Unlocked

Макс не сразу понял, что выдернуло его из сна. Впрочем, Сингапур никогда особенно не церемонился с чужой усталостью — можно было быть выжатым в ноль после гонки, можно было закрыться в самом дорогом номере люксового отеля, но даже толстые стеклопакеты не спасали от случайных гудков и непрекращающегося, вязкого гула города, который никогда не спал. Номер убаюкивал едва слышным стрекотом кондиционера, шорохом накрахмаленных простыней, когда Макс перевернулся на бок, пытаясь ухватиться за остатки сна, но с другой стороны уже подползало что-то притихшее и неприятное — не обида даже, скорее тупое раздражение от проигрыша. Сингапур, упрямый и прямолинейный, как он сам, снова отказался ему подчиняться, выбрав своим победителем Джорджа, и Макс мог сколько угодно убеждать себя, что дело не в этом — хотя, конечно, было именно в этом, — просто въедливое чувство перфекционизма, вбитое с детства, царапалось где-то внутри, напоминая, что с этим ощущением ему теперь жить до следующего года. Он уже почти провалился обратно в сон, когда в соседнем номере хлопнула дверь. Следом — женский смех, лёгкий, довольный. Сон слетел моментально — потому что соседний номер принадлежал Джорджу. — Да подожди ты, — притворно ворчала она, явно не пытаясь всерьёз остановить происходящее. — Застёжки не просто так придумали, порвёшь же. Уставившись в потолок широко раскрытыми глазами, Макс ловил каждый звук, доносившийся сквозь стену. Узнавал родные интонации, слышал выверенное британское произношение, которое Джордж умудрялся сохранять даже в паузах между очевидными поцелуями. Победитель праздновал свою победу. — Ни в коем случае, — такой знакомый тон, не "формульный", не тот, которым Джордж говорил с прессой и инженерами, а домашний, тёплый, появлявшийся только тогда, когда рядом был свой человек. Макс знал его наверняка. Она тоже. За стеной шуршала ткань, слышалось движение, будто кто-то медленно освобождался от одежды. Кровать негромко скрипнула под тяжестью чужих тел, и следом раздался первый тихий стон — очевидно довольный, как подтверждение, что всё происходит правильно. — Ты сегодня был невероятен. Я так горжусь тобой, любовь моя. Макс закрыл глаза, сам не заметив, в какой момент перестал дышать ровно. Ждал ответа, не понимая зачем, будто от него что-то зависело. — Спасибо, — сказал Джордж, и в голосе звучала нежная улыбка. — У меня рядом была прекрасная мотивация. Он легко мог представить, как Джордж не торопясь наклоняется к ней, как позволяет себе эту медлительность. Так он всегда начинал — дразня, почти не касаясь, как ласковый кот, проверяя, сколько внимания можно вложить в одно прикосновение — и сколько ты способен выдержать, прежде чем сдаться. Шея получала его внимание всегда первая — Макс знал этот порядок наверняка. Послышалось тихое, довольное м-м-м. Потом ещё — чуть выше, короче. И ещё. Звуки поцелуев мешались с выдохами, накладывались друг на друга, не давая сосредоточиться, вытесняя всё остальное. Это было слишком узнаваемо, чтобы оставаться просто шумом за стеной. — Так хорошо? Вопрос был очевидно риторическим, машинальным, но ответ пришёл сразу — сбивчиво, со смешком, который тут же сорвался в стон. — Да… да, продолжай. Тонкие пальцы наверняка скользнули в его кудри, притягивая голову ближе между бёдер. Стройное тело выгибалось под умелым языком, поддавалось напору рук, раскрывалось с каждым движением всё откровеннее, всё свободнее, теряя остатки сдержанности. Ей было хорошо, и Максу не нужно было додумывать, чтобы понять это. Он был по обе стороны — и когда брал, и когда отдавался так же искренне. Знал, как Джордж себя ведёт, когда включается полностью, а Джордж Расселл никогда не делал ничего вполсилы. Особенно громкий, протяжный стон заставил его вздрогнуть; отголоски чужого удовольствия огнём хлестнули по нервам. Он почти видел, как она тянет его к себе, целуя с благодарностью солоноватые губы, как льнёт ближе — хрупкая, маленькая, беззащитная и при этом полностью защищённая рядом с ним. Это чувство Макс знал тоже. Привыкший постоянно носить броню перед всем миром, с Джорджем он мог позволить себе оставить её за пределами их кровати. Месяцы их танцев вокруг друг друга, сближений — настойчивых со стороны Макса и осторожных у Джорджа, — разговоров, начинавшихся с пустяков и заканчивавшихся то жаркими спорами, то уютным молчанием; та августовская ночь, перевернувшая новую страницу их истории. Они стали родными непривычно быстро, даже вопреки всему. Макс не мог объяснить это себе никак, но именно с Джорджем он терял привычную жёсткость, переставал ершиться и выставлять иголки. "Свой человек", как сказал Дэн однажды, и он был прав. С Джорджем Макс чувствовал себя защищённым — ровно так же, как чувствовала себя сейчас она. — Иди ко мне. Он даже не сразу уловил слова — сначала только интонацию, ту самую мягкую, манящую, в которой не было сомнения, потому что сомневаться было не в чем. Он знал, как Джордж на неё отреагирует. Знал, как сменится его дыхание, как он станет ещё внимательнее и заботливее, чтобы не причинить на капли боли. С Максом он бывал разным в постели. Порой нетерпеливым, жадным, как будто всё происходящее было на грани и оттого требовало привычной им скорости. Но умел и иначе. Умел быть осторожным, нежным настолько, что это даже бесило. И сейчас Макс слышал именно это, чувствовал уверенное спокойствие, которое бывает только с давним партнёром. Такое, с каким он подбежал к ней после подиума, поцеловал — коротко, не