Договор искупления

      Он открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится.       Вся плоть ныла так, будто по нему действительно проехались чем-то тяжелым, медленно, раздавливая, оставляя после себя тупую, неистовую боль. Она была повсюду: в костях, в суставах, под кожей, даже в зубах. Голова гудела, как после удара, и каждый вдох отдавался ломотой в ребрах.       Перед глазами белый потолок. Чистый, ровный. Не пустота. Не мрак. Не пульсирующая плоть красного пространство. Белизна резала и успокаивала одновременно. Окна были приоткрыты, и с улицы тянуло прохладой, приятной, живой, пахнущей свободой и листвой. Генри чувствовал под собой мягкость постели, тяжесть одеяла на теле, и от этого ощущения стало еще страннее.       Крил попытался пошевелиться. Внутри что-то отозвалось резкой вспышкой, и он стиснул зубы. С трудом приподнял голову с подушек — и влажное полотенце на лбу съехало вниз, закрывая глаза. Он раздраженно сорвал его и отбросил в сторону.       И только тогда осознал главное.       Руки. Пальцы. Кожа.       Он был в своей обычной форме. Без привычной иллюзии того, кем он мог бы быть.       Дыхание дернулось, будто на секунду кислород в легких вспыхнул.       Шорох.       На пороге комнаты появилась Айрис.       У нее были беспокойные глаза. Красные от недосыпа или слез, он не сразу разобрал. Быстро, почти мелко семеня, она подошла к кровати и опустилась рядом на колени, будто боялась сделать лишний звук, словно тот мог обернуться гильотиной. Положила руку ему на плечо, осторожно, почти нежно касаясь.       — Эй… — тихо сказала девушка, и голос у нее был удивительно мягкий, встревоженный. — Солнце… Ты как?       Это слово ударило сильнее боли. Слишком теплое. Слишком живое. Будто она не видела того, кем он являлся на самом деле, все еще видя его тем аристократичным блондином. Делала его более… Человечным.       Генри резко дернулся и отмахнулся, будто от удара.       — Убирайся отсюда.       Голос вышел хриплым, но твердым. Стены отразили эхом эту сталь, больно ударив на обостренному слуху, из-за чего голова отозвалась тяжестью.       Айрис не отшатнулась. Только медленно убрала руку, словно понимая, что прикосновение сейчас может быть опаснее того, что лежало на постели.       — Да, — спокойно, заботливо сказала она. — Конечно, я уйду. Просто… Может, сначала надо привести тебя в норму?       Генри рыкнул. Низкий, почти звериный голос. В груди вспыхнула злость. Ко всему сразу, что она стоит и делает вид, что он просто простудился, и ему поможет куриный бульон, к тому, как глупо маска была сорвана, обнажая его правду. Уродливую и беспощадную.       — Уходи, — повторил он, и на этот раз голос прогремел, словно взрыв в тесной комнате.       Айрис поднялась. Тонко всхлипнула, коротко, почти беззвучно, но этот звук прошелся по мужскому телу, как нож, бередя старые раны.       — Ты меня так к чертовой матери напугал, — сказала она, стараясь держаться, но голос дрожал на краю. — Я не знала, что делать. Я… Я просто рада, что ты, видимо, в норме.       Постояв возле постели, девушка сжала пальцы в кулак, словно решившись на что-то, что было граничащем с безрассудством и смелостью. Топнула ногой, почти по-детски, демонстрируя свою позицию.       — Я уйду ровно после того, как ты скажешь, что жив и будешь в порядке.       Генри замолчал.       Он посмотрел на свою руку. На то, что было рукой. Его настоящей. И все же — не его.       — Я жив, —бросил сухо мужчина, — Буду в норме.       Пауза растянулась, в которую Айрис не сдвинулась с места, пристально вглядываясь в его мутные глаза, что утратили свет, свою синеву. Словно океан затянуло туманом, что было не подвластно разогнать даже ветру.       — Уходи.       Она бросила последний взгляд на него, вынуждая подтянуть одеяло ближе к груди. Слегка поколебалась, лишь мгновение, а затем поджав губы, коротко кивнула. Развернулась на пятках и только возле самой двери, обернулась, махнув головой на прикроватный столик.       — Там вода и еда, — сказала она. — Я хрен знает, надо тебе это или нет. Но я принесла на всякий случай. — девушка помолчала, облизнув губы, словно они в мгновение стали чужими, — И если тебе вдруг станет хуже… Или понадобится моя помощь… Ты знаешь, где меня искать. Или позови своей телепатией. Или еще как-то. Не играй в героизм, если ты болен.       Положив руку на дверную ручку, Айрис все же обернулась целиком. Выдохнула и посмотрела прямо ему в глаза, не терпя избегания:       — В этом нет тепла, — сказала она ровно. — Просто игра, Генри.       И вышла. Закрыв за собой дверь.       