blood ritual

      Открыв глаза, он увидел только ноги. Колени, собственные, по всему видимому.       Тело слабо дернулось — на звук скрежета за спиной. Но безрезультатно: он связан. Руки. Ноги. Только теперь он почувствовал грубые тиски веревок, режущих кожу под рукавами. Черт… Куда он попал?       Тихо кашлянул, поморщился, вдруг ощутив гулкую боль в затылке. Его кто-то ударил по голове? Вырубил? Думая об этом, он пытался вспомнить кусочки прошлого, складывая оборванные края в пазлы.              Он помнил, как встретился еще вчера с тем подозрительным парнем на улице после работы. Помнил, как тот за ним увязался, будто что-то в нем нашел. Даже не постеснялся подойти ближе, когда Чан зашел в кофейню по дороге домой — он всегда туда заходил. Кофе дома ведь ему никто не готовил.       Тот парень… Выглядел подозрительно. Черный плащ, за которым определенно точно скрывалась распахнутая черная шелковая рубашка, кажется, украшения, серьги и… Волосы. Черные, словно смоль, волосы, падающие на утонченное лицо с пухлыми, почти красными губами.              «В таком плаще можно было легко спрятать топор,» — подумал тогда Чан. Просто, наверное, в силу работы мужчины. Он привык видеть в прохожих детали, которые могли бы стать зацепками в его делах, разгаданных или нет. А, может, даже вымышленных?       Еще и эта нашумевшая серия убийств… Все не давала ему покоя.              Чан плохо помнил тот разговор. Он произошел случайно, будто невзначай. Чан, честно говоря, не особо его жаждал и, видимо, поэтому слушал только вполуха. Тяжело слушать парня, когда в голове картинка жестокого убийства, ломающего его сознание напополам. Или, наверное, потому не слушал, что тот парень постоянно говорил о том, что Бан просто не мог взять в свою голову. Запечатление… Или привязанность? Что он вообще нес? Но одно Чан запомнил — Хёнджин. Так его звали.       А дальше — ничего.              Но нет, постойте. Было кое-что еще.       С утра он снова поехал на работу. Ничего необычного. Простой рабочий день — без убийств. На этот раз. И все бы ничего: мужчина, как всегда, заседал допоздна за бумагами. Перебирал старые дела, искал похожие детали, пытался сложить логическую цепочку. Он делал так всегда, когда убийства заводили его в тупик. Это помогало глотнуть, так сказать, свежего воздуха. Набраться вдохновения, что ли. Или фантазии.       Но в тот поздний вечер ему позвонили — Чан только схватил собственное пальто, чтобы накинуть его на плечи. Восемь вечера. Может быть, очередное убийство? Или кто-то буянил? Кому-то угрожал? Это был вызов. Ему назвали адрес. «Труп». Обнаружили труп. Очередной? Сказали, что бригада была вызвана уже — странно. Чан обычно делал это сам. Неужели ему позвонили последним?       Наверное, тогда его воспаленный убийствами мозг не принял это за что-то подозрительное — он поехал. Взял свою машину, завел ее. И поехал.       Зря.              И вот он тут.              Глаза уже привыкли к темноте. И хоть перед ними все еще расплывались круги, он различил ряд кресел, впереди — постамент, кажется, потухшие свечи, иконы… Церковь? Заброшенная или действующая? Но подумать он об этом не успел, как и оглядеться: кто-то щелкнул сзади, наступив на что-то острое. Шаркнул ботинком… Или скребнул чем-то острым по бетонному полу.       Мужчина замер, хотел было повернуть голову, но кто-то коснулся висков — горячие пальцы вжались в него, не дав повернуться. Внутри похолодало в разрез ощущениям. Ему казалось, что он чувствует боль. Чувствует что-то, что… Что не может объяснить.       Чьи это пальцы? И что от него хотели? А пальцы с… С ногтями? Или не пальцы вовсе. Тут его защекотала шерсть. Или волос… Хотя для волоса это нечто было более… Мягкое. Пушистое. Мерзкое. Внушающее ужас.              По макушке пронеслось чужое дыхание. Спертый запах встал в глотке, заставив поперхнуться.              — Кто вы такие?!              В груди задрожал страх. Но голос был дерзким, громким. Он, черт возьми, оперуполномоченный работник полиции, а его тут… Приволокли на какие-то развлекушки!       Чан снова дернулся, попытался вырваться. И сил бы у него хватило, но… Он обомлел. И, наверное, сильнее разозлился.              Кто-то сзади только сипло усмехнулся: тихо заклокотало рычание в чужой глотке.              — Неси, — рычание вырвалось наружу, сложившись в пару слогов.              Понятных ему, блять, слогов.              Чан почувствовал, как он отошел. Почувствовал, как его обдало потом — от страха. Все закончилось?       Или только началось?              И Хёнджин нес, подчиняясь приказу своего Альфы.              Он подхватывает тушу собственноручно пойманного не далее чем сегодня днём оленя, за которым на самом деле пришлось изрядно побегать, и огибает импровизированный трон, на который усадили Чана, вставая перед ним лицом к лицу.       Мужчина всё так же красив, как и при свете дня, даже несмотря на то, что сейчас его лицо освещается лишь холодным мёртвым светом луны. Полной луны. К которой Чан, по всем правилам ритуала обращения, повернут лицом.              Отраженный свет земного спутника пробивается сквозь высокие узкие окна старой церкви, в рамах которых уже давно нет стёкол и витражей, некогда украшавших этот храм.              Хёнджин снова встречается с Чаном глазами, как тогда, в их первую встречу, когда его внутреннего волка внезапно пробрала дрожь, а затем пришло чёткое осознание: Чан — тот самый, Чан — его истинный, Чан — его стая, родная душа, его соулмейт, если угодно. Можно назвать эту связь любым модным словом, которыми сейчас любит разбрасываться молодежь, даже не осознавая в полной мере, что именно это значит, но сути это не поменяет. Как и не поменяет смысла происходящего здесь и сейчас, не зависимо от того, кто и как это воспринимает.       Хёнджин вот воспринимает как едва ли не обыденность.              Нет, конечно, они не обращают людей каждую полную луну или по праздникам и воскресеньям в качестве развлечения, но ритуал этот Хёнджину вполне понятен и знаком. А вот пойманный в тиски мужчина явно не понимает, что здесь происходит. Черноволосый чувствует это в его запахе и читает в глазах, как бы тот не храбрился.       И видит Луна, он того не хотел. Он не хотел пугать Чана. Не хотел, чтобы его обращение произошло вот так. Ведь человека необязательно привязывать к стулу, чтобы обратить. Чан мог бы прийти сюда по собственной воле, на своих двоих. Пока что двоих. Но он упорно не хотел слушать Хёнджина, когда тот пытался ему всё объяснить, а у них совершенно не было времени перед полнолунием, чтобы просто отпустить Чана и дать ему спокойно обдумать всё и осознать.              Альфа стаи был непреклонен: либо они обращают мужчину в это полнолуние, либо Хёнджин может больше не обращаться к нему с этой просьбой и искать кого-то другого, кто согласится помочь обратить внезапно обретенную истинную пару в лице человека.              Хван тяжко вздыхает, снова глядя в глаза Чану. О, эти глаза!       Лучше бы он их вообще никогда не видел. Лучше бы он завязал свои собственные и ходил бы, опираясь лишь на волчье чутьё. Оборотни ведь способны ориентироваться в пространстве без использования зрения? Хёнджин слышал о таком, хоть сам и не умел. Ну вот и научился бы. Как раз был бы повод.       Теперь завязывать себе глаза было уже поздно.              Но даже если он закроет их прямо сейчас, в голове тут же возникнет уже въевшийся в сознание образ светловолосого мужчины.       Хван не может выкинуть его из головы уже чуть больше суток!              Когда он увидел Чана впервые, то так разнервничался, что сначала даже не осмелился подойти, но и потерять из виду мужчину не мог. Поэтому просто увязался за ним следом. А потом, когда тот зашёл в одну уютную кофейню, Хёнджин решил, что это его шанс. Ведь именно в таких местах, располагающих к непринужденной беседе, люди обычно и знакомятся!       Правда сам Хван не был хорош в этом. Не смотря на всю его внешнюю уверенность и спокойствие, расслабленность и грацию в движениях, всё это было скорее напускное. На деле Хёнджин был довольно неловким и рассеянным. А немного компенсировать это ему помогали лишь способности оборотня, которыми он, к счастью, владел с детства. Но во время общения с людьми это его никак не спасало.              Разговор с Чаном вышел очень сумбурным, скомканным и совсем не таким, каким Хёнджин его себе представлял, когда по десятому кругу прокручивал диалог у себя в голове. Мужчина явно не воспринял его всерьез. И, конечно же, не запомнил ни единого слова о ритуале, хотя Хван всеми силами пытался подготовить его к этому.       