сомневаясь в праве — и потом снова и снова притягивал к себе, позволяя фотографам сходить с ума от обрушившегося контента. Она имела на это право. На его внимание, на его нежность, на эти жесты — публичные и частные. Она была его девушкой. Его WAG. Той, с кем можно было выходить к камерам, кому можно было улыбаться без оглядки, с кем можно было делить эту победу целиком, не пряча ни одной её части. Ровно о том Джордж и говорил ему ещё в Шпильберге. Тогда Макс не понял — а сейчас понимал слишком хорошо. Они бы никогда не смогли быть друг для друга чем-то большим за дверями их номера. Он лежал, уставившись в потолок, и с глухой, упрямой ясностью осознавал: он действительно любит этого человека. Любит настолько, что хотел выходить с ним на подиум, держась за руку, хотел праздновать победы так, как сейчас это делала она — открыто, без оглядки, без необходимости каждый раз напоминать себе, что этого нельзя. Раньше ему казалось, что он готов на меньшее, что достаточно украденных часов и коротких моментов, где Джордж был только его. Он убеждал себя, что сможет с этим жить, что сумеет не требовать большего, не ломать то хрупкое, что у них есть. Сейчас это убеждение рассыпалось. Он чувствовал, как осознание накрывает волной: он потерял не только право быть рядом — он потерял целый мир, в котором мог бы быть с Джорджем по-настоящему. Кровать за стеной заскрипела предательски громко для отеля такого уровня. Рваные женские стоны были негромкими, но искренними, без попытки сдержаться. Джордж молчал, и Макс знал наверняка: тот слишком сосредоточен на чужом удовольствии, чтобы отвлекаться. Он тоже умел быть громким — но только тогда, когда Макс брал контроль на себя и заставлял забыть даже собственное имя. — Я люблю тебя. Родной голос, обращённый не к нему, вторил мыслям. Слова прошли сквозь него, как ток. Глаза внезапно зажгло, пришлось моргнуть, потом ещё раз, но пелена не ушла. Грудь сдавило, будто её сжали в тисках. Щёки расчертило влажными дорожками. — Я тоже, — выдохнул Макс едва слышно. Он позволял слезам течь, и впервые ясно ощущал не только горечь утраты, но и другое — страшное и простое одновременно понимание: он не готов отказаться от этой любви, даже если весь мир уже выбрал для Джорджа другую историю. — Макс. Голос оказался так близко, словно у самого уха, и он вздрогнул от неожиданности, с тоской узнавая эту интонацию, эту близость, которую память тут же подсовывала ему снова и снова, не давая отступить. Он малодушно цеплялся за это ощущение, закрыв глаза. — Джордж… останься со мной, пожалуйста, — прошептал он. — Макс. Что-то тёплое коснулось лица — сначала невесомо, будто проверяя, потом увереннее: большой палец скользнул по щеке, стирая слёзы, и это прикосновение оказалось слишком настоящим, слишком невозможным в этой ситуации. Макс судорожно вдохнул, захлёбываясь собственным дыханием, и только тогда открыл глаза. В блеклом предрассветном утреннем свете Джордж склонился над ним — заспанный, растрёпанный, с тревогой во взгляде и ладонью у него на лице. Макс инстинктивно накрыл его ладонь своей — жест получился неловким, почти детским, но от этого ещё более отчаянным в попытке зафиксировать настоящее. — Ты здесь, — выдохнул он еле слышно, поворачивая голову и целуя центр ладони Джорджа. — Ты правда здесь. — Да куда я денусь-то? — несмотря на ворчливый тон, Джордж не убрал руку, продолжая внимательно вглядываться в его лицо, и уже тише добавил: — Опять тот кошмар? Про Кармен? В его голосе не было ни ревности, ни раздражения — только усталое знание и осторожность человека, который уже задавал этот вопрос раньше и каждый раз надеялся, что ответ наконец изменится. Макс прикрыл глаза, соглашаясь, и Джордж обречённо выдохнул, прижимаясь лбом к его лбу. — Я же даже не знаю, кто она такая, Ферстаппен, — пробормотал он. — Что с тобой не так, а? Придумал себе соперницу на ровном месте и изводишь сам себя. Ты вообще в своём уме? Снисходительно-ироничный тон сработал ровно так, как Джордж и рассчитывал: Макса мгновенно накрыло волной праведного негодования, вытесняя кошмар, который ещё минуту назад сжимал грудь. — Представь себе, в своём, — недовольно отозвался он. — Более чем. Ты бы видел её. Маленькая такая. Красивая. Стройная. Джордж вздохнул и отстранился, опираясь на локоть. — И нахрена мне маленькая, стройная и красивая, — спокойно сказал он, — когда у меня есть ты? — Это другое, — отвёл глаза Макс. — Это другое, — передразнил Джордж и тут же снова коснулся его щеки, заставляя посмотреть на себя. — Мне что, коллекцию собирать? Типажи сравнивать? Мне с тобой хорошо. С тобой. Со всем этим твоим характером, упрямством, загонами и вечным стремлением найти проблему там, где её нет. Он предупреждающе прижал палец к губам Макса, не давая возразить, и добавил уже тише: — Ты мне нужен. Остальное — у тебя в голове. Макс и правда был бы рад успокоиться. Сделать глубокий вдох, втянуть знакомый запах, почувствовать его тяжёлую руку на своём предплечье — и отпустить. Он бы так и сделал, если бы это был первый раз. Если бы он не просыпался так снова и снова с той самой октябрьской ночи после Сингапура, когда появившийся из ниоткуда кошмар, обретший имя, въелся под кожу и возвращался с пугающей регулярностью, будто тело отказывалось забывать даже тогда, когда разум упрямо делал вид, что справляется. Джордж это знал — и помогал, как умел. Каждый раз вытаскивал его из этого состояния, говорил что-то тихое и правильное, обнимал, пока дыхание не выравнивалось