if it ends (i'll do it all over again)

Финн не заметил, как пролетело время.   Не то чтобы он вообще когда-либо следил за ним, во всяком случае осознанно, но среди слепящего белого офисного света, стального взгляда его пиарщицы, так и кричащего «как же мне всё это надоело» и под аккомпанемент одних и тех же слов, которые вдалбливали ему в голову последний год, он по-настоящему сумел провалиться в небытие. Последнее, что осталось в памяти — некое подобие нарезки кадров: скользящие друг по другу пальцы, украдкой брошенные взгляды, рука, обхватившая бедро.   Настоящая лавина.   Только спустя какое-то время сознание вновь возвращается в реальность, в Нью-Йорк. Ноги затекли от холода — кондиционер в машине работает на полную, но просить убавить уже было поздно. Телефон забыто лежит в руке; экран блокировки пестрел сообщениями, которые Финн не спешил открывать — ему хватало того, что он мог перечитывать их раз за разом. Важны были не слова, а тот, кто их отправил.   Ноа: ау  Ноа: ауууу  Ноа: напомни свой пароль  Ноа: черт  Ноа: погоди  Ноа: я вспомнил  Ноа: прости  Ноа отправил стикер   Финн снова скользнул взглядом по экрану, когда машина свернула к отелю, и набросил пальто, поправляя очки. Из всех уроков по пиару он лучше всего запомнил и соблюдал, как священную заповедь, один-единственный: любая анонимность — это благо. Особенно когда твое имя нашептывал даже ветер.   — Все чисто, сэр, — водитель встретился с ним взглядом в зеркале заднего вида с понимающей, лукавой ухмылкой.   Финн зависает на неприлично долгое время.   — А, да... спасибо. Всего доброго, да? — он улыбнулся. Он надеется, что не разучился улыбаться, и, видимо, так и есть — водитель зеркалит его жест и скрывается в шумном ночном потоке.   Финну казалось, что он никогда не привыкнет к калейдоскопу ночного Нью-Йорка, проживи он здесь хоть целую вечность. Два часа ночи; он пересекает пустынную улицу, а за спиной в такт его шагам следуют охранник и ассистент. Он делает усилие, чтобы не рвануть мимо ресепшена, игнорируя своего ассистента, пытавшегося с ним заговорить. Заставляет себя не долбить по металлической цифре «37» на панели лифта. Финн понимает, что эта проклятая кабина не станет двигаться быстрее. Но, господи, его руки трясутся. Черт бы его побрал — он был невыносимо, запредельно нетерпелив.   Оказавшись перед дверью своего номера, он вынужден был напомнить себе, как дышать. Он слышит шум телевизора внутри и видит мягкий свет, просачивающийся из-под двери, — тот самый градиент, который предпочитает лишь один знакомый ему человек. Финн оставляет попытки успокоиться и, собравшись с духом, рывком распахивает дверь.  

***

  Статус «инди-кумира» обязывал Финна делать вид, что он на «ты» с культурой, которую он уважал, но не чувствовал кожей. В его жизни не нашлось места ни черно-белой эстетике французских фильмов, ни аналоговым хоррорам, ставшими поэзией, ни ранней влюбленности с первого взгляда. Всё подобное в его подростковые годы выгорело дотла от собственного накала. Единственное, о чем он мог говорить искренне, — это о любви с тысячного взгляда. О чувстве, которое слой за слоем нарастало на фундаменте сотой общей шутки. Пятидесятого секрета. О том моменте, когда он впервые увидел слезы в ореховых глазах и вместо того, чтобы предложить жалость, захотел разрушить всё и вся, что посмело их вызвать. В эту любовь он не провалился случайно — он влетел в неё на полном ходу, прекрасно осознавая последствия.   И это было…  