Он, конечно, оборотень, но не какой-то там монстр. У него никогда не было желания мучить кого-то специально и целенаправленно.       Но вожак его стаи решил всё за него.              Хёнджин даже не успел осознать тот момент, когда у них появился план похитить Чана.              Вот так взять и выкрасть человека! По сути, прямо с его рабочего места. Зато теперь Хёнджин знал, что Чан работал оперуполномоченным. Опять же, Хван предпочёл бы услышать об этом от самого мужчины лично, а не вот так. Но кто же его тут станет слушать…              Скрепя сердце и надеясь, что Чан его когда-нибудь простит за всё это или хотя бы поймёт, если уж прощения он не заслужил, Хёнджин кладёт оленя к его ногам. Потом замахивается, выпускает когти и рассекает шкуру животного, пуская кровь.       Алые струи текут вниз, заполняя собой борозды в рельефном рисунке на полу храма. Узоры образуют собой круг, состоящий из отдельных витиеватых символов (его нарисовали здесь специально для проведения ритуала, ещё когда-то давно, Хёнджин не помнит когда). А в самом центре этого круга, как вишенка на торте, находится Чан. Всё такой же красивый, даже сейчас, в разодранной практически в клочья рубашке (кто-то из стаи не особо церемонился, когда тащил мужчину сюда) и в крови, не своей, естественно, оленя, случайно попавшей на одежду и кожу на груди.              — Мы оборотни, — Хёнджин спокойно отвечает на его возглас, — я говорил тебе об этом вчера.              Хван отступает назад, путаясь в тенях под сводами церкви, и исчезает из виду там, куда луна не может дотянуться своими безжизненными лучами.       Но не видит его в темноте лишь Чан. Как не видит он и ещё с десяток схоронившихся там членов стаи.              Он выполнил свою часть ритуала, теперь дело за Альфой. И самим Чаном, конечно же.              Туша бедного животного была обречена. Но для чего?       Чан уже знал ответ на свой вопрос: кончики его пальцев ног и рук похолодели от осознания. Это ритуал? Но зачем? Ритуал ради убийства? Ради… Чан не мог расколоть этот загадочный орешек сходу, но, кинув взгляд на с такой легкостью тащившего тушу парня, вдруг вспомнил его. Хёнджин.              Хёнджин?       Что он тут делал?              «В который раз меня не подвела чуйка,» — подумал вдруг мужчина, вспомнив ту свою дерзкую мысль про топор. А топор бы сейчас пригодился… Не этому парню. А ему. Чтобы разобраться, блять, в том, что тут творилось!              Чан на секунду даже потянул руку вбок или попытался извернуться, чтобы заглянуть… Пусто! Они вытащили пистолет. И, кажется, нож тоже.              Ну… Этих парней можно было похвалить: они знали, с кем имели дело.       Хладнокровная точность, уверенность в каждом действии — все это намекало на то, что… Это проворачивалось уже не раз. И даже не дважды. Значит… Это какая-то секта?       О нет… Секта, говоришь. Тогда к чему бы ему было вставать перед тобой с открытым лицом? Чтобы кинуть усмешку — оно и понятно.       Но она была бы лишь скромным цветочком перед тем, что осознал Чан.              Он тут умрет.              Туша глухо шлепнулась о холодный пол. Глаза оленя, безмолвные, застывшие, вдруг уставились на мужчину.       Он напружинил ноги, подумал, что стул можно отодвинуть, но тот сопротивлялся.              Застыв в отчаянной попытке, глянул на знакомую фигуру: все произошло слишком быстро. Дернув голову, он резко сморщился, вдруг почувствовав еще теплые капли на собственном лице — кровь. Но оленья ли?       Вдруг все это было лишь галлюцинацией? Галлюцинацией, чтобы под утро здесь или в каком-нибудь другом месте случайный прохожий заметил труп? А это представление? Лишь жирный намек, что он следующий?              Но едва ли Чан мог опровергнуть что-то из собственных же мыслей. Он не знал ни того, как действовали наркотики (потому что ничего не пробовал по молодости), ни того, какие планы у этих чудиков на него (мысли ведь он не читал).              А потом докопался до другого.              Оборотни.              Это название группировки? Потому что мы? А все это зрелище — чертово знакомство?       