и напряжение не отпускало. Макс каждый раз позволял, цеплялся, принимал эту помощь, уже зная, что через несколько дней всё повторится. И больше собственного кошмара он боялся только одного — увидеть в глазах Джорджа разочарование, которое бывает, когда действительно стараешься, но не видишь результата. Он снова посмотрел на него — и в этом взгляде оказалось больше, чем он собирался показать. Джордж заметил. Конечно, заметил. Смотрел в ответ, не пытаясь спорить, не пытаясь раскладывать всё по полочкам, как обычно, а потом просто наклонился ближе. Его губы коснулись губ Макса легко, почти вопросительно, и в этом поцелуе не было утешения или попытки отвлечь — только спокойное, упрямое "я здесь", сказанное самым понятным для них обоих языком. Макс отреагировал мгновенно — господи, когда бы он реагировал на поцелуи Джорджа иначе. Губы раскрылись навстречу без раздумий, ладонь скользнула к талии, притягивая, прижимая к себе. Крепкое тело рядом, знакомое до последней родинки, накрыло почти обморочным ощущением безопасности, облегчения и нежности — такой оглушительной, что в носу снова защипало. — Джорджи… — он опрокинул его на спину, малодушно радуясь их привычке спать обнажёнными, с жадным восторгом ощущая у живота чужое возбуждение. — Могу я?.. — Да, — прошелестело у уха; в руку лёг флакончик смазки. — Сильно не старайся, я всё ещё готов после нашего вечера. Если что-то и могло звучать более возбуждающе, Макс не был уверен, что такие слова вообще существуют. Джордж тихо выдохнул, когда он скользнул внутрь — легко, без сопротивления, так, как принимают того, кому давно доверяют своё тело. Стон сорвался с его губ, и Макс ощутил почти неуместное, горделивое самодовольство от мысли, что во сне Джордж так не стонал. Они не торопились, медленно качаясь в общем ритме, теряясь в невесомом утреннем свете, не подгоняя удовольствие, потому что сейчас оно было не результатом, а доказательством — достаточным Максу именно здесь и именно сейчас. Всё, что им было нужно, — переплетённые пальцы, призрачные касания губ и взгляды, в которых они говорили друг с другом больше, чем могли бы сказать вслух. С каждым движением сон выветривался из памяти, растворяясь в знакомых звуках и шорохе простыней, возвращая Максу то, что принадлежало ему по праву — по праву, ограниченному стенами дорогого отеля. И единственная мысль, не желавшая отпускать его даже тогда, когда взгляд Джорджа подёрнулся предоргазменной дымкой, была о том, как мучительно тесно ему стало в этом праве.

~~~

Если Макс и считал, что способен контролировать свою судьбу, то он очень заблуждался. Жизнь с завидной регулярностью напоминала ему, насколько это самонадеянно. Контроль вообще был его любимой иллюзией: удобной, рабочей, отлично зарекомендовавшей себя в кокпите — и совершенно бесполезной в ситуациях, где фигурировал Ландо Норрис. И если бы Макс вовремя вспомнил, чем закончилась та майская попойка в Майами — хотя, если быть честным, закончилась она вполне хорошо, — он бы, возможно, крепко задумался, прежде чем соглашаться идти с ним в клуб в Сан-Паулу. Не потому что он не любил шумные вечера или компанию. Просто Ландо обладал неприятным талантом вытаскивать на свет вещи, которые Макс предпочитал считать несущественными. Аргументация у Норриса, как всегда, была безупречной. Сначала он сказал, что новичков всё-таки стоит отметить: Кими сегодня был чертовски хорош, Олли вообще молодец и заслуживает праздничного вечера, а не дежурных похлопываний по плечу в паддоке. Потом добавил, что будет весело, что все собираются, что это не какой-то безумный рейв, а просто возможность выдохнуть после тяжёлого уикенда. А затем, совсем уж небрежно, будто между делом, упомянул, что Джордж тоже придёт поддержать своего юного напарника. И в этот момент Макс, к собственному раздражению, понял, что больше не находит в себе ни одного убедительного довода против. И потому он совершенно не уловил, в какой именно момент вместо разговоров о подиуме и удачном уикенде оказался у барной стойки, слушая Ландо и его рассуждения о чёрной полосе в жизни Оскара Пиастри. — Он же даже не пришёл, хотя я звал, — тускло сказал Ландо, потягивая омерзительно розовый коктейль. — Хотя… если бы у меня были такие выходные, я бы тоже заперся в номере, отстреливаясь от Зака и Андреа. Он помолчал, вертя стакан в руках, словно надеялся, что тот подскажет правильную формулировку. Музыка окутывала их размеренным ритмом, свет резал глаза неоновой полосой, а в воздухе стоял привычный запах клубной ночи — алкоголь, парфюм и чужая энергия, смешанная в одно целое. — Не то чтобы он плохой, потому что отказывается, просто... Он упрямый до идиотизма. И всё хочет делать сам. Макс слушал, не перебивая. В стакане с джином приятно звякал лёд. — Я не говорю, что он сломался. Просто иногда хочется… ну, помочь. Снять с него хоть часть этого дерьма. А он не даёт. Закрывается, огрызается, делает вид, что у него всё под контролем. А у него нихуя не под контролем. Ландо дёрнул плечом, и в этом жесте было больше беспомощности, чем злости. — Меня выбешивает, что я ничего не могу с этим сделать, — признался он, несчастно глядя на Макса. — Я же с любым могу найти общий язык, а тут собственный напарник… Макс кивнул, не проговаривая очевидного: именно поэтому Ландо это так задевает. Невероятно дружелюбный и открытый, тот действительно привык быть человеком, который сглаживает углы. — Оскар справится, — спокойно сказал он. — Это всего лишь его третий сезон, а