***

  В прогретом гостиничном номере Финна накрывает не сразу, а постепенно.   Сначала — запах. Ноа. Не парфюм, а именно он сам. Тепло кожи и уютный запах свежевыстиранных вещей.   Затем — улики: брошенная у двери обувь. Джинсы, валяющиеся на полу бесформенной кучей. Рядом с креслом использованная кофейная кружка с засахаренными осадками на дне.   И наконец — панорама города за окном, чей свет обрамляет фигуру парня в кресле. Ноги закинуты на отельную подушку, одна рука зарылась в шерсть Поппи, другая сжимает полы рубашки Финна — той самой, в которой он был на пресс-показе; она даже почти целомудренно прикрывает его бедра. Волосы — сущий беспорядок. На нем больше ничего нет.   У Финна пошла кругом голова. Самое постыдное, что Ноа уже смотрит прямо на него, надув губы, а его глаза в свете ламп кажутся зелеными, зелеными, зелеными.   Финн чувствует слабость в коленях.   — Ты поздно, — объявляет Ноа, делая вид, что недоволен.   — Да, — ответил Финн, на ходу скидывая пальто и быстро пересекая номер. — Прости.   Он наклоняется к самому лицу Ноа. Тот забавно морщится, издавая ленивые звуки «хм-м» и вскидывает руки навстречу. Финн изо всех сил старается не выдать себя, усмирить сердце, которое пускается вскачь каждый раз, когда он видит эти родинки — на ногах, на руках, в тех укромных местах, которых, как он знал, с болезненным, сладким чувством собственничества, касался только он. И самая зацелованная — прямо над губой.   Тридцать четыре родинки. Финн так чертовски обречен.   Призрачный голос вьется в его памяти — холодный и резкий, как свет люминесцентной лампы: «И, ради бога, не смейте прокрадываться друг к другу в номера. Это вопрос безопасности, персонал может начать болтать, и...»   Ноа отодвигается. Финн ныряет в освободившееся пространство, обхватывает его руками, и голос растворяется.   — …Финн? — шепчет Ноа, и звук глухо отзывается у него в шее. Черт. Финн даже не заметил, как уткнулся туда лицом, впитывая его запах — смесь лесного ореха и соли, пытаясь заглушить послевкусие той изматывающей пиар-встречи.   Не заметил, просто потому, что безумно в этом нуждался. Все эти часы — в начищенных до блеска залах, в салонах авто, на бесконечных интервью, с первыми лучами солнца — он только об этом и думал. И что ж. Он окончательно и бесповоротно обречен.   — М-м? — Финн отстраняется, заглядывая ему в глаза, и, не зная, как иначе выразить то, что чувствует, касается губами родинки над его губой. Поппи мяукает, будто осуждая то, что показывают по телевизору.   — Я спрашиваю: что они тебе наговорили? — Голос Ноа звучит тягуче-сладко. Он весь разомлел от безделья, разомкнув губы в коротком зевке. Но Финн — безнадежный случай. Поэтому он целует его прямо в губы.   Ноа выдыхает прямо в поцелуй, и Финн чувствует этот вздох каждой клеточкой тела. Он скользит рукой под распахнутую рубашку...   Ноа отстраняется. Финн замирает. Они застывают в паре сантиметров друг от друга, деля один воздух на двоих.   — Отвечай на вопрос.   — Тц, — Финн не сдержал вздоха и уткнулся лицом в плечо Ноа. Ему не привиделось: щеки Ноа и впрямь заметно порозовели. — Всё то же самое. — Пауза. Он почувствовал знакомые пальцы на затылке. В начале года, когда волосы были короче, было куда проще. Но вот так откинуться и позволить Ноа перебирать его пряди, для Финна это всегда было высшим проявлением роскоши. — Не сидеть слишком близко, не показывать близость на людях.   — Не целоваться по гостиничным номерам? — Финн посмотрел на него. В глазах Ноа плясали чертики.   — А что? Собираешься нарушить запрет просто из вредности, потому что тебе не нравится Дебора?   — Что? Нет! Дебора классная. Просто замечательная, правда.   — Ага, конечно. — На этот раз Финну всё же удается просунуть ладонь под рубашку. По телу Ноа пробегает дрожь. Финн плотно прижимает ладонь к его животу. Он помнит, что там были три родинки, разбросанные неровным треугольником. Финн даже знает это наверняка.   — Вообще-то она сказала: «Не вздумай трахнуть Ноа до беспамятства, пока он лежит полураздетый в твоем номере». Раз уж тебе так интересно.   — Пра-а-а-вда?   Финн расплывается в улыбке как идиот — отчасти потому, что он и есть идиот, а отчасти потому, что прямо у него под носом смеется его личный кусочек рая, так близко, что он может почувствовать этот смех на вкус.   Но вот лицо Ноа меняется, а улыбка становится мягче. Это уже не игра. В ней проступает что-то более тихое, настоящее. Его взгляд опускается к губам Финна, и на долю секунды он кажется абсолютно, сокрушительно беззащитным.   Это был тот самый взгляд, который он дарил Финну уже сотни раз, взгляд, от которого Финну казалось, будто он прикоснулся к тайне, недоступной всему остальному миру.   И потому он целует его. Еще раз. И еще. Будто до этого момента он так и не сумел поцеловать его как следует. Ноа льнет к нему, не прячется, не закрывается — он весь как на ладони: совершенное лицо, влажные губы, четкий профиль, блеск в глазах и...   Финн был невыносимо жадным. Он просто сумасшедший, раз хочет этого с такой неистовой силой.   Безнадежный эгоист.  