Он услышал, как ее шаги отдаляются по коридору. Как дом на мгновение будто снова стал пустым. Как тихо закрылась дверь. Не хлопком, а аккуратно, бережно, словно она все еще пыталась не потревожить его, даже уходя.       Генри остался один. Лежа в собственной постели и глядя в потолок, мужчина чувствовал, как тело медленно возвращается к нему, отзываясь новой болью. Урывками, волнообразно, через тупую, вязкую пелену. Кожу пронзали сотни иголок, оседающих в мышцах и суставах, словно послевкусие кары.       Генри задумался. Рационально подходя к теме. Как всегда и делал.       Это была игра.       Не больше и не меньше.       Договор, четкий, проговоренный, принятый с обеих сторон. Условия были ясны с самого начала: никакого тепла, никаких чувств, никакой привязанности. Только форма, только правила, только контроль. Он не позволял себе ничего лишнего. Он не выходил за границы. Он держал дистанцию ровно там, где она должна была быть.       И все же существо внутри него — то, что никогда не ошибалось в ощущении угрозы, отреагировало так, будто он совершил непростительную ошибку.       Почему?       Генри сжал пальцы в простыне, чувствуя, как под ногтями ноет кожа. Это ведь была всего лишь игра. Согласие. Смех. Движения без подтекста. Ничего, что можно было бы назвать слабостью. Ничего, что заслуживало бы такого отклика.       Мысль оборвалась, когда память, не спрашивая разрешения, вытолкнула вперед образ.       Он сидит на полу. Голова уложена между ее бедер. Поза, в которой не было подчинения и не было превосходства, только странное, почти абсурдное равновесие. Она тянется к нему, неловко, чуть смущенно, чтобы поправить ворот рубашки, и в этот момент ее грудь мягко опускается ему на лицо.       Мягко, как будто лицо погружают в воду идеальной температуры. Не холодную и не горячую, такую, в которой тело перестает сопротивляться само собой.       Он помнил это ощущение слишком отчетливо. Тепло тела. Не жар. Не давление. Просто естественное присутствие. Он помнил, как она тут же отпрянула, засмеялась, извинилась, словно боялась нарушить что-то важное, чего сама до конца не понимала.       Шоколадные кудри подпрыгнули, откинулись назад, скользнули по ключицам. Они были живыми, упрямыми, не поддающимися идеальной укладке. Веснушки на щеках будто пришли в движение, когда кожа покраснела от смеха. Ледниковые глаза блестели, простой обыденной радостью и смущением.       Она выглядела настоящей.       Слишком настоящей для мира, в котором он существовал.       И именно в этот момент его скрутило.       Боль пришла, не как удар, а как внезапный внутренний обвал. Тело ломало изнутри, будто кто-то резко провернул его по невидимой оси, сминая кости, выкручивая суставы, разрывая связки не физически, а на каком-то более глубоком уровне. Он застонал, не сдержавшись, пальцы впились в простыню, а в голове вспыхнуло ослепительное белое пятно.       Образы хлынули потоком.       Айрис стояла перед ним, но ее лицо было неправильным. Улыбка — слишком острой, взгляд — пустым. Голос звучал как ее, но в нем не было знакомых нот, в нем не было сама важного — жизни.       — Ты серьезно? — произнесла она, медленно, с ленивым презрением. — Ты видел себя со стороны?       Раздался смех.       — Это ты? — продолжал голос. — С этим ты решил играть в людей? С этим ты думаешь, что кто-то будет смотреть на тебя и не чувствовать отвращения?       Генри зажал уши ладонями, будто мог физически отгородиться от происходящего, будто звук был источником боли.       — Убирайся… — вырвалось у него хрипло. — Убирайся прочь.       Но голос не исчез.       — Она испугалась, увидев тебя таким, — продолжал он, мягко, почти ласково. — Или рассмеялась. Думаю, рассмеялась. Ты правда веришь, что она осталась бы рядом? Ну… Может из жалости.       — Хватит! — закричал Крил, и этот крик разорвал тишину комнаты, подобно воздушной тревоге. — Убирайся! Убирайся!       И тогда, поверх всего этого, глубже, тяжелее, прозвучал другой голос.       Он не был похож на Айрис.       Он не нуждался в насмешке.       В нем не было эмоций.       — Убей…       Слово прозвучало глухо, как приговор, что обрекает и не терпит споров.       Генри подскочил с кровати так резко, что комната качнулась. Боль вспыхнула с новой силой, в висках, в позвоночнике, в груди. Он бросился к двери, спотыкаясь о край ковра, задевая мебель, хватаясь за голову, будто пытался удержать ее, не дать расколоться под напором чужой воли.       — Нет… — выдохнул он сквозь зубы, едва держась на ногах. — Нет.       Каждый шаг отдавался агонией. Пол уходил из-под ног, зрение темнело, но он все равно двигался вперед, не разбирая дороги, не понимая, куда именно бежит. Из горла вырывался крик, не оформленный в слова, чистый звук боли и ярости.

