискнул стереть кристальную слезинку, не рискнул нарушить эту хрупкую искренность. — Прости… — выдохнул разбойник тихо, не зная, за что именно должен был извиниться. Глупый, грубый мужлан. Как только он посмел допустить гнусную мысль, что мог присвоить это сокровище себе… Феликс моргнул один раз, второй, растерянно и даже удивленно, и вдруг улыбнулся. — Нет, — прошептал он, чуть качнув головой. — Это… хорошо. Мне очень хорошо, Бинни. Бок старательно вдохнул поглубже, как в начале, и медленно-медленно выдохнул. Слёзы остались, но не как признак боли, а как призрачный след чего-то настоящего. Должно быть, Бог и правда послал ему этот краткий миг счастья, чтобы вернуть покой, дать силы жить дальше и свершить задуманное, несмотря ни на что. Чанбин смотрел на него долго, будто пытался понять это лицо, его выражение, этот взгляд. — Как я могу… — спросил он вдруг сипло, будто голос перестал слушаться. — Как могу унять твою тоску? Облегчить твою ношу? Вопрос вырвал Феликса из раздумий. Он растерялся настолько, что даже не сразу понял, как мужчина узнал, как догадался, увидел… Он открыл рот, но сразу закрыл. Опустил взгляд, потом снова поднял. — Забери меня с собой, — сказал наконец едва различимым хрипом после долгой паузы. Слеза всё-таки сорвалась, скользнула по ресницам, по щеке. Ответа не последовало. Только нежные губы осторожно пресекли солёную дорожку, оставив тёплый поцелуй там, где она начиналась. Такой, каким целуют не из желания, а из выбора. После этого время словно потеряло счёт. Не остановилось — нет, — а растянулось, стало вязким, как цветочный мёд, в котором каждое шевеление ощущалось отдельно, осмысленно. Чанбин задержался у губ Феликса, не касаясь, будто хотел убедиться, что тот всё ещё здесь, что просьба не была сном или порывом, о котором пожалеют после. Бок ответил тихим, почти незаметным жестом. Он прижался ближе, не требуя, не подталкивая, просто сокращая расстояние до возможного минимума. Его ладони, тёплые и лёгкие, нашли прежнее место между лопатками Чанбина и замерли там, словно боялись спугнуть равновесие обоих. Бин почувствовал сразу — это было не стремление получить свое, это было решение остаться. Здесь. Вдвоем. Он сдавленно выдохнул, распределив свой вес так, чтобы мальчишке было удобно, чтобы тот не чувствовал себя прижатым. В его касаниях появилась медлительная нега, почти благоговение, обожание, с каким обращаются с тем, кто не принадлежит тебе по праву, но вверяет себя добровольно. Ликс дышал часто. Каждый вдох отзывался тихим звуком, который Чанбин ловил кожей, руками, всем телом. Он начал замечать мелочи: как Бок чуть вздрагивал, как взволнованно поджимал губы, когда ладонь Бина опускалась все ниже, все ближе, и как расслаблял их, стоило лишь старшему замедлиться. — Я не боюсь… — выдохнул Феликс едва слышно, словно не хотел, чтобы слова стали реальностью. — Тебя, Чанбин, я не боюсь. Я хочу… Мужчина не ответил, прикрыв глаза. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Понимал только, что в этот момент его жизнь со всей своей неприглядной участью, кровью и потерями, будто отступила на шаг назад. Осталась простая истина, в которой можно было дышать полной грудью. Даже если бы утро пришло прямо сейчас, это всё равно было бы не напрасно. Потому что этой ночью кто-то вернул себе покой, а кто-то способность чувствовать, и, возможно… именно этого им обоим не хватало прежде, чтобы идти дальше. Бин поцеловал его снова уже иначе, не проверяя и не осторожничая, а с тем спокойным знанием, которое приходит, когда сомнения отступают. Поцелуй стал глубже, тянущимся и звучно влажным, и Феликс ответил сразу всем телом, как отвечают, когда больше не нужно держаться. Их дыхание отяжелело постепенно, будто кто-то медленно подкрутил невидимую струну, натягивая на лютне, чтобы сыграть одну единственную волшебную мелодию. Жар между тел стал плотнее, ощутимее, и Чанбин поймал себя на том, что больше не считал прикосновения, просто следовал за тем, как Феликс сам тянулся к нему, раскрывался, прогибался, хватался руками и крепче обвивал ногами. Ладони Бина, широкие и горячие, больше не успокаивали. Они направляли, подталкивали, но в этом не было ни малейшего давления, только внимание, только стремление сделать хорошо, приятно. Феликс хныкал на каждом движении низко, почти плаксиво, как-то жалобно и надломлено. — Пожалуйста… — шептал сбивчиво, не отрывая сверкающих глаз от мужчины. — Прошу, возьми меня. Но это было не просьбой, не мольбой, точно не было приказом или требованием. Это было исполнением давней мечты. Чанбин хотел растянуть этот миг до бесконечности. Он оставался с Ликсом в каждом вдохе, в каждом тихом звуке, в каждом напряжении, которое сменялось расслаблением, разделял каждую его эмоцию и умножал на двоих. А после… Мир