***

  — Самое паршивое время года для этого, да? — Ноа лежал рядом с ним в его трейлере. Финн помнит тот день так отчетливо, будто всё было вчера. Последние недели перед окончанием съемок. Одуряющие дубли, слезы, экшен. И, конечно, поцелуй.   Не самый первый их поцелуй, но об этом никому не нужно было знать.   — А? — переспросил Финн. Они ждали такси, чтобы разъехаться по своим квартирам. Разным квартирам. На лице Ноа всё еще поблескивали капли воды после умывания — они сияли, точно звезды. Финн готов был поклясться, что чувствует, как сжимаются его собственные легкие, качая воздух. Было ли это ненормальным?   — Ну... типа... не знаю, — Ноа перебирал пальцами, сложив руки на животе. Финн помнил ощущение его ладони в своей. Перед камерами, разумеется. Но менялось ли что-то вне кадра? Было ли это приятнее? — Такое чувство, что декабрю не будет конца. А всё светлое и теплое время будто просто... ускользает от нас.   Они были так близко, что Финн сразу понял: как только приедет это дурацкое такси и им придется разойтись, он начнет по этому скучать. По лицу Ноа в паре сантиметров от его собственного. По общему дыханию. По теплу.   — … Знаешь, я вовсе не считаю тебя сумасшедшим из-за того, что ты бываешь капельку эгоистом. — добавил Ноа и повернулся полностью, расслабленный и безмятежный.   Словно он испытывал почти облегчение от того, что ему позволили узнать Финна именно таким.  

***

  Всё дело в том, что Финн по-настоящему гордится своим умением чувствовать Ноа. Знает, как прикоснуться, где провести ладонью или оставить поцелуй, чтобы услышать тягучее, нуждающееся, отчаянное: «Финн...». Он совершенно не умеет притворяться, отчего пиарщики и вцепились в них мертвой хваткой с началом пресс-тура. Но этот контроль преследовал его с самого утра, и он больше не намерен терпеть.   Сейчас существует лишь Ноа, пытающийся выключить фильм, и ловкие пальцы Финна, расстегивающие рубашку, чтобы наконец увидеть — о боже, да. Он целует родинку на его груди, влажно и жадно, и Ноа дергается и обмякает в его плотных объятиях — это простое действие будто лишает его костей.   — Финн…   — Знаешь, — произносит он, перехватывая руки Ноа и заводя их за голову, обнажая новые созвездия родинок. — Я тоже хочу их позлить. Со всей этой показухой, дутыми скандалами, многозначительным молчанием и попытками подогреть интерес. Серьезно, к черту всё это. — Он наклоняется ближе, ловя губами чужое дыхание. — Я хочу трахнуть их систему. И тебя…   Ноа содрогается, глядя на него, как загнанный зверь. Финн обожает этот взгляд. Как уже было сказано, Финн гордится тем, что знает, на какие кнопки нажимать.   — Можно…?   — Да, — выдыхает Ноа. Он густо, искренне покраснел до самых ключиц, а соски напряглись и затвердели даже в теплом воздухе комнаты. — Да, трахни меня, Финн.   Финн всегда умел отлично выполнять простые команды.  