Вчера… Он говорил об этом вчера. Этот парень много, о чем говорил. Но если еще вчера эти слова ему казались юношеским вздором, то теперь…              — Вас посадят! — не отступал мужчина, дернувшись плечом.              — Куда? — усмехнулся звериный глас где-то за спиной. — Ты должен быть благодарен.              — За что? За смерть?! — Чан пытался обернуться.              И снова зря.       Кто-то схватил его за плечи, не дав посмотреть за спину. Чан почувствовал лишь колючую боль и сильную хватку: он перестал сопротивляться, собирая по крупицам остатки сил.              — За рождение, глупец.              Владелец гласа вышел в свет.       Он шел медленно, почти скользя по полу. На нем не было ни ботинок, ни одежды. Он походил на… Ядреную смесь волка, вдруг вставшего на задние лапы и вытянувшегося ввысь, приобретя, ко всему прочему, изуродованно мерзкое лицо, красные, въедающиеся в сознание глаза и зубы. Нет. Клыки. Они самые. А черная шерсть его паклями свисала по всему телу. И лишь серебристый свет луны придавал фигуре четкость: теперь Чан с ужасом видел в нем человеческие черты. Точнее, все то, что скрывали шерсть, когти, клыки и глаза.       Глаза…              Бан не хотел верить. Не хотел верить в то, что видел.       Он боялся это видеть. И, закрыв глаза, мечтал, чтобы это было сном, до гадкости реальным сном.              Но зверь рассмеялся, сипло, до дрожи раскатив по залу собственную власть. Это было его представление. Он здесь и хозяин, и наслажденный зритель, питающийся ими: слабостью, страхом, беспомощностью.              — Сегодня… Луна подарит тебе дар. Ты станешь одним из нас. Но перед этим…              В воздухе щелкнул коготь. Будто лезвие, промчавшее стремглав — и правда.       Брючина вдруг намокла, разойдясь по ровному шву, а кровь капнула оземь. Но после стукнула о железное дно небольшой емкости, закрапав сильнее.       Боль пришла позже, заставив Чана замычать, начать сопротивляться, с ужасом наблюдая за ужасной псиной перед собой. Дьявол улыбнулся, показав передний ряд острых зубов, заглянул в глаза. Усмехнулся, проведя языком где-то по небу. И, набрав немного крови, оставил ее течь.              — Ты принес дар луне. А Луна подарит тебе новую жизнь, и-ди-от.              Схватив оленя за морду и раззявив его немую пасть, он с сиплым хохотом медленно вливал в него содержимое, будто готовил из него зелье. Будто готовил беднягу к новой жизни, словно бы он мог взять и встать на свои тонкие ноги уже через пару минут.              Но… Ничего не происходило: перед глазами только потемнело. Перед глазами у Чана.              — Сегодняшняя ночь принесла нам еще одного члена стаи!              Звуки полились рекой.       Опустив голову, Чан глянул на собственную ногу. Это конец? Смотря на ленивую лужу крови под собой, он уже не слушал бред про… Про члены и про стаи.              Оборотни, говорите… Хах. Как в книжках для детей. И что там, в этих книжках, бывало дальше? Укус?       Смешная… Сказка.              Но укус случился.              Дикий вопль заполнил церковь: вой со всех сторон его дополнил, до оглушения залив уши.              — Ешьте, дети мои! — взревел гром под адову пляску.              Пульс. Дыхание… Он жив. Еще жив.              Адреналин, вдруг ударивший его в голову, заставил встать — свобода. Руки? Ноги?       Он видел, что творилось в ритуальном кругу. Видел, как черная жижа, представляющая из себя людей, волков или всех разом, вдруг кинулась на тушу и заполонила собой весь пол. Видел, как на его ноге, на месте надреза, еще живого в памяти, теперь красовался укус: обезображенная плоть свисала рваным куском, видать, поддернутая зубом.       Но уже не думал — погоня была важнее.              Хромая, он тащил себя вглубь. И, спотыкаясь о балки и прочий мусор, едва нашел дверь, вывалившись наружу. Город встретил его криком неугасающей жизни и снова ударил по голове.              И лишь следующим утром Чан узнал, как добрался на своих двоих до заправки, как, весь в крови, попросил скорую и как не дождался ее, упав без чувств в ногах испуганной до сердечного приступа продавщицы.       Он узнал это, когда открыл глаза, услышав громкий писк монитора — больница.              И все тогда стало другим. Как и вся его будущая жизнь.