Иуда

Во дворце была полуночная тишина. Солнце закрыла тёмная листва звезд; подло подглядывала луна в огромные, расползшиеся ввысь окна. Тусклая свеча танцевала огоньком по стене. Пугающие и пугающиеся тени разбегались, чуть коснувшись смертельно-яркого танца. Бенкендорф стоял на коленях около образов. Глаза красные, сухие - будто засыпаны песком. Он даже не пытался поднять взгляд выше, знал - не примут. Не поймут. Осудят. Иконы! - позор! "Приручи себя к языку, Иуда!", - резкий, режущий тишину и губы шёпот уже непроизвольно срывался с губ шефа жандармерии. "Приручи себя к языку, ибо...", - ком в горле бил по глазам, под дых, по обнажённой совести. Слеза раскаленной струёй порезала щеку, заставляя краснеть от стыда. Он не мог плакать. Не он. Не грязный, паршивый, беспородный пес. Псина. Урод.

Но молитва должна закончиться.

Должна быть окончена.

И снова дрожащий голос проклинает Бога своей исповедью.

"Превосходство красоты над простым... Красоты в целом" "Приручи себя к языку, Иуда!"

Иуда.

"Приручи себя к языку, ибо.... Богу надо где-то быть и называть тебя. И называть тебя... Иуда. Иуда!"

Иуда.

Обессиленное тело падает на кровать. Тело захлебывается воздухом. А в порочном мозгу псины, которая пачкает своим смрадом все, к чему прикасается, уже возник образ. Бога. Бога светлого, чистого, непорочного. Не его Бога. Не Бога неблагочестивых. И само чистое имя Бога этого маячило перед глазами псинки алым, словно кровь - Николай. Коля. Nika. И так нежно оно выплевывалось в подушку, так отчаянно-жадно говорилось... Как молитва. Новая. Самая чистая. Такая, которая в устах этих богомерзких "священичков" была бы запачкана. Запачкана реальностью. Запачкана произнесением. Красивой, благородной, возвышенной она была лишь сейчас, лишь самыми солёными всхлипами рожденная в этот мир. Принесенная и выскуленая ободранной, грязной и опустошонной псиной. Такой грязной, что свет её режет глаза, а мысли убивают грех.

***

Темнота. Она успокаивала и настораживала. Окутывала, спутывала. Неясные линии плыли. Вверх, вниз, принимали самые неправдоподобные формы, искажая или показывая истинную реальность. Кто знает? Холод пробежался по пальцам ног. Мурашки вторили - по спине. Белыми лепестками разметались по полу подушки, одеяла. Вандализм внушал спокойствие. Хоть где-то была жизнь.Во всей её неправильности, во всей хаотичности. Хотя бы мнимое спокойствие. Мнимая жизнь. Подделка, но красивая. Слепящая белоснежность наволочек невольно заставляла задерживать дыхание. Красота - такая чистая, непорочная, неоскверненная. Блаженная. Наволочки не знают о своём прекрасии, потому им хорошо. Спокойно. Свободно. Не то, что ему. Красивая форма - идеальная, выверенная, симметричная - клетка. Божественная красота. И гниющее содержимое. До дрожи ледяная поверхность беспристрасно показывала все. В ночи - ещё и то, что пряталось в тёплых лучах солнца. Смотреть на это было отвратительно. Отражение оскалилось. И тут же полетело вниз, опрокинутое со всей ненавистью. Зеркало разбилось. Крошечные осколки брызнули во все стороны, но большие остались близко, все еще помня форму некогда величавого предмета. Два метра правды, красоты и ненависти. Николай осторожно, слыша хруст под подошвой, подошёл ближе к творению своей тошноты. Он разбил поверхность, но не то, что скрывалось дальше, глубже. И мимолетного взгляда было достаточно - он тут. Тут тот, кто носит титул императора России. Тот, кого почитают за Бога. Тот, на кого молятся. Тот, кому доверяют. Тот, имя кому - Иуда. И его Николай ненавидел. И ненависть эту он нежно лелеял, словно родное дитя, взращивал и не давал себе забыть. Осколки отразили все неуважительно-честно: возникшую фигуру, нежно облизываемую лунным светом. Такую прекрасную. До омерзения. Весь его облик- власть, спокойствие, точность. Лед и уверенность. А ещё кровь и обман. Несмываемые. Он не мог объяснить даже своих действий — так как он мог помогать людям, показывать им путь к счастью? Лжец. Какой же он лжец. И от зеркала это никогда не скрывалось. Оно было беспощадно: отражая голубые глаза - моря боли и печали, ответственности и страха, потерянности - во всех подробностях, обнажая все скрытые секреты. И Николай ненавидел это. Слишком уж много это зеркало знало... Знало и про главный страх. Секрет. Обман. Он отрекся. Отрекся от Бога. Осколки икон уже давно пылятся в шкафу. Он не смог жить правильно. Он чувствовал - и это было главным грехом. А падать - слишком больно. Слишком больно видеть эти щенячьи глаза, переполненные преданностью. Читать в них сострадание, поддержку... Чувствовать его руки- секундное прикосновение. И каждый раз он падал и разбивался. Рвал всученные титулом "посланника божия" крылья, размазывая по спине алую кровь, перемешанную с болью. Бенкендорф - его отрада, награда и главное проклятие. Его личный дьявол-искуситель. Николай бросает последний взгляд на осколки. Видит лицо - плюет в него, а потом давит. Хруст. "Иуда" Снова плюет, но теперь - словесно.