***

— Вау.   Слово упало камнем в уютный шум комнаты. Калеб и Гейтен, увлеченные едой на полу, обернулись и посмотрели туда же, куда повернулся Финн — на большое зеркало у стены спальни. — Зеркало прямо напротив твоей кровати?   Гейтен хрипло расхохотался:   — Он что, зеркал никогда не видел?   И Калеб залился своим характерным смехом, заражая всех вокруг. Комнату накрыло волной беспечного дружеского тепла.   Но Финн уже ушел глубоко на дно. Звуки стали глухими, свет поплыл.   Потому что он поймал взгляд Ноа. И Ноа не смеялся. На его лице играла та самая едва заметная улыбка — она не касалась губ, но зажигала глаза тайным, понимающим жаром. Улыбка, которая говорила: «Я вижу то же, что и ты. Я знаю, о чем ты думаешь».   И черт возьми. Ноа тоже бывает чертовски жадным.   Твою мать.  

***

  — Такой красивый... — выдыхает Финн в изящный изгиб шеи, чувствуя кожей вибрацию его горла, когда комната наполняется самыми прелестными звуками. Он ласкает его кожу губами, оставляя влажные поцелуи, не прекращая толчков и наслаждаясь тем, как Ноа стонет и извивается.   В их близости было нечто эйфорическое — сокральное знание того, что у каждого есть свои, очень специфические потребности. Особенно у Ноа, когда он так красиво выгибается, а по щекам текут слезы; когда его голову поддерживает сгиб локтя Финна. Бицепс Финна вряд ли может кого-то впечатлить, но он сдавливал горло Ноа, лишая дыхания, и Финн точно знал: Ноа в восторге от этого. От того, каким маленьким он себя в этот момент ощущает.   Финну же нужно кое-что особенное. Он поворачивает это идеальное лицо к зеркалу и нашептывает ему всякие пошлые нежности, пока Ноа окончательно не ломается. Как только с губ Финна слетают последние — «только мой» и «моя идеальная шлюшка» — Ноа выгибается до невозможного предела; его глаза закатываются так, что видны лишь белки, а звуки, которые он издает, превращаются в невнятное бормотание — если там вообще были хоть какие-то слова.   Ноа бессильно обмякает, но Финн крепче обхватывает его за эту красивую талию и ускоряется — он слишком изголодался, чтобы и дальше притворяться, будто он выше своих желаний. Его губы покрывают каждый свободный сантиметр на шее Ноа.   В момент оргазма Ноа издает совершенно бесстыдные звуки, от которых Финн едва не сходит с ума. В такие моменты — когда они наедине и обнажены — Ноа всегда такой. Ноа ломается в мгновение ока и с наслаждением подчиняется. Он редко хочет поменяться ролями и не особо это любит, так что Финн тоже не настаивает. Только не тогда, когда он сжимает в объятиях это обмякшее, разомлевшее тело, пахнущее мускусом и самим Ноа — его Ноа, которого он теперь волен использовать «как игрушку», по его же собственному выражению.  

***

  — Я хочу быть твоей игрушкой, — всхлипывает Ноа, пребывая в состоянии, которое Финн позже нагуглил как «саб-спейс» или нечто очень похожее. Ноа больше не соображал. Он просто лепетал что-то несвязное, превратившись в сплошной комок чистого желания и отчаянной потребности.   Финн замер. Комната будто погрузилась в звенящую тишину, окутанную туманом статики. Ноа был разодранной изоляцией, а Финн — оголенным проводом под напряжением, готовым спалить весь дом дотла.   — Финн-н-н...  

***

  — Финн-н-н, пожалуйста... — всхлипывает Ноа. Его голос срывается, становясь на октаву выше.   — Я с тобой, малыш. Ш-ш, я здесь.   Финн убежден: Ноа всегда должен быть именно таким — разбитым под ним, принимающим его член в себя до конца, под его абсолютной опекой. Финн часто ловит себя на желании просто перегнуть его через любую ровную поверхность и отыметь со всей страстью. Чтобы тот был вытрахан до основания, до этой своей глупой, блаженной улыбки; чтобы это покорное и безупречное тело было использовано и разрушено до полного изнеможения. Хочет сжать пальцы на узкой талии, раздвинуть бедра. Зацеловать эти губы до беспамятства. Финн не святой. Он хочет Ноа только для себя, завернуть его в пупырчатую пленку и носить в кармане, как любимого плюшевого кролика.   Ни черта не помогает, когда Ноа хнычет: «переверни меня, хочу тебя видеть, пожалуйста», пока Финн из последних сил старается не сломать себе что-нибудь от того, с каким остервенением он только что его трахал. Не помогает то, что, когда Финн обхватывает его лицо и притягивает к себе, Ноа смотрит на него так, будто Финн сотворил луну и звезды. Не помогает и то, что Ноа любит их поцелуи влажными и грязными, когда они на пике, любит, чтобы их тела были прижаты друг к другу до невозможного плотно.   Его изящные бедра широко раздвинуты, и всё его отчаяние — как на ладони, когда он обращается с этой своей неизменной вежливостью:   — Останься внутри, пожалуйста.   И, черт возьми. Финн был всего лишь человеком.  