он уже там, куда половина пилотов за всю карьеру не добирается. Поражения тоже надо учиться переживать. Чемпионское мышление не появляется сразу, Лан. До него надо… дозреть. Он сделал паузу, глядя на друга сквозь стекло бокала, и добавил как бы между делом: — Вот ты, кстати, почти дозрел. Ландо фыркнул, но улыбка выдала его раньше, чем он успел её спрятать. — Ой, завали. — Не завалю, — хмыкнул Макс, легко пнув его ногой под стойкой. — Я тебе ещё в прошлом году говорил, что у тебя получится. Сейчас у тебя реально есть все шансы. — Ты это тогда говорил, чтобы я не ныл. — Возможно, — не стал спорить Макс. — Но я всё равно был прав. Ландо рассмеялся и откинулся назад, делая глоток своего отвратительного коктейля. — Ладно, — сказал он. — Это было приятно слышать. Он на секунду замолчал, наблюдая, как неподалёку Кими с Олли оживлённо что-то обсуждают, перебивая друг друга, смеясь слишком громко и слишком искренне. Джордж стоял рядом, не принимая участия в их трескотне, но слушая внимательно — спокойно, улыбаясь, почти с отеческой снисходительностью. — Я просто хочу, чтобы у нас снова было как раньше, — тихо сказал Ландо. — Чтобы мы с Оскаром не ходили мимо друг друга, как чужие. Я… скучаю по нам. Вот и всё. — Иногда, — мягко сказал Макс, — всё возвращается на свои места без твоих усилий. Просто нужно время. Ландо вздохнул, соглашаясь, но без особой веры. — Ты ужасно рациональный, знаешь? Макс хмыкнул, салютуя ему бокалом, и обернулся, разглядывая компанию новичков и человека, которого любил больше жизни. Джордж был здесь — в отличие от Оскара. Был рядом, на расстоянии вытянутой руки, и при этом казался бесконечно далёким. Не потому что не хотел — Макс это знал, — а потому что между ними существовал негласно подписанный контракт, озвученный им ещё на палубе яхты. Я не твоя WAG, и ты не будешь держать меня за руку у всех на виду. Правило, которому они оба следовали, не договариваясь. Упрямая, липкая мысль, не отпускавшая его последнюю неделю, снова вернулась. До зубовного скрежета ему хотелось выйти за рамки привычного. Не обсудить, не согласовать, не прикинуть последствия — просто сделать. Исполнить Ферстаппена, как говорил Джордж, и будь что будет. Нарушить эту тоскливую, убийственную дистанцию. Перестать быть разумным и удобным. Макс поймал себя на неожиданной зависти к Ландо. К тому, как легко тот позволял себе говорить вслух, что ему плохо без Оскара. Как не прятал это за молчанием, не маскировал под рациональные объяснения. Ландо мог признать: мне хреново, мне не хватает, я скучаю. А Макс мог только стоять здесь, с бокалом в руке, и делать вид, что ему достаточно быть с Джорджем в одном помещении. Боже, какой это был бессмысленный пиздёж. Хотелось ему совершенно другого. Хотелось подойти и обнять Джорджа за талию — дерзко, имея право. Наклониться и поцеловать в шею, в то место, где кожа была особенно горячей, где у Макса каждый раз сбивалось дыхание от запаха, присущего только ему. Нагло забрать у него коктейль — порн стар мартини, конечно, что ещё, — сделать глоток и поморщиться от сладости, а потом обязательно облиться, пытаясь не отдавать бокал обратно. Хотелось утащить его на танцпол, раствориться в музыке и свете, позволить телам сплестись в не самом модном, но откровенном танце, не думая, кто смотрит и что потом напишут. Хотелось бродить по ночному Сан-Паулу до трёх утра, целуясь на каждом углу, будто город существовал только для них двоих. А утром — снова слушать, как Джордж ворчит из-за фотографий: что его сняли не под тем углом, что свет был дерьмовый, что папарацци опять поймали "нерабочую" сторону. Как будто вообще существовала сторона, с которой он мог выглядеть плохо. Он смотрел на Джорджа, всё ещё находясь внутри этих фантазий, и где-то между разговором с Ландо, накопившейся усталостью и третьим бокалом в голове начинало зреть решение. Не оформленное словами — такое, которое сначала ощущается телом, а уже потом доходит до головы. Он не для того столько лет делал вид, что всё под контролем, не для того потом пытался разбираться в собственных чувствах под руководством, прости господи, Дэна, чтобы сейчас стоять в нескольких шагах от самого красивого мужика в пелотоне и притворяться, будто между ними ничего нет. Мысль была простой и оттого особенно опасной: он хотел перестать сдерживаться. Хотел сделать то, чего хотел на самом деле. Макс отставил бокал, который внезапно стал лишним, и машинально вытер влажные ладони о джинсы. Сердце билось слишком быстро для человека, который ещё ничего не сделал. Он поднял взгляд — и тут же встретился с глазами Джорджа. И тот понял всё до обидного сразу, как всегда. Не задавая вопросов и не беря паузы — просто нахмурился и едва заметно покачал головой. Остановись. Не здесь. Не сейчас. Сердце неприятно заныло. Джордж отвернулся, уже улыбаясь вопросу Кими. — Чёрт, — выдохнул рядом Ландо, возвращая его в реальность. — Это что, Оскар? И, не дожидаясь ответа, сорвался с места, лавируя между людьми и на ходу окликая его по имени. Тому, как расцвело лицо друга, когда тот наконец обнял своего ненаглядного напарника, Макс завидовал гораздо больше, чем шансам на чемпионство в этом году. Он не стал сразу оборачиваться к Джорджу. Ему нужно было пару секунд, чтобы пережить это достойно, и единственное, что удерживало его на месте, — понимание, что в том взгляде не было раздражения. Не было холодной отстранённости или усталости от него. Там была та же тоска и та же боль, что сейчас жила в нём самом.