***

Умеренный стук шагов отскакивал от стен, с каждым повторением становясь прозрачным. Это гипнотизировало. Александр Христофорович почти проскочил кабинет Его Величества, отдавшись звуку и теплу. Погода, совсем разнежившаяся под вечер, благосклонно действовала. Хотелось дышать. Просто выйти и дышать. Сумерки, так нежно обнимающие Петербург, ещё больше соблазняли оставить все и рвануть куда-нибудь. Хотя бы метров на 100 вперёд и вырваться. Лучше - из тела. Или в окно. Граф замер, пытаясь осознать положение дел. Всего пару метров проскочил. Но что-то, даже через призму гипноза природы, казалось не таким. Мелодия. Из приоткрытой двери императора доносились звуки фортепиано. Бенкендорф тихо приоткрыл дверь и замер, словно ребёнок, увидевший что-то запретное и манящее. От выправки обычно собранного правителя не осталось и намёка. Бесцеремонно склонившись над листами, он что-то писал, потом, оторвавшись, пробовал новые мотивы, переборы. Пальцы нежно скользили по клавишам: грациозные, тонкие, почти прозрачные. Неуловимое движение - музыка небывалой красоты выходила так неправдоподобно просто и легко. Будто она уже витала здесь, около, и Николай лишь давал ей знать, когда она должна исполнить себя. Шеф третьего отделения прислушался. Мотивы напомнили что-то восточное, израильское. Вздох императора заставил нарушителя единения вздрогнуть и насторожиться. Николай Павлович что-то шептал. Но звук умер во мраке комнаты, не дойдя до его ушей. Снова из-под острых пальцев вышла мелодия - в этот раз увереннее, но всё ещё на тот же, израильский, мотив. Повиснув в воздухе отголоском, она сопроводила поднявшегося со стула императора. Его Величество набрал воздуха, дождался, пока последняя вибрация растворится и скрипнул бумагами в руках. "Приручи себя к языку, Иуда! Приручи себя к языку,ибо... Превосходство красоты над простым— Красоты в целом. Приручи себя к языку, Иуда, Приручи себя к языку,ибо Богу надо где-то быть и называть тебя. И называть тебя...",- голос, высокий и нежный, окутал своим надрывом зал. Малоскрываемая дрожь заставляла сердце подданного дрожать от боли. Наверно, это было глупо. Глупо и логично. "Иуда... Иуда", - бас, так явно отличающийся от возвышенного императорского тенора, вписался в музыку слов. – А я думаю, чего же не хватает, – Его Величеству даже не нужно было поворачиваться - улыбка звучала сквозь слова и смыслы. – Простите, – горло вдруг одеревенело и слова стали тихим хрипом. Николай задумчиво провел пальцами по клавишам - опять этот мотив... – Потанцуем? – надлом. Такой ясный: в голосе, в резких и не уверенных движениях, в переполненных вдруг слезами глазах. И мольба. Бенкендорф не нашёл сил ответить. Он чувствовал, что это будет пошло. Просто... Звук будет пошлым. Медленный шаг, идущий на ускорение, вторящий мелодии Его Величества. Пальцы скользят по алой рубашке, обхватывают нежный стан. Мягкая и ухоженная рука ложится в мозолистую и твердую, словно камень, внушающую уверенность. Плечо, вечно напряжённое, под шершавой тканью ощущается теперь не несгибаемо-твердым, а самым уязвимым. И эта же уязвимость - в обоих парах глаз. Надежда. Искренность. Усталость. Комната плывёт, воздуха не хватает. Пол проседает под шагами, тянется следом. Одежда душит. Предметы текут в реальность, уходящую на второй план. На первом - чувства. Глаза в глаза. Доверие. Абсолютное. Если бы один из них сейчас перерезал второму глотку - тот бы и не вздрогнул. Оттолкнул - осыпался прахом на паркет. Но вот всё остановилось. Наэлектризованный воздух не позволительно близко подобрался к оголенным нервам. Бенкендорф, отстранившись от императора, медленно опустился на одно колено, не разрывая зрительной связи. Рука Его Величества оказалась незаметно захваченной в плен: он держал её так крепко и аккуратно, будто это хрусталь, который может разбиться от одного дуновения ветерка. Перчатка соскользнула предательски легко. Граф коснулся губами молочно-бледной кожи и закрыл глаза. "Будь что будет" Стук заставил распахнуть Александра веки и наткнуться на взгляд царя. Николай стоял перед ним на коленях. Сердце пропустило удар. Второй. Третий. Его Величество безмолвно прикоснулся к губам подданного своими. И снова- руки на талии. Но теперь они быстро-быстро перемещаются. Выше - спина; ниже - поясница. Выясняют границы, ждут ответной реакции второго тела. Правитель незаметно оказывается на коленях Бенкендорфа. Сердца бьются в унисон. Дыхание сбивчивое. В тишине раздаются сдавленные стоны. Румянец, небрежно поселившийся на щеках Ники, похож на благословение. Изгибающееся тело - на главный символ веры. Происходящее - на исповедь. Оголяющаяся шея сводит с ума. Вот он - Бог. Перед ним. Он- не Иуда. Он не подвел. Он - главный верующий. Его Величество течет: он плавится под уверенными руками; стонет, когда его шею покрывают ожерельем из поцелуев; выгибается, когда оставляют мокрую дорожку - все ниже, ниже, ниже... Он - не предатель. Он не отрекся от своих обязанностей. Он не грязный. Он - посланник Божий. А для Саши - Бог. Два тела спелись в искупительной молитве. Стоны - причастие души. Акафист - соитие. И если Бог хочет - это благословение "Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем. Как послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем, так и ядущий Меня жить будет Мною" (Ин. 6:55-57) "Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни" (Ин. 6:53) "И когда роса сходила на стан ночью, тогда сходила на него и манна" (Чис. 11:9)