***

  Когда ты годами препарируешь это чувство, буквально впившееся тебе под кожу; когда понимаешь, что тишина с этим единственным человеком тебе нужнее, чем все самые изысканные речи мира... в конечном счете ты упираешься в ту же самую истину, от которой бежал, когда старался ничего не замечать.   — Я в хлам, чувак, — бормочет Ноа. Никто не реагирует — видимо, потому что он выдает эту чертову фразу уже пятый раз за минуту. — Мне конец. Это провал планетарного масштаба.   Финн, в общем-то, не имел ничего против посиделок с кастом в перерывах между съемками. Особенно сейчас, когда это был повод всем собраться перед финальным сезоном. Обычно рядом были Джо, Калеб и Гейтен — люди, с которыми можно было просто по-дружески зависнуть и не париться из-за того, что Ноа — в этой своей прозрачной блузке вместо рубашки, с виднеющимися ключицами, раскинутыми ногами и с затуманенным взглядом по ту сторону стола — это реальная проблема. И что каждый раз, когда кто-то шутил, а Ноа смотрел на него взглядом «я знаю, ты тоже это слышал», — это не было катастрофой, которая вот-вот случится.   Но сегодня Джо не пришел, а Калеб и Гейтен дурачились с младшими. Черт, даже Милли не смогла прийти. Были только они, а еще Наталия и Чарли, которые, кажется, вовсю зажимались в другом конце дивана.   — Кто-нибудь, отвезите уже этого парня домой, — объявил наконец Калеб, комично округлив глаза в этот момент, чтобы вызвать общий хохот. — Ты нас всех за решетку упрячешь.   И — черт. Точно. Ноа ведь еще даже не дорос до возраста, когда можно легально пить алкоголь. И Финн, конечно же, «совсем не думал» об этом факте весь вечер.   Калеб перевел взгляд на Финна.   Финн уставился на Калеба.   Он принципиально не смотрел на раскрасневшееся лицо Ноа, на его расслабленную пьяную улыбку или на то, как лихорадочно блестели его глаза. Ни в коем случае.   Слово за слово — и вот он уже придерживает Ноа за плечо, ведя его к машине. Финн понятия не имел, какого черта тот так накидался, но от этого жаркого дыхания прямо в шею и ощущения чужой талии в своих ладонях Финну самому захотелось влить в себя пару шотов водки вперемешку с коньяком. И залить всё это острым соусом.   С точностью контуженной улитки Ноа перескакивал с темы уток на тему фильмов Уэса Андерсона, а оттуда — на свою иррациональную ненависть к чесноку в еде.   — Финни, Финни, боже мой, ты такой потрясающий актер, — начал он вдруг.   Финн поморщился. Но голос Ноа звучал слишком уж искренне.   — Спасибо, друг. Ты сама любезность.   — Нет, серьезно, ты же такой классный, ты так здорово играешь, ты прямо как... как...   Финн мысленно считал шаги до машины.   — Ты такой... притворщик. Постоянно притворяешься. М-м.   — Допустим.   — Но в театре-то уже пусто.   Финн замер. Ноа смотрел прямо на него — лицо раскрасневшееся, взгляд туманный, но сфокусированный, он больше не пошатывался.   — В зале никого не осталось, — тихо, но удивительно трезво добавил Ноа. — А ты всё никак не выйдешь из роли.   Звезды сияли над ними, на мгновение затмив навязчивое гудение фонарей. Застрекотала цикада, и, возможно, у Финна начались слуховые галлюцинации, но он буквально слышал всё, что осталось несказанным:   «Я видел твои взгляды исподтишка.» «Я видел, как ты изучаешь каждый сантиметр моей кожи, будто хищник.»   «Ты думал, что я не замечу?»   А затем Ноа снова поплыл, момент был упущен; он согнулся в приступе тошноты будто его вот-вот вывернет наизнанку. Что в итоге и произошло, но позже той ночью, когда он уже был дома.   Всё остальное было как в тумане: вот он тащит его к машине, сердце бешено колотится, он ставит эту чертову Теслу на автопилот и тупо пялится на дорожные огни — те мерцали, словно ангелы, глумящиеся над ним и его собственной трусостью.   Он помнил это мимолетное ощущение: желание разложить Ноа прямо тут же и отыметь до беспамятства. Но он задвинул эту мысль в самый дальний угол — вернее, швырнул в урну к прочим своим сожалениям. Потому что Ноа был пьян, черт побери. Пьян.   И он не это имел в виду. Не это. Он не мог.   Это невозможно.  

