Кунсткамера

      — Слушай, а тебе не больно?       — Боль — это импульс в мозг, а в мозгу нет нервных окончаний.       — Не понимаю. Странный ответ.       — А зачем спрашиваешь?       — Чтобы знать... Хотя нет, не хочу.       — Почему?       — Если твоё знание тебя не устроит, то что тогда? Ничего ведь.

***

      Он бы с гниющим безразличием снёс на себе это уродство, по кускам, пресыщенный своей гордой голубой кровью, но только если бы можно было вычеркнуть все идиотские, плотские вопросы. Пусто было в снисхождении отеческом, показалось — сердобольном, как к немощи... В его умных глазах слёз никогда не стояло и не дышал он кровью через прилипшую марлю, когда говорил без его рвущихся надрывов. Эта ясность была самой унизительной для королевской плоти.       Голову шея не держала, когда распухший мозг перекатывался внутри. Свинцовой кровью наливался лоб, притупленный глухой болью, прямо под задетой штыком костью, крошащейся, как зубная пыль. Болели кости, растягивалась кожа, но плоть внутри только пульсировала, размягчая бесформенные мысли. Они — полужидкая глина, а он — кусок гипсовой маски, кривое зеркало его беспечного самодурства, отлитое во что-то новое. Ненавистное к тому, как длинные руки из глины выжимали воду, а затем лепили, замазывая трещины. Нового, но такого знакомого принца, и чувство собственной непревзойденности вызывало у ума нервную горячку, у этого неограненного гения, который потом снова будет разбивать слепок, когда однажды проснётся и поймет — не так. Не так это должно выглядеть.       Его ум голоден до самого крепкого гранита, до той науки, которая стоила сна и морали. Исидор мораль будто в грошь не ставил, когда момент дорастал до пика его разума. После пика грезил соприкоснуться с неприкасаемым, выйдя из ума — его бесценной валюты. Но как примитивно он опускался до самых обычных вопросов, чтобы вычленить слова из поврежденного мозга того, кого называл Сиятельством. Каждый раз напоминал об этом.       — Как Вас зовут? — он нарочно спрашивал это с тоном проходимца, украдкой заинтересованного, словно для того, чтобы затем спросить абсурдно легкое «Поживаете как?». Но такого вопроса никогда не было и никогда не будет, пока они остаются здесь, в разъедающем запахе формалина. Будет только неискреннее «Вы», зазубренное с особым вниманием к деталям. Всё имело значение, но едва ли можно думать об этом.       — ДеЛеонМафф Седьмой, — едко и сперто прохрипел, словно горло сорвав. Он проговаривал своё собственное имя почти по слогам, запоминая, как звучит его голос в этот момент, как меняется интонация и как её нужно повторять. Кадык немо дергался, словно постоянно глотал — сглатывал своё очевидное унижение, отданное в большие холодные ладони, что редко, но бережливо касались бледнеющих век. Закрывали сухие глаза, чтобы дрожь по венам текла гуще. Он заставлял его трепыхаться, чтобы видеть, как гордость всё также сдаётся перед механическими импульсами тела.       — Титул? — Исидор был без перчаток. Бросалось это в глаза не тут же, а чуть погодя, когда шрамы, почти котячьи царапки от скальпеля проступали белее крепких жил. Это выглядело как будто бы неприлично, откровенней обнажения — он может прикоснуться кожей к коже, зажать пульс и чувствовать упрямое сердце, но главное, что принц обожжется холодом этих касаний. Сейчас только пальцы его не щупали — они склеились в деловой замок, а змеистые вены стали резче. Он не прикасался, но всё равно снял перчатки. Вот моя смертная плоть, твоя такая же, однако мне она подвластна, а ты боишься моих прикосновений. ДеЛеон молчал. — Титул, — голос напротив даже не дрогнул.       — Принц, — смешно, черт возьми. К принцам не липнет больничная роба, как мятая бумага. Смысл этого честного слова был давно обесценен творцом, который не знал, остановится ли когда-нибудь. Когда-нибудь ему ведь надоест вымывать кровь, пропитавшую перчатки и железный стол своей кислятиной, когда-нибудь он ведь посмотрит в зеркало, заглянув себе в глаза и ничего не скажет. Будет видеть отраженное презрение, которое укалывает его в спину всякий раз с темной койки, отставленной к стене, подальше от двери. — Если ещё принц, а не сраная крыса.       Презрение было естественным продолжением эксперимента и обижаться было бы странно, как и обсуждать это. Исидор понимал больше, чем говорил и смотрел, но презрение, которое видел, не оправдывало чужую юношескую глупость. Надежда на справедливое возмездие отцу была неравнозначно велика здравомыслию и вырезана, как укрупнившаяся опухоль, паразитирующая, но осязаемая. Он её вырезал, под той анастезией, которую смог добыть, но штык вошел слишком глубоко, наспех заштопали грубыми нитками. Перезашил потом — аккуратнее, задевая только сам скальп, но разрез разошёлся. Острая, желчная рана и новые нитки, более косметичный шов вовнутрь — истерзанная плоть снова лопнула, растрескавшись. Позорный приступ слабости у истощенного ума, отчетности по состоянию, вымоченные в алкоголе, а потом — скобы, скрепившие швы, цепкие, стальные, и наконец-то стройная полоса на незаживающей коже. Он сам на это дал согласие, но всё равно смотрел так, будто ему не вскрыли череп, а открыли язву на душе.       — Вы принц, — тон почтителен, причем уже не наигранно. Он не изображал вовлеченность, потому что был зависим от этих наблюдений, от самой немыслимости выпавшей возможности, не зная и так уже размытых границ. Но красная линия была одна — сохранить рассудок того, кто нужен ему в своей исподней личности. Исидор повторял это себе также, как заставляет ДеЛеона выговаривать имя. — Вы должны это помнить, какие бы опыты не проводились, — и голос стал более живым — он слегка понизил голос, почти прошептав: — Не забывайте, кто Вы есть. Никогда. Это всё, что Вы можете предложить людям сейчас...       — Предложить кого? Себя? — никто не видел, что за гримаса в этот момент взыграла у него под маской, но голос выдавал больную усмешку. Даже с каким-то цинизмом глаза стали пытливее, снова всмотрелись в руки без перчаток. — Я уже тебе предложил... Всё. Согласился на эти опыты, а что в итоге? — пошёл в наступление, встав — немного растерял координацию, но не упал. Пальцем хотел впиться тычком в чужую грудь. — В итоге ничего... Бессмысленная хрень.       — Не говорите о том, чего до конца понять не можете, — Исидор и сам поднялся с места. — ДеЛеонМафф Седьмой, — припомнил снова, кто он такой. Имя, одно имя, которое всё глубже закапывали в него. Вроде это должно быть чем-то язвительным, но была только констатация с какой-то тихой гранью между выдержкой и притупленным раздражением.       — Да, не понимаю! Не понимаю твоих больных экспериментов! — собственный голос отозвался набатом в голове, которая устало заболела. Это было не презрение, а ненависть, настолько чистая, что ненадолго перехватило дыхание. — И тебя тоже. Но я и не хочу такое понимать, — плечи от шумного дыхания приподнимались к скулам, пускались также надрывно. Он чувствовал родное тело со всей болью, которая казалась фантомной на столе. — Ещё бы начать разбираться, что у таких ублюдков в голове, — и это было настолько колкой иронией, что Исидор впервые напряг руки — это было заметно по жилам на ладонях. Его не задело оскорбление. Его мозг попытались легкомысленно препарировать, неважно, метафорически ли.       — Сядь, — никакого «Вы», только почти призрачное, но возможное «или я тебя заставлю». — Сядь, Леон, — по полу цокнул невысокий каблук сапога. Он хотел, чтобы сейчас знакомый, незаживающий и теперь изуродованный принц сел, почувствовал его руку, которая ляжет ему на локоть. — И послушай, — пальцы зацепились за робу, смяв. — Я не прошу от тебя понимания, — сделал паузу, чтобы ему могли что-то ещё ответить. Тишина. — От тебя требуется здесь только соблюдение определенных правил, которые пишутся для тебя и ради тебя, — дыхания смешались — Исидор поверх очков глядел на болезненную синюшность под нижними веками, но глаза ярко горели, возможно от яростных слëз или что-то действительно в нём воспылало. Это было удовлетворительным результатом, потому что эксперимент ещё жил, а не существовал. Он это чувствовал и по сбитому, теплому дыханию, но иначе, потому что для него это было просто фактом разума. — Я работаю не только ради своих исследований, Леон. Я пытаюсь сделать тебя совершенней, понятней.       Щелваки на похудевших скулах напряглись и проступили, но боль пронеслась такая, словно жевал кислотную смолу — тягучая ломота и раскаленный жар. Его обтачивали, как обтачивают самородок от наростов грубой породы, стараясь при этом не расколоть золотое ядро. Это было физически неперевариемо — именно такие искренние, ужасные слова, которые больше не злили. По вспревшей от злости шее вдруг потекла холодная судорога. Ужас окатил сильнейшим ознобом, но горло сжалось от иного — беспомощности перед грубым осознанием всего сказанного. Он не хотел, чтобы к его личности вообще хоть как-то прикасались, щупали скверными руками без перчаток. Он хотел, чтобы Исидор ему ампутировал загноившуюся руку, освежевал кожу на лице, снимая приросшую маску, словно срезая очистки, но не говорил, не разговаривал с ним в принципе, потому что дышащая теплая вещь всё ещё остаётся вещью. ДеЛеону нужен был повод для выплеска саморазрушительной ненависти, но никто не давал такой милости, потому что его не ненавидели. Исидор говорил прямые, со стороны лицемерные вещи, но не врал, потому что хочет действительно понять своего принца, своего будущего короля. Это больной интерес к дышащей вещи, когда из отдельных, разобранных лоскутов кроят что-то равное по силе нынешней власти. Это сложно было ненавидеть.       Они оба молчали. Стоял больничный гул в зеленоватом свете, который на белом отливал тошнотворной плесенью, запах формалина обглодал нюх. ДеЛеон опустился на койку, очень медленно, пальцами машинально щупая твердую кожаную обивку, но глаза всё также смотрели на Исидора. Тот лишь руки сложил за спиной деловито-устало и сам взгляд не отводил, больше не садился. Под тенью век и бликами очков мелькнуло что-то предельно человеческое, похожее на извращенную досаду, оттого непонятную. Снова в исхудавшей груди заколола ярость — когда уже будет что-то настоящее, подлинное?        — Успокоились, — как факт, самый очевидный, как и тупые вопросы про имя и титул, но и самих вопросов больше не было. Потолок словно утяжелился, опустившись и вдавив в койку невидимой сжимающей силой, и подкатило к горлу снова комками, вены на шее похолодели — он чувствует, как снова теряет координацию. Койка под пальцами стала мягкой, как и пол под ногами, но непроглядной из-за аляпистой тьмы, поплывшей бензиновыми пятнами. Внутри дернулось циничное «сдохну, как собака». Шея окончательно сдалась как тяжелой головой, рухнув на подставленное твердое плечо.       Весь стал кукольным, свесив свои руки вдоль чужих локтей. По спине растекалось горячее чувство от того, как ладони тяжело лежат поверх первых позвонков, пока ключица утыкается в теплую грудь. Где-то за макушкой стучала прыгающая жилка мерным, баюкающим пульсом. Собственная грудь чуть вздохнула, чтобы ощутить это живое тепло, обернувшее его среди желчного спиртового формалина, и чтобы сознание всё ещё висело где-то под потолком с жужжащими лампами. Всё глядело, как Исидор рефлекторно прижимает к себе уснувшую за одно мгновение марионетку, но при этом не выжигая холодом уродливые метки на лбу. Со скоб выступала сукровица — жизнь ещё упрямо тлела внутри, жаркая под холодными руками, и пальцы чуть впились в позвонки. Успокоился, оставив только безболезненное осязание.