~~~

Мало какой этап Макс не любил так искренне и аргументированно, как Лас-Вегас. Не из-за тех причин, которые принято озвучивать вслух, не из-за жары или джетлага, не из-за длинных прямых и показушного антуража. Просто этот город был неправильным по самой своей сути. Кислотным. Шумным не потому, что живой, а потому, что не умел затыкаться. Он не существовал — он навязывался, лез в глаза неоном, в уши басами, в голову рекламой, и требовал внимания так, будто без него мог развалиться. Макс не доверял местам, которые слишком старались понравиться. Трасса подходила городу идеально. Новая, сырая, собранная на скорую руку из амбиций и дерьмового асфальта, она постоянно напоминала о себе мелкими, но злыми подлянками: то неработающие датчики, то странные по высоте поребрики, то люк, который кто-то забыл нормально закрепить и который потом обсуждали громче, чем саму гонку. В этом было что-то до смешного символичное — мир, претендующий на статус витрины Формулы-1, но при этом держащийся на честном слове и изоленте. Вегас всегда ощущался как симуляция. Как декорация, в которой слишком много света, чтобы разглядеть тени, и слишком много шума, чтобы услышать себя. И чем дольше он находился внутри этого спектакля, тем сильнее его не отпускало ощущение, что реальность сместилась на пару градусов — недостаточно, чтобы это можно было сразу назвать проблемой, но достаточно, чтобы всё начинало раздражать. Он ловил себя на том, что мысли больше не складываются в привычную цепочку. Не потому что он устал или перегорел — с этим он умел работать, — просто фокус стал уже. Вместо цельной картины оставались отдельные детали: вспышки света в визоре, отражение рекламы в боковом зеркале, резкие звуки за пределами трассы. Он фиксировал их автоматически и не пытался собрать во что-то большее, подсознательно ощущая, что дисциплина, которая раньше всегда помогала, здесь перестала быть опорой. Оставалось только зыбкое чувство, что привычные правила больше не держат форму, что если нажать чуть сильнее — они просто проломятся. И Вегас, со всей своей фальшивой яркостью и плохо скрытой хрупкостью, почему-то казался идеальным местом для того, чтобы это проверить. Наверное именно поэтому, когда Макс наткнулся в паддоке на импровизированную свадебную церемонию под руководством Валттери Боттаса, это не показалось ему странным. В Лас-Вегасе подобные вещи случались постоянно — быстро, не раздумывая, между делом. Здесь браки заключали так же легко, как выигрывали и проигрывали деньги. Не обещая вечности — просто соглашаясь. А Валттери… ну, это был Валттери. Макс задержался, скрывшись в тени, сам не до конца понимая зачем. Смотрел, как Боттас ведёт церемонию — торжественно и нелепо одновременно, рассеянно улыбался его специфическим шуткам и реакции толпы. Отмечал неподдельное счастье в глазах молодожёнов и ловил себя на мысли: надо же быть такими везучими — найти друг друга и умудриться поделить на двоих этот безумный мир Формулы. Он смотрел до тех пор, пока не прозвучал главный вопрос. И когда они сказали "да", размытая вегасовская реальность вдруг оглушительно схлопнулась. Потому что каждое такое "да" — сказанное вслух, при людях, без оглядки — было тем самым "нет", которое он слышал каждый раз, глядя на Джорджа. Он с пугающей ясностью понял, что всё это время живёт в пространстве отказа, даже когда формально ничего не запрещено. Что его любовь помещается только в рамки — тесно, невзрачно, без права на лишний звук. Он прислонился к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги — от ужаса, от осознания того, что вот так теперь и будет. И странным образом именно здесь, в городе, где всё считалось фальшивым и временным, его личное "нет" вдруг стало окончательно реальным. Валттери нашёл его чуть позже — как будто интуитивно понимал, что Максу нужно время, прежде чем кто-то заговорит с ним вслух. Он молча встал рядом и протянул бутылку воды, не спрашивая, нужна ли она. Пальцы Макса заметно дрогнули, когда он принял её, и он был благодарен, что тот сделал вид, будто ничего не заметил. — На самом деле, — сказал Боттас с предельно серьёзным лицом, — я не настоящий Элвис. Просто очень похож. Макс фыркнул и едва не подавился водой. — Да ты что, — сказал он, откашлявшись. — А я и не понял. Ты был чертовски убедителен. — О, я знаю, — Валттери самодовольно кивнул. — Жаль, что Кадиллак уже подписали со мной контракт. Из меня вышел бы отличный регистратор браков. Абсурдность разговора сработала именно так, как нужно. Мысли отступили, мрачное оцепенение дало трещину. Болтать с финским гонщиком оказалось неожиданно легко: они редко пересекались по-настоящему, а сейчас его своеобразный нордический юмор и обширный запас семейных историй действовали лучше любого отвлекающего манёвра. В какой-то момент Макс поймал себя на том, что снова дышит ровно. Видимо, это стало заметно, потому что Валттери вдруг замолчал на полуслове и посмотрел на него внимательнее. — Слушай, — сказал он уже без шуток. — А ты приводи свою зазнобу. Макс моргнул. — Чего? — Ну, — Валттери пожал плечами, — раз уж я сегодня в образе. Я же вижу, как вы друг на друга смотрите. Он сказал это спокойно, почти буднично, как говорят о погоде или пробках. Макс открыл рот, собираясь отшутиться, но слова не сложились. Сказать "нет" ещё и здесь вдруг показалось чем-то неправильным. Почти предательством самого себя. — Она… — начал он и замолчал. — Высокая, — продолжил за него Валттери, прищурившись. — Очень. Я бы сказал, футов шесть. Плюс-минус. Британка, если не ошибаюсь? — Откуда ты… — Я все еще резервист