***

  Всё словно в тумане. Плотная, теплая пелена окружает их обоих, удерживая в целости и сохранности. Реальность пока не вернулась. Слышно лишь, как их дыхание выравнивается, становясь общим — медленным и глубоким, словно шум океана.   Ноа утыкается лицом в изгиб шеи Финна — как он делает всегда, словно зверек, добравшийся до своего убежища. Он не говорит, почти не двигается. Финну кажется, что тот сейчас даже не думает — его разум находится в блаженной долгожданной тишине. Самого Финна после разрядки всегда ведет, мысли ускользают и замедляются. Он и представить не может, каково сейчас мальчику в его руках — тому, кто, сколько Финн себя помнил, всегда чувствовал всё в десять раз острее.   И Финн позволяет себе эту слабость — так поступил бы любой на его месте.   Он переплетает свои пальцы с обмякшими пальцами Ноа, приподнимает его тяжелую, расслабленную руку. Он начинает с костяшек, прижимаясь обветренными губами к каждому выступающему изгибу. Он изучает топографию ладони Ноа: едва заметный шрам на большом пальце от падения с велосипеда в детстве, крошечное белое пятнышко на ногте и родинки — господи, эти родинки.   Затем он ведет губами вдоль гладкой, влажной кожи на внутренней стороне предплечья Ноа. Он чувствует вкус соли, жара и их самих. Финн осторожно тянет его руку на себя — словно перекладывает тряпичную куклу, — чтобы добраться до сгиба локтя, до россыпи едва заметных веснушек, которые он знает назубок, словно карту созвездий.   Ноа замер, но Финн ощущает на своей шее его взгляд. Это не просто созерцание — это его присутствие, обвивающее, как нежная виноградная лоза. Он знает: Ноа всё еще здесь, он не уснул.   Ноа шевельнулся — едва заметная, неосознанная дрожь, — и струйка холодного воздуха коснулась вспотевшей спины Финна. Инстинктивно Финн подцепил ногой скомканное одеяло и натянул его на них обоих. Он позволил себе зевнуть — усталость прожитого дня наконец навалилась на него, — но прежде он заботливо подоткнул одеяло вокруг плеч Ноа, сооружая подобие кокона. Теперь оно скрывало тот факт, что они всё еще сплетены телами — так тесно, что между ними не осталось места ни для света, ни для воздуха, ни для чего-либо еще, кроме друг друга.   Только они знают об этом — о том, что ближе стать уже невозможно. В этой смертной жизни они уже достигли предела близости, который только мог быть доступен двум человеческим существам.   Веки Финна тяжелеют, губы находят скулы Ноа; их лица прижаты друг к другу. Он пьянеет от одного лишь ощущения выдохов Ноа на своей коже.   Настолько близко, насколько это вообще возможно.  

