Нежность к ядовитым побегам

Она вырвалась из оранжереи, словно из ловушки, дверь захлопнулась за ней с глухим, обвинительным стуком. Но не это заставило её задыхаться. Воздух в коридоре был прохладным, почти холодным после влажного тепла парника, но он не приносил облегчения. Он обжигал лёгкие, будто был наполнен осколками стекла. Она шла, не видя ничего перед собой. В ушах гудело, и в этом гуле ясно звучали его слова: «Можно было просто попросить…» Каждое слово — отдельный удар молотка по хрустальному фасаду её уверенности. Он знал. Всё время знал. Смотрел на её попытки подменить конфеты, выслушивал её ядовитые намёки, наблюдал за её предвкушением утром — и знал. Он позволял ей строить свою жалкую, жестокую маленькую башню из карт, зная, что одним дуновением разрушит её. И это дуновение пришло в виде его поцелуя. Память о нём обрушилась на неё новой волной, от которой свело живот. Это не было фантазией, не было сценой из её воображения, где он молил о внимании. Это было… владение. Его губы, твёрдые и уверенные. Его руки — большие, грубоватые от работы, которые держали её с такой силой, что казалось, он мог поднять её, унести куда захочет, и она не смогла бы ни на йоту ему сопротивляться. И самое ужасное — её собственное тело, её предательское тело, которое ответило ему. Которое впилось в его рубашку, которое потянулось навстречу, которое горело в каждой точке, где он к нему прикасался. Ей было хорошо. В этой ловушке, в его власти, в полной утрате контроля — ей было так хорошо, как никогда с кем-либо из тщательно выбранных, холодных, правильных парней её круга. В этом был огонь, настоящий, дикий, опасный огонь, а не ровное пламя камина в гостиной Слизерин. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что это был Невилл. Невилл Долгопупс. Тот, кого она считала пустым местом, потом — раздражающей аномалией, а теперь… Теперь он оказался тем, кто может одним движением разрушить все её защиты. Но он не хотел этого. Это была не страсть. Это была месть. Изощрённая, безжалостная, идеально рассчитанная месть. Он просто поставил её на место. Её же методами, но в тысячу раз мастерски. Он показал ей, каково это — быть не охотником, а дичью. Игрищем. И как это унизительно — наслаждаться этой ролью. Она дошла до главной мраморной лестницы, схватилась за холодные перила, чтобы не упасть. Её колени дрожали. На губах всё ещё горело, будто он только что отпустил её. Кожа на шее и ключицах, которую он целовал, пылала под бархатом платья. Она чувствовала, как будто на ней остались невидимые отметины, которые видны всем. Нужно было остановить это. Нужно было переключиться. Вырваться из этого водоворота стыда, ярости и этого проклятого, незапланированного возбуждения. Она резко наклонилась, дрожащими пальцами расстегнула пряжки на своих изящных лодочках на высоком каблуке. Сняла одну, потом другую. Ледяной холод мраморного пола мгновенно ударил в подошвы босых ног. Резкий, почти болезненный шок. Совершенно другой вид боли. Чёткий, физический, понятный. Она глубоко вдохнула, зажав туфли в одной руке. Холод от пола поднимался по ногам, охлаждая дрожь в коленях, пытаясь добраться до горячего ядра стыда где-то в груди. Это помогало. Немного. Он заставлял её мозг сосредоточиться на другом: на зернистости камня, на ледянеющей коже ступней, на унижении уже другого рода — Пэнси Паркинсон, босая в общественном месте. Она поднялась по лестнице, ступая осторожно, концентрируясь на каждом шаге. Холод. Камень. Шероховатость. Трещинка. Холод. Внутри же бушевала буря. Планы мести? Бегство? Притворство, что ничего не было? Он держал доказательство — тот леденец с амортенцией. И он явно не собирался останавливаться. Она добралась до потаённого коридора у спален Слизерина, прислонилась лбом к прохладной каменной стене. Закрыла глаза. Перед ней снова встал его образ: не неуклюжий мальчик, а мужчина с глазами цвета зимнего неба и руками, знающими и цену жизни, и силу желания. Мужчина, который только что доказал ей, что она для него — всего лишь объект для урока. Красивый, желанный, но всё же объект. Он выиграл этот раунд. Сокрушительно. Но Пэнси Паркинсон не была привычна к поражениям. Унижение сгорало в ней, превращаясь в нечто новое — острое, чёрное, опасное. Она не знала ещё, что будет делать. Но одно она поняла с кристальной ясностью: игра, которую она начала, превратилась в нечто совершенно иное. И теперь она была втянута в неё по горло. Холод пола под босыми ногами был лишь временным облегчением. Настоящая битва только начиналась.