***

      Айрис шла обратно к пещерам быстрым шагом, словно ветер, что ласкал лицо, мог успокоить и привести мысли в порядок. Все происходящее казалось слишком странным, слишком неправильным, чтобы укладываться в одну строку. Даже не то, что Генри оказался вовсе не человеком, не это выбивало почву из-под ног. А то, как его корежило. Та боль была иной. Не похожей на припадок. Не похожей на что-то знакомое по учебникам или слухам. Было не таким, во что впадали родители после длинных запоев — алкогольная эпилепсия. Это было похоже на внутренний разлом, на насильственное вмешательство в его тело, разум и все в совокупности.       Ее память упрямо подсовывала другой образ. Элли. Тот вечер, когда у сестры впервые поднялась высокая температура, когда бред спутал слова, а тело вдруг перестало слушаться. Судороги, паника, дрожащие руки, страх, который тогда обжег сильнее любого огня. Было что-то общее. И в то же время, совсем другое. Здесь не было болезни. Здесь было давление. Чужая воля.       Словно кто-то насильно содрал маску, чтобы испугать Айрис ликом монстра.       Хруст ветки за спиной прозвучал негромко. Далеко. Но этого хватило.       Айрис рванула с места так, что земля взвилась в воздух.       Адреналин ударил в кровь, горло сдавило, словно она вдохнула осколки стекла. Дыхание сбивалось, рвалось, но она заставляла себя дышать тише, глубже, пока все тело наливалось тяжестью.       Она бежала.       И это чувство было знакомо.       До боли знакомо.       Ветки царапали кожу. Внутри обуяло пламенем страха, убивая все на своем пути. Девушка даже не поняла откуда взялся настолько всепоглощающий ужас, но все внутри кричало, что если она остановится — умрет. Это было что-то странное, древнее, как инстинкт, как тот самый зов предков в твоей крови, что пытаются уберечь свои цветы.       Еще немного. Еще чуть-чуть. Лес расступится, и впереди покажется камень, темный зев пещеры, ее укрытие, ее граница.       — Айрис…       Голос раздался сзади. Далеко, но отчетливо. Айрис даже не обернулась, лишь прибавила скорости, задыхаясь, из последних сил. Он был похож на голос Генри, и в то же время нет. В нем не было приказа. Не было привычной ровности. Он звучал глухо, надломленно, с угрозой, словно ее имя вырвали из чьего-то горла.       — Айрис…       От этого звука у нее дернулось все внутри. Глаза защипало, зрение поплыло, и лес на мгновение стал другим. Не этим. Прошлым. Шаги за спиной, крики, ощущение, что бежать бесполезно, что тебя догонят, схватят, не отпустят.       — Айрис! — громче. Ближе.       Она ускорилась, несмотря на боль в мышцах, несмотря на то, как сводило ноги и жгло легкие. Сердце колотилось так, что казалось, еще немного, и оно вырвется наружу. Камни под ногами резанули кожу, но она не почувствовала боли, только страх, густой и липкий. Отчаяние.       И вот — пещера.       Айрис влетела внутрь, схватилась за голову и сползла по каменной стене вниз, прижимаясь к холодному камню спиной. Рыдания накрыли ее сразу, захлебывающиеся, рваные, такие, от которых тело сгибается пополам. Она не могла остановиться. Обрывки прошлого накрыли ее целиком, без предупреждения, смешав настоящее и время, что утекло, оставив за собой рваные раны, что начали кровоточить.       Снаружи Генри остановился у входа.       Его трясло. Не от злости, от страха. Пещера была границей, которую он не мог пересечь. Его тело дергалось, ломалось, и он стоял в искаженной форме, чужой, вытянутой, с натянутой серо-бурой кожей, с прожилками, уходящими под нее, с длинными, неестественными руками. Он пытался сменить облик, вернуть человеческий, но каждая попытка отзывалась вспышкой боли в голове, как удар молота.       Он стонал, сжимая виски, дыхание было тяжелым, рваным. Образ не держался. Лицо искажалось, будто маска, которую невозможно зафиксировать.       Внутри пещеры Айрис рыдала, зажимая рот ладонями, дрожа всем телом. Слезы катились по щекам, смешиваясь со страхом, с воспоминаниями, с теми моментами, где она снова была маленькой, беззащитной, убегающей.       Снаружи Генри стоял, не в силах сделать шаг вперед.       Они были разделены камнем, страхом и тем, что преследовало каждого по-своему. Словно возвращаясь в первый день их встречи.       И в этот момент оба были одинаково напуганы.