Мерседеса. И очень внимательный вообще-то. Макс стоял, не понимая, как ему на это реагировать. Прозрачные глаза Боттаса спокойно изучали его, а потом он мягко улыбнулся. — Серьёзно, — мозолистая ладонь легла Максу на плечо. — Приходите после квалификации. У меня официальная лицензия на весь день, я всё равно буду здесь. Вдруг ещё кому-нибудь понадобится пожениться срочно и без лишних условий. Конфиденциальность гарантирую. Макс кивнул, почти не осознавая этого жеста. И с этого момента всё остальное потеряло чёткость — словно кто-то убавил резкость у мира, оставив только главное. Мелькали люди, паддок, коридоры; мелькали огни города и холодный свет бирюзовых витрин, стекло и отражения — всё скользило мимо, не требуя внимания и не задерживаясь на на секунду. Квалификация стала единственным чётким событием. Он сел в болид с почти физическим облегчением: здесь ещё существовали правила, которые не нужно было переосмысливать. Здесь не спрашивали "почему" — здесь просто нужно было доехать. И он доехал, чудом заняв второе место, после чего всё снова распалось на размытые лица журналистов и правильные, отработанные ответы. Он слышал собственный голос и не узнавал в нём себя. Где-то под этим автоматизмом жило другое ощущение — гудящее, сжатое, как перед шагом, который уже нельзя будет отменить, но который был ему жизненно необходим. Он гнал себя дальше и дальше: быстро принял душ, переоделся, безуспешно попытался пригладить торчащие, как у встрепанного воробья, волосы и снова поспешил вперёд — чтобы на выходе из паддока столкнуться с человеком, к которому его магнитом тянуло через все эти часы. И именно в этот момент предвкушение наконец оформилось во что-то ясное — и от этого стало страшно по-настоящему. Джордж заметил его сразу. Усталость читалась в напряжённых плечах, в том, как он стоял слишком ровно, излучая искреннее желание, чтобы этот день наконец закончился. — Ты где пропадал? — спросил он, когда Макс подошёл ближе. — Я тебя и до квалы не видел толком, и после интервью ты как сквозь землю провалился. — Дел было много. Джордж прищурился, оценивая. — Ты странный, — сказал он без обвинения. — Даже для тебя. — Пойдём со мной, — попросил Макс. Без "пожалуйста", без объяснений. Если бы он начал объяснять, скорее всего, не смог бы договорить. — Куда? — уточнил Джордж. — Просто пойдём. Это недолго, правда. Он сам не знал, правда ли это. Но Джордж не стал переспрашивать, кивнул и молча пошёл за ним — ровно до момента, когда они остановились у импровизированной паддокской часовни. — Так, — Джордж потёр глаза и тяжело вздохнул. — Надеялся я на твоё благоразумие, но, видимо, зря. Что ты задумал? Я выжат как лимон, Макс, а завтра… Он осёкся, заметив Валттери. Тот стоял чуть в стороне, делая вид, что просто наслаждается зябкой невадской ночью. Поймав их взгляды, он приподнял брови, из приличия делая вид, что удивлён. — О, — сказал он. — Вы всё-таки пришли. Джордж перевёл взгляд с него на Макса. — Стоп, — медленно произнёс он. — Нет. Даже не начинай. — Да я же ещё ничего не сказал, — вскинулся Макс. — Тебе и не надо, — буркнул Джордж. — Потому что я уже догадываюсь. Это твой новый способ довести меня? — Нет. Этого оказалось достаточно, чтобы Джордж снова остановился. Он знал этот тон. Знал этот взгляд. Так Макс смотрел только тогда, когда уже не играл. Так он смотрел на него той ночью, когда Джордж сдался в его объятиях посреди Тирренского моря. — Это очень глупо и опрометчиво, — тихо сказал он. — Людей вокруг полно. Камеры. Мы даже… — Это приватно, — вмешался Валттери, как будто речь шла о бронировании столика. — Всё исключительно для вас двоих, за закрытыми дверями. А я умею держать язык за зубами. — Спасибо, это так успокаивает, — сухо ответил Джордж и снова посмотрел на Макса. — Ты действительно этого хочешь? — Я знаю, что ты скажешь, — Макс оглянулся вокруг и взял его за руку. — Что это несерьёзно. Что это юридически ничего не значит. Что мы можем завтра проснуться и пожалеть об этом. Мне плевать. Прости, я у тебя действительно недальновидный идиот. Но я очень хочу хотя бы на один вечер почувствовать, что мы существуем где-то ещё, кроме номера отеля. Валттери негромко присвистнул и тут же сделал вид, что его вообще не существует. Джордж молчал долго. Слишком долго для человека, который собирался отказать. Макс чувствовал, как с каждой секундой внутри поднимается что-то хрупкое и опасное — не уверенность, а надежда, от которой обычно стараются держаться подальше. Он уже видел это сомнение пару недель назад. Желание узнать, насколько далеко можно зайти, прежде чем мир потребует расплаты. Тогда Максу не показалось, и не казалось сейчас. За усталостью, раздражением и привычной осторожностью Джорджа скрывалось то же самое желание — попробовать жить не по инструкции. Не потому что можно, а потому что иначе уже невыносимо. — Я тебе завтра подарю дисквалификацию Макларенов, — вкрадчиво пообещал Макс, чувствуя его колебания. — Обоих. Считай это свадебным подарком. Джордж посмотрел на него ошеломлённо — и рассыпался в коротком, нервном смехе. — Боже, и это нас с Кими называют террористами, — пробормотал он едва слышно. Потом решительно выдохнул. — Пойдём. Если это окажется самым идиотским решением в моей жизни… — …ты свалишь всё на меня, — тут же подхватил Макс. — Я привык. Внутри было на удивление тихо. Пошловатый розовый свет отражался в белых стенах, розы в вазах — внезапно настоящие — тонко пахли свежестью и набившей оскомину романтичностью. Неловкость накрывала их ощутимым весом – не постыдная, а та, что бывает, когда шутить уже не хочется, а