***

  — Финн, — произносит Ноа. Его вид завораживает. Финн поднимает взгляд.   Вокруг — природа, флора и фауна, где-то вдали бежит ручей. Финн — такой, каким он был всегда: едва осязаемый, темный клочок тревоги и предвкушения. А вокруг него — бесконечная безмятежность. То, о чем он всегда грезил с тоской. Но главная жажда всей его жизни стоит прямо перед ним.   Ноа бьет мелкая дрожь. На его шее играет блик света, а родинки рассыпаны по коже, как звезды на вывернутом наизнанку ночном небе. Он смотрит в упор, и это за гранью возможного. Финн — зависимый, подсевший на сам образ Ноа, опьяненный тем, что чувствует рядом с ним. Каково это — взрослеть, будучи таким? Когда пряди волос ложатся идеально, будто костяшки домино, когда губы наливаются в лучах солнца — и ты не только объект желания, но и само воплощение красоты? Финн не знает.   — Пойдем? — его юный голос, похожий на мед, разлитый по связкам, долетает до него и ласкает лицо. Глаза Ноа — одновременно карие и зеленые, как лесная чаща. Как цвета того мира, который Финн так любит.   Есть ли хоть малейший шанс, что Финн перестанет видеть Ноа во всем, что его окружает?  

***

  Финн снова видит серый потолок, даже не заметив, в какой момент он отключился. Ощущение тепла и тяжести чужого тела в руках накрывают его новой волной — осязаемой, теплой, полусонной. Финну вдруг становится почти жалко себя за то, как отчаянно он желал парня, который сейчас принадлежит только ему. Его душит раздражение от одной лишь мысли о том, что между ними вообще могла оставаться хоть какая-то дистанция.   Но стоит ему взглянуть на профиль Ноа, прижатый к его груди — изгиб носа, линию губ и невероятно длинные ресницы на фоне сияющей кожи, — как вдруг понимает, что его досада вовсе не беспочвенна.   Его губы находят пульсирующую жилку на запястье Ноа, бьющуюся в медленном, умиротворенном ритме. Он ведет носом вдоль нежных сухожилий, целует сгиб руки там, где кожа такая бледная, что сквозь нее, как сквозь кальку, просвечивают вены. Он заносит в свою память каждую деталь: мягкие волоски, липкий, уже прохладный пот, невыносимую, захлестывающую реальность этого человека.   Свободная рука блуждает по спине Ноа, изучая привычный рельеф. Смотреть не обязательно. Он и так знает каждую впадинку вдоль позвоночника. Знает две родинки чуть выше тазовых костей и тот маленький участок кожи, который всегда чуть теплее остальных. Он обводит их пальцами, впечатывая эти ощущения в память, к которой он в мыслях возвращался уже тысячи раз.   Финн жаден. Им владеет одержимость — желание выучить всё наизусть.   И Ноа… не спит?   — Когда это ты успел стать таким качком? — прозвучал сонный, хриплый голос. Финн чувствует прикосновение — всего один палец, обводящий едва наметившуюся мышцу на его бицепсе. Касание мимолетное, но пальцы подрагивают, прижимаясь к коже. Те самые пальцы, которыми Ноа касался его кожи, пока Финн удерживал его лицо в своих ладонях меньше часа назад.   Финн фыркнул, и в этом смехе нет ни капли горечи.   — Да какой из меня качок.   — Ну да, но... — Ноа выдыхает; этот глубокий судорожный вздох, кажется, длится вечность и в самом конце слегка прерывается. Финн не замечает этих признаков. Не замечает, потому что Ноа выглядит завороженным, а сам Финн уже увлеченно «пересчитывает» пальцами каждую родинку на его теле, до которой может дотянуться.   — Что «но»? — мурлычет он.   — Я думал, ты ненавидишь спортзал? — голос Ноа теперь звучит глуше, с какой-то надрывной хрипотцой.   Финн наклоняет голову:   — Так и есть.   Ноа просто смотрит на него снизу вверх. Его глаза слишком блестят, они кажутся стеклянными в тусклом свете; он часто моргает и почти сразу отводит взгляд. Финн надеется, что тот и сам понимает, какого черта он трижды в неделю таскает свою эльфийскую задницу в одно из худших изобретений корпоративной индустрии здоровья, хотя каждая тренировка для него — всё равно что добровольная эвтаназия. Он надеется, что ему не придется разжевывать это вслух. Не то чтобы он струсил, просто... и так всё ясно.  

***

  — Этот парень мог бы зарабатывать на жизнь тем, что просто открывал бы, ну, банки с огурцами, — выдал однажды Ноа, уставившись на Джонатана Бейли на обложке «