словно замер. Время действительно остановилось вовсе. Луна покачнулась на небосводе и скрылась за одинокой тучей. Сознание расплылось в опьяняющем дурмане, глаза блаженно прикрылись. Ощущения заострились в точке соприкосновения тел: на скольжении взмокшей кожи, на дрожи колен, на смазанном, коротком толчке навстречу, на чувстве, что разлилось лавой по нутру, волной накатило по самую голову. До их общего, совпавшего ритма, неспешного и чуткого, как первая влюбленность. И когда Ёнбок снова посмотрел на Чанбина, в уголках глаз у него всё ещё блестела влага. Но ночь приняла их без свидетелей, без условий, без будущего, обещанного вслух. Остались лишь тела, слившиеся в чарующем танце, и души, что нашли друг друга там, где не должны были, в тот самый миг, когда коварная жизнь, казалось, собиралась развести их в противоположные стороны. Воцарилась тишина… в которой можно было просто остаться собой.***
Они одевались молча. Не потому что не о чем было говорить, наоборот, слов было слишком много, и все они казались лишними. Феликс натягивал вещи медленно, аккуратно, будто каждая складка могла выдать, что этой ночью он был кем-то другим, не тем, кем привык. Чанбин двигался рядом так же спокойно, собирая себя без суеты и резких жестов, словно утро не торопило и не требовало объяснений. Потом они всё-таки прилегли ненадолго, уже без прежней неловкости, просто потому, что тело и разум просили дать хотя бы шанс на передышку, прежде чем вернуться в строй. Ёнбок устроился поближе, почти неосознанно прижавшись щекой к груди Бина. Тот обнял его в полудреме крепко, надёжно, как обнимают не из страсти, а из привычки защищать. Они почти сразу уснули в этом переплетении, где совпадало не только дыхание, но и биение уставших, израненных сердец. Рассвет пришёл осторожно. Тонкая полоска света заглянула сквозь щель, легла на пол, коснулась их сцепленных рук. Бок проснулся первым и некоторое время просто лежал, прислушиваясь к чужому дыханию, к тишине, к себе. Внутри уже поднималась знакомая готовность надеть улыбку, подобрать правильные слова, поблагодарить и… вернуться. Он неподдельно тоскливо вздохнул и начал было собирать эти мысли во что-то цельное, но Чанбин опередил его. Тот поднялся первым ловко и бесшумно, не побеспокоив якобы дремлющего парня ни единым движением. Отряхнул свою одежду чуть небрежно, по-дорожному, легонько похлопав ладонями, потом обернулся и, встретив чужой растерянный взгляд, сразу протянул руку, чтобы помочь встать. Феликс замер на миг. — Пойдём? — прозвучало едва слышно, по-утреннему хрипло и даже уютно. Не как вопрос. Как предложение, в котором уже слышалось принятое решение. Чанбин был из тех, кто не обещал попусту, но если все же решался, от своих слов никогда впредь не отказывался. Подбородок Ёнбока дрогнул. Он закусил губу, сглотнул ком в горле, который поднялся слишком резко, слишком неожиданно. В груди стало тесно от волнения, от страха, от чего-то похожего на надежду, которой он не привык давать шанс. Потом было всегда больно с ней прощаться… И всё же он вложил свою крошечную, холодную ладонь в протянутую чужую. Доверчиво — да. Наивно — возможно. Но пусть… Даже если ничего не получится, даже если сказка обернётся суровой былью. Он пойдёт за этим мужчиной, пока от него не откажутся, пока не остановят, не скажут уйти, пока не оставят где-то по дороге. Но разве Чанбин… бросит? Бок всегда мечтал встретить благородного принца на белом коне, который забрал бы его из плохой жизни и сделал счастливым. Но принц оказался разбойником, да, но и Веснушка не принцесса. Потому он выбрал его сам и сам же пошел за ним следом. А Бин… он не импульсивный, как Чан, и не хаотичный, как Хан. Он не романтик, не герой чужих фантазий, не доблестный муж, но у него… есть принципы. Потому его поступки сильнее любых слов. Значит, его история с Феликсом будет про необратимость судьбы, не «влюбился», а «взял и больше не отпустил». — Пойдём… — шепот мальчишки из таверны богом забытого портового городка растворился в робкой улыбке. Он поднялся и прильнул ближе почти инстинктивно, ухватившись второй рукой за запястье Чанбина, будто боялся потерять не ощущение контакта — направление. Они вышли из амбара вместе, и когда он остался уже где-то вдалеке, когда утренний воздух неминуемо стал теплее, когда солнце игриво окутало макушки, ноги сами повели их к океанскому берегу. К брошенным лошадям и товарищам, что ждали встречи со своими историями за пазухой, внезапными открытиями и душевными тайнами. Ёнбок шёл чуть позади, глядя в спину ведущего его человека. Коротко обернувшись на порт позади, позволил себе раз, всего один раз выдохнуть снизошедшее осознание вслух. Слова тут же растворились в морском бризе, не коснувшись чуткого слуха Бина: — Я ждал тебя… так долго.