быть серьёзным пока не получается. Они остановились у небольшого возвышения, где их ждал Валттери. — Для начала скажите, — невозмутимо спросил он, — торжественно хотите или попроще? — Попроще, — откликнулись они почти в унисон. Валттери коротко кивнул, будто другого ответа и не ожидал. Откашлялся, выпрямился — свет искристо заиграл на расшитой пайетками куртке, — и всё вокруг вдруг перестало выглядеть декорацией. — Мы собрались здесь, чтобы потушить пожар сомнений в юных сердцах… А ну цыц, — тут же шикнул он на открывшего было рот Макса. — Дядя говорит. Обычно сюда приходят по разным причинам. Кто-то — по любви. Кто-то — потому что проиграл спор. Кто-то — потому что ночь длинная, а город располагает к странным решениям. Но вы здесь по другой причине. Макс смотрел на Джорджа — упрямо поджавшего губы, красивого до боли в сердце. Тот сложил руки перед собой, переплетя пальцы, и Макс слишком хорошо знал этот жест: так он делал, когда старался не выдать ни сомнения, ни волнения. Он шагнул ближе, осторожно накрывая его руки своими, и Джордж не колебался ни мгновения, позволяя это. Они встретились взглядами, без слов задавая один и тот же вопрос — и получая один и тот же ответ. — Сомнения имеют неприятное свойство разрастаться, если их не трогать, — продолжил Валттери. — А ещё они любят притворяться здравым смыслом. Сегодня у вас есть возможность с этим разобраться. От вас не требуется громких слов или обещаний на всю жизнь. Просто скажите, готовы ли вы быть честными прямо сейчас. — Да, — выпалил Джордж и тут же моргнул, будто сам не ожидал, что ответ окажется таким быстрым. На мгновение в лице мелькнуло что-то почти растерянное, и Макс поймал этот взгляд как очередное подтверждение, что он был прав. Ему пришлось сделать глубокий вдох, чтобы голос не подвёл. — Да, — голос всё же дал петуха, и он откашлялся, прежде чем повторить ещё раз и громче: — Да. — Отлично. Встаньте друг к другу поближе, что вы как не родные. Макс мягко потянул Джорджа к себе. Тот шагнул без колебаний, не отрывая от него взволнованного взгляда. — Джордж Уильям Расселл, — уже серьёзно произнёс Валттери, — ты пришёл сюда добровольно? — Да. — Ты понимаешь, что это решение может изменить вашу жизнь? Пауза вышла тревожно длинной. Макс вдруг с болезненной ясностью понял, что всё, что он делал летом — напирая, как медоед, добиваясь своего, целуя Джорджа порой против его воли, упрямо заставляя называть вещи своими именами, — было детским лепетом по сравнению с тем, что происходило сейчас. Тогда он мог позволить себе не думать о границах, мог притворяться, что не видит, как Джордж отступает. Здесь — нет. Здесь он не имел на это ни малейшего морального права. Валттери не был им чужим, но сейчас он был олицетворением мира, перед которым они не смели открываться. И если за закрытыми дверями Джордж мог пойти ему навстречу, то здесь, среди розовых декораций и логотипа их мира, Макс просто не мог так с ним поступить. — Понимаю. Облегчение сделало его ноги почти ватными. Валттери перевёл на него взгляд. — Макс Эмилиан Ферстаппен, ты пришёл сюда добровольно? — Да. — И ты осознаёшь, что после этого всё может измениться? — Понимаю, — ответил он без раздумий. — И надеюсь. Именно поэтому мы здесь. Валттери чуть приподнял бровь, оценив формулировку, и кивнул, принимая её как достаточную. — Ладно. Тогда клятвы. И давайте без пресс-конференций, — он бросил короткий взгляд на Джорджа. — Просто скажите своими словами то, что действительно важно. Ты первый. Джордж выдохнул медленно, будто собирался нырнуть. Пальцы в руках Макса дрогнули — не пытаясь вырваться, а наоборот, крепче переплетаясь. Он опустил взгляд на секунду, словно проверяя, на месте ли почва под ногами, и только потом снова посмотрел прямо. — Я всегда считал, что главное — думать наперёд, — сказал он тихо. — Просчитывать, не торопиться, оставлять себе пространство для манёвра. Мне казалось, что так безопаснее. А потом появился ты. И выяснилось, что я гораздо больше боюсь не последствий, а того, что однажды пойму: я знал, как лучше, — и всё равно ничего не сделал. Он говорил ровно, привычно упрямо, но руки его дрожали, выдавая истинные чувства. — Я не обещаю, что со мной будет легко. Или что я перестану сомневаться и делать все так же импульсивно, как ты. Но я обещаю не прятаться за этими сомнениями, когда дело касается тебя. Не делать вид, что мне всё равно. И не выбирать удобство вместо тебя. В груди у Макса разрасталось густое, давящее чувство: восторг сплетался с облегчением и оседал тяжело, без попытки притвориться чем-то другим. Рядом распускала свои корни ответственность, от которой больше нельзя будет отмахнуться. И чёрт бы его побрал, если он этого не желал всем сердцем. — Я ворвался в твою жизнь без спроса, — сказал он наконец. — С той лишь уверенностью, что если мне важно, то этого должно быть достаточно. Я требовал, я забирал — иногда раньше, чем ты был готов отдать. И я знаю, что часто прикрывал это тем, что просто… люблю. Мне стыдно за это. И ещё больше — за то, что мне до сих пор мало того, что ты даёшь. Он поднял взгляд на Джорджа — открыто, без привычного вызова. — Я готов драться за право не скрывать, насколько ты мне дорог. Потому что… иначе я уже знаю, чем это кончится. Я просто сойду с ума. И если за всё, что я уже начал и что хочу сделать, придётся отвечать — перед миром, перед законом, перед кем угодно, — я готов. Валттери позволил тишине выстояться, дать словам осесть, а потом повернулся к небольшому столику, где всё было подготовлено заранее: бумаги, ручка, пара одинаковых, безликих колец