Нежность к ядовитым побегам

— Нам пора. Нужно отмыться и привести себя в порядок. Дальше Хагрид справится сам. Его голос, всё ещё хриплый, но уже обрётший привычную твёрдую ноту, разорвал зачарованный круг, в котором они стояли. Его рука нашла её — не за запястье, а просто взяла её ладонь в свою, пальцы переплелись с её пальцами, грубые подушечки прижались к её костяшкам. И она, не раздумывая, позволила себя увести. Они шли обратно через лес, и она не видела тропы. Она видела только его спину перед собой и ощущала жар его ладони, который, казалось, прожигал её кожу до самых костей. Весь её мир свелся к этой точке контакта. Всё остальное — шелест листьев, крики ночных птиц, холодок на коже — было далёким, не имеющим значения фоном. Когда они вошли в оранжерею, она на миг замерла на пороге. И странное дело: это помещение, ещё недавно бывшее для неё чужой, враждебной территорией, сейчас казалось… безопасным. Тихое гудение жизни растений, знакомый теперь запах влажной земли и зелени, мягкий свет волшебных фонарей — всё это не угрожало, а обволакивало. Это был его мир. И сейчас он, кажется, пускал её внутрь. Ненадолго. На время. Он провёл её по знакомым тропинкам в самую дальнюю часть, о существовании которой она не подозревала — к маленькой пристройке для профессоров. Небольшая комната отдыха с потертым диваном, столом, заваленным гербарными образцами, и дверью в душевую. — Иди пока в душ, — сказал он, отпуская её руку. Его пальцы на мгновение задержались, словно не желая отпускать, но затем разжались. — А я тут всё приберу. Он отвернулся, снимая запачканное кровью и грязью пальто, и Пэнси, не в силах вымолвить ни слова, шагнула за деревянную дверь. Душ был крошечным, облицованным простой плиткой. Всё было просто, утилитарно, пахло мылом с запахом мяты и старой древесиной. Она повернула кран, и сверху хлынула сильная струя тёплой, почти горячей воды. Она встала под неё, зажмурившись, позволив воде окатить её с головы до ног. Первое, что поплыло вниз по стоку, была грязь Запретного леса — тёмная, липкая, смешанная с коричневой землёй и ржавыми подтёками фестральей крови. Она смотрела, как эти следы их общего подвига исчезают в дренажном отверстии, и чувствовала странную, щемящую потерю. Казалось, вода смывала не просто грязь, а нечто большее — последнее, что физически связывало их в том волшебном, адреналиновом пузыре в лесу. Теперь оставались только воспоминания. И его прикосновение к виску. И его лоб, прижатый к её лбу. И его сломанный голос: «Что ты со мной делаешь?» Она взяла кусок простого, грубого мыла и принялась тереть кожу. Сперва руки, которые месили землю и держали окровавленную ветошь. Потом лицо, на котором он стёр пятно грязи своим шершавым пальцем. Она терла, почти до боли, пытаясь стереть и это ощущение, но оно лишь ярче проступало в памяти. Каждый участок кожи, которого он касался или на который смотрел тем взглядом, будто горел изнутри. Она мыла волосы, и вода, стекавшая по телу, уносила с собой осколки её старого «я». Холодная, расчётливая Пэнси Паркинсон, планировавшая амортенцию, казалась сейчас невероятно далёкой и глупой девочкой, играющей со спичками у пороховой бочки. Та девушка не знала, что такое настоящий огонь. Не знала, что он может не просто обжечь, а переплавить тебя изнутри, оставив от прежней формы лишь смутные очертания. Кто она теперь? Она не знала. Она стояла под почти обжигающими струями, чистая, вымытая, и чувствовала себя более обнажённой, уязвимой и потерянной, чем когда-либо. Но в этой потере не было паники. Было… ошеломлённое принятие. Как будто она наконец-то сбросила невероятно тяжёлый, искусно сработанный, но чужой доспех. Под ним не оказалось пустоты. Оказалось вот это: дрожь в коленях, огонь под кожей, тихий трепет в груди и абсолютная, всепоглощающая ясность одного факта. Она не хотела убегать. Не хотела возвращаться в свой холодный, блестящий мир. Она хотела остаться здесь, в этом тёплом, дышащем жизнью хаосе, где он был центром и источником тяжести. Хотела снова услышать, как его голос ломается от желания. Хотела увидеть, что будет дальше, когда рухнет последняя преграда, и они перестанут балансировать на лезвии. Она выключила воду. Тишина в маленькой кабинке оглушила её. Снаружи доносились негромкие звуки — шорох, стук горшка, его шаги. Он был здесь. Совсем рядом. И сейчас ей предстоит выйти к нему. Не в грязи и крови, как равный партнёр по чрезвычайной ситуации. А чистой, вымытой, беззащитной. Без масок и без поводов. Она вытерлась старым, но чистым полотенцем. Её одежда — простая футболка и штаны — лежали в углу, всё ещё запачканные. Надевать это обратно было немыслимо. Она завернулась в полотенце, прикрывшись им до подмышек, и, сделав глубокий вдох, отворила дверь. Пар от душа вырвался в комнату отдыха, окутав её лёгкой дымкой. Невилл стоял у стола, протирая руки. Он уже смыл с себя основные загрязнения, его волосы были влажными, рубашка сменилась на свежую, но простую. Он обернулся на звук. И замер. Его взгляд скользнул по ней, по её бледным, почти сияющим от чистоты плечам, по мокрым тёмным волосам, спадающим на шею, по её ногам, выглядывающим из-под полотенца. В его глазах не было пошлого восхищения. Был шок. Глубокая, обездвиживающая концентрация. Как будто он видел не просто полуобнажённую девушку, а нечто гораздо более значительное. Явление. Откровение. — У меня… ничего чистого нет, — прозвучал её голос, тихий, без привычных острых граней. Он молчал ещё несколько секунд, затем резко кивнул, словно стряхивая с себя оцепенение. — Подожди. Он вышел в оранжерею и вернулся через минуту с большой, мягкой фланелевой рубашкой цвета хаки — явно своей рабочей, но чистой. — Это… лучше, чем ничего. Он протянул её ей, избегая касаться её пальцев. Пэнси взяла рубашку. Ткань была грубой, но приятной, и от неё пахло им — тем же смешанным ароматом мыла, земли и чего-то неуловимого, что было просто им. Она надела её. Рубашка была огромной, свисала почти до её колен, рукава приходилось закатывать в несколько оборотов. Она чувствовала себя маленькой, закутанной в его запах, в его вещь. Это было одновременно невероятно интимно и уязвимо. Он смотрел на неё, и в его взгляде бушевала борьба. Она видела в ней остатки огня из леса, видела осторожность, видела то самое «что-то», что заставило его прижать лоб к её лбу, но не поцеловать. — Тебе нужно вернуться в школу, — наконец сказал он, и его голос прозвучал неестественно ровно. — Поздно. Это было отстранение. Попытка вернуть границы. Но после всего, что было, эти границы казались хрупкими, как паутина. Пэнси не двинулась с места. Она стояла, утопая в его рубашке, и смотрела на него прямо, отдавая ему всю свою неразбериху, свой страх и своё желание в одном долгом взгляде. — Не хочу, — просто сказала она. И эти два слова, тихо прозвучавшие в тёплой, влажной комнате, разбили последние укрепления. В его глазах что-то беззвучно рухнуло. Он медленно, очень медленно, сделал шаг вперёд.