Нежность к ядовитым побегам

Ночь была долгой и беспокойной. Пэнси ворочалась на шёлковых простынях, которые вдруг стали казаться ей слишком скользкими, слишком холодными, слишком чужими. Каждый раз, закрывая глаза, она снова чувствовала его: твёрдые губы, властные руки, тепло, исходившее от него, смешанное с запахом земли. Не фантазия. Реальность. И её собственное, предательское тело, которое откликнулось на эту реальность с такой силой, что даже теперь, в полной темноте, её кожа покрывалась мурашками от воспоминаний. Она злилась. Злилась на него — за дерзость, за расчёт, за то, что он осмелился. Злилась на себя — за потерю контроля, за эту дурацкую, физиологическую реакцию, которую она не могла отменить. И в глубине этого гнева копошилось что-то ещё — жгучий, острый стыд. Стыд не только за провалившийся план, а за то, как она вела себя в его руках. Будто её истинная, спрятанная под годами тренировок сущность, вырвалась наружу на миг и показала ему себя. Он сказал: «Можно было просто попросить». Но попросить чего? Его? Невозможно. Унизительно. Он был… Долгопупс. И он же был тем, кто только что доказал ей, что мир устроен не так, как она думала. Под утро, когда в окнах спален Хогвартса посветлело свинцовое небо над озером, она ненадолго провалилась в тяжёлый сон. И во сне снова была оранжерея, но теперь он не целовал её. Он стоял спиной, ухаживая за каким-то цветком, а она не могла пошевелиться, потому что её ноги запутались в ползучих корнях, которые тянулись к ней из каждого горшка. Она проснулась с сухим ртом и тяжёлой головой. День был серым и неприветливым. За завтраком она избегала смотреть в сторону стола Гриффендора, но краем глаза заметила его. Он ел тост и спокойно разговаривал с друзьями. Как ни в чём не бывало. Её спасение пришло в виде почтовой совы, которая с важным видом опустилась перед её тарелкой, протянув лапку с маленьким свёртком. Пэнси машинально сняла его, ожидая очередного письма от матери или рекламы из магазина туфель. Развернула чистый, нелинованный пергамент. Почерк был ровным, уверенным, без изысков. «Амортенция — для слабаков, Паркинсон. Настоящие чувства растут медленнее, но корни пускают глубже. Полагаю, вчерашнее «практическое занятие» было для тебя неожиданным. Обещаю, в следующий раз мы сосредоточимся на ботанике. Твои успехи по предмету по-прежнему оставляют желать лучшего. Жду тебя завтра после ужина. Оранжерея №3. Н. Долгопупс.» Пэнси замерла, сжимая записку так, что бумага хрустнула. Кровь отхлынула от лица, а потом прилила с новой силой, окрасив щёки предательским румянцем. Первая фраза ударила, как пощёчина. «Для слабаков». Он не просто знал. Он презирал её метод. Считал его дешёвкой, недостойной серьёзного противника. А вторая… «Настоящие чувства растут медленнее, но корни пускают глубже». Что это было? Философская сентенция? Намёк? Угроза? Он говорил о… чувствах? Между ними не было и не могло быть чувств. Была война. Оскорблённое самолюбие с одной стороны и холодная месть — с другой. Остальной текст был сух и деловит, но за каждым словом стояла та же несгибаемая воля, что держала её вчера. Он не спрашивал. Он констатировал. «Жду тебя». И она знала, что это не просто слова. Это продолжение. Вызов. «Зачем ему это? — лихорадочно думала она, пряча записку в сумочку. — Чтобы снова унизить? Чтобы насладиться своей победой? Или…» Или это была новая игра. Более сложная. Он показал ей свою силу. Теперь что? Он хотел что-то ещё? И что он имел в виду под «настоящими чувствами»? В её мире чувства были либо оружием, либо слабостью. В его мире… в его мире, судя по всему, они были чем-то иным. Чем-то, что «растёт» и «пускает корни». Как его проклятые растения. Она провела весь день в напряжённом, почти лихорадочном состоянии. На уроках она не слышала профессоров, нацарапывая на полях пергамента бессмысленные узоры. Она ловила на себе взгляды — обычные, не его — и вздрагивала. Мир потерял чёткие очертания. Обычные правила, по которым она жила, больше не работали. Она вернётся. Конечно, вернётся. Сначала — из гордости. Нельзя допустить, чтобы он думал, что она его боится. Что он её сломал. Потом — из любопытства. Жгучего, нездорового, опасного любопытства. Что он задумал? Какой будет его следующий шаг? Он больше не был предсказуемым мальчишкой. Он превратился в загадку, в живой лабиринт, в сложное, волнующее существо, которое дерзнуло оставить на ней свою метку. И она, как ни парадоксально, хотела понять правила этого нового мира, в котором он был хозяином. Хотела увидеть, какие ещё грани он может показать. И где-то в самой глубине, под гордостью и любопытством, таился смутный, почти не признаваемый ею самой трепет. Вчера он не забрал её силой, не потребовал ничего. Он показал. Показал, на что способен. А в записке намекнул, что это была лишь… прелюдия. «Сосредоточимся на ботанике». Она не верила ни единому слову. Но её тянуло туда, в эту теплицу, как мотылька на огонь. Не для того, чтобы снова оказаться в его власти. А чтобы… чтобы понять. Чтобы самой решить, что делать с этим новым знанием о нём. И о себе. Когда наступил вечер, она снова надела практичное, но безупречное платье. Нанесла помаду. Проверила отражение в зеркале: лицо было бледным, глаза слишком яркими, но выражение — собранным, холодным. Маска была на месте. Она вышла из своей комнаты и направилась к оранжерее номер три. Шаг был твёрдым. Сердце бешено колотилось. Она не знала, что её ждёт. Но она знала, что отступать уже не может. Игра, начатая ею с зельем, переросла в нечто совершенно иное. И теперь она была в неё увлечена до конца.