на светлой подушечке. Типичные вегасовские — лёгкие, ненастоящие даже на вид, придуманные не на долгие годы, а ради красивого жеста здесь и сейчас. — Обменяйтесь кольцами. Джордж уже было протянул руку, коснувшись одного из них, когда Макс неожиданно выругался себе под нос. — Подожди. — Только не говори, что передумал, — нервно хихикнул Джордж, наблюдая, как тот судорожно роется в карманах. — Это будет слишком даже для тебя. И резко замолчал, когда увидел маленькую бирюзовую коробочку в руках Макса. — Не передумал, — серебристые буквы знакомого бренда сверкнули на крышке. — Прости. Забыл напрочь. Купил днём и… Не уверен, что так будет лучше, но иначе я просто не мог. Он действительно не мог. Даже понимая символичность церемонии, даже допуская, что Джордж может отказаться, Макс не мог позволить себе — даже в шутку — надеть на его палец кольцо, которое сломается через пару месяцев или окажется в мусорке на следующее утро. Он открыл коробочку, показывая два гладких золотых ободка, и поднял глаза. На обычно бесстрастном лице Джорджа читались откровенная растерянность, шок и движение мыслей — масштабное, как сдвиг тектонических плит. Макс видел, как спонтанный момент, приведший их сюда, напротив друг друга, перестаёт быть простым импульсом. Как клятвы, искренне вырвавшиеся из их сердец, вдруг предлагается закрепить не в хрупкие оковы дешёвого металла, а в нечто куда более надёжное. Джордж закрыл глаза на секунду — не прячась, а собираясь. Потом открыл и посмотрел на Макса уже иначе. — Нам… — он запнулся, выдохнул. — Нам потом придётся это обсудить это ещё раз. Будет сложно, Макс. — Я знаю, — тихо ответил тот. — Ты же не передумал? Джордж выпрямился, задрал упрямо подбородок, улыбнулся ему — нежно и дерзко одновременно. — Нет. И это было лучшее "нет" в жизни Макса. Они обменялись кольцами неловко, почти нелепо — перепутав руки и одновременно пытаясь помочь друг другу. Макс ругнулся себе под нос: пальцы дрожали так сильно, как он совершенно от себя не ожидал. Скорее ожидал от Джорджа — но тот оказался на удивление спокоен. Спокоен так, как бывает человек, который уже принял окончательное решение и теперь просто доводит его до логического конца. Металл лёг на кожу тяжёлой прохладой, не оставляя возможности сделать вид, что ничего не произошло. — Ну что ж, — сказал Валттери, убедившись, что они справились с задачей. — Властью, данной мне на сегодня, объявляю вас законными — насколько это вообще возможно — супругами. Можете поцеловаться. Если хотите. Я тут ничего навязывать не буду. Макс потянулся к Джорджу, не дослушав до конца. Коснулся губ осторожно, всё ещё не до конца уверенный, что можно, но почувствовал под губами лишь чужую счастливую улыбку и безусловное разрешение. Мой, с восторгом подумал Макс. Знание осело где-то под рёбрами, такое же тяжёлое, как кольцо на пальце. — Это вам, — Валттери протянул им подписанный сертификат. — Не переживайте, юридически он весит примерно столько же, сколько салфетка из ближайшего бара. Но для истории вполне сгодится. Он посмотрел на них внимательнее и неожиданно смягчился. — А остальное, — добавил он, — вы и так уже решили. И они действительно решили. Просто в тот момент ещё не до конца понимали, сколько именно решений за этим последует. Первые месяцы были вовсе не романтичными. Они были шумными, утомительными и злыми. Их юристы говорили долго, осторожно подбирая формулировки, и Макс пару раз всерьёз собирался встать и уйти — просто потому, что не выносил, когда его жизнь раскладывали на подпункты. Контракты становились толще и, по иронии, честнее. Там появлялось слово "партнёр" — сухое, нейтральное, но оттого почти интимное. Они ссорились. Иногда резко, иногда глупо. Макс бесился из-за ограничений, из-за стран, где нельзя было даже лишний раз посмотреть в сторону Джорджа дольше положенного. Джордж же злился на импульсивность, на вечное желание Макса ломать систему через колено, не думая, чем именно это обернётся завтра. Впервые их споры были не из-за чувств, а из-за того, как жить дальше, не разнеся всё к чертям. Это было непривычно. Это было тяжело. Это работало. Но было и другое. Макс так и не получил возможность целовать Джорджа на подиумах и снова злился — на правила, на двойные стандарты, на необходимость уступать. Но оказалось, что мир не сводится к подиуму. Что есть утро в Монако, когда город ещё не проснулся, а они идут вдоль марины, и Джордж вдруг берёт его за руку — машинально, забывшись. И не отпускает, даже когда понимает, что сделал. Он стал спать иначе. Не сразу — сначала всё ещё просыпаясь с тоскливой пустотой в груди и ощущением, что что-то ускользает. Но Джордж теперь неизменно спал рядом — тёплый, расслабленный, невозможно настоящий, — и кошмары ушли тихо, по-английски, словно поняли, что больше не имеют над ним власти. Джордж по-прежнему думал наперёд, по-прежнему взвешивал и просчитывал вероятности. Но исчезла необходимость делать это в одиночку. В разговорах с менеджерами и юристами всё чаще звучало "мы", и это "мы" больше не требовало от него оправданий. Он научился быть резким — не из упрямства, а из уверенности, что за его спиной есть кто-то, кто выдержит и поддержит. Кто не сломается от его сомнений и не испугается его решений. Мир не стал проще. Камеры никуда не делись. Ограничения остались. Но слова "назад" для них больше не существовало, и этого оказалось достаточно, чтобы идти вперёд — не бегом, не наперекор всему, а рядом. Выбирая друг друга снова и снова, без клятв и громких слов. Просто потому, что другого варианта они для себя больше не рассматривали.