***

      Голоса не прекращались.       Они цеплялись за него, как липкая паутина, лезли под кожу, в мысли, в самую сердцевину, и говорили ее голосом. Голосом Айрис. Тем самым, который еще вчера смеялся, который сбивался на шутки, который пытался быть легким, даже когда внутри у нее что-то ломалось.       Теперь он звучал иначе. Чуждо. Остро. С наслаждением.       — Посмотри на себя…       — Урод.       — Отвратительно.       — Ты думаешь, она выдержит это? Она же смеяться будет. Она же тебя…       Генри зажал уши ладонями, но звук был не снаружи. Он шел изнутри. Он бил по черепу, как молот, и каждая новая фраза оставляла царапину, будто пыталась стереть его волю, вытравить из него остатки контроля.       — Убирайся! — сорвался он на крик, глухой и рваный. — Прочь! Прекрати!       Его собственный голос звучал хрипло, неузнаваемо. Он чувствовал, как трясутся руки, как все тело извивается мелкой дрожью, будто его ломает холодом, хотя воздух был теплым. Голова пульсировала. Он стиснул зубы до скрежета, пытаясь удержать себя на месте, не сделать шаг вперед, не поддаться приказу, который еще недавно звучал в голове одним словом.       Он с трудом открыл глаза.       Картинка поплыла, будто мир был залит водой. Пещера, вход, камни, темные тени — все расплывалось и собиралось снова. Он видел ее, как сквозь густой туман.       На него смотрели два айсберга, что утонули в кровавом потопе, изливаясь слезами. Айрис сидела внутри каньона, у самой стены, обняв колени. Плечи содрогались от рыданий. Но взгляд был потерян, устремлен сквозь него в прошлое, туда, куда даже он сам не заходил. Глаза были пустыми, абсолютно пустыми.       Это видение ударило по нему сильнее того, что сидело внутри.       Генри сделал шаг назад, стараясь оторваться от границы, от ее взгляда, от этого состояния, в котором он мог обернуться оружием в чужих руках. Ноги слушались плохо. Он качнулся, удержался, уперся ладонью в дерево или камень рядом, сам не понял во что, лишь бы не упасть.       Он попытался заговорить. Голос не сразу подчинился.       — Айрис… — выдохнул он, и это прозвучало почти тихо. Почти молитвенно.       Она дернулась, подняла голову, но не встала. Не сдвинулась ни на сантиметр. Только крепче обхватила свои колени, будто могла удержать себя этим жестом в этом моменте, не возвращаясь в место, где тихо, а над глазами лишь белый потолок.       Генри заставил себя говорить четче, медленнее, словно каждое слово было точкой.       — Не выходи, — сказал он. — Там… Ты в безопасности.       — Я тебя не трону там, — добавил мужчина, почти сквозь зубы. — Не выходи.       Он видел, как Айрис смотрит на него сквозь слезы, будто пытается понять, что в этом аду ужаснее: ее мысли или то, что мог сделать Крил не владея собой.       Генри не выдержал ее тяжесть взгляда.       Он отступил.       Каждый шаг назад давался с трудом, будто его тянули вперед невидимыми нитями, но он пытался разорвать их, из-за чего те, впивались в мясо, отделяя плоть от костей. Голова снова вспыхнула болью, и он на мгновение зажмурился, стиснув виски. Потом развернулся, медленно, тяжело, как будто поворачивал не тело, а всю свою волю.       И ушел.       Не бегом. Сломанным шагом, с дергающимися плечами, лишь бы только убраться подальше.       Айрис сидела в пещере, обнимая колени, и смотрела ему в спину. Слезы продолжали течь, неконтролируемым потоком, хотя она уже не рыдала.       А Генри уходил, слыша в голове все тот же голос, ее, все те же слова, и делая единственное, что мог: увеличивал расстояние между собой и тем, что ему было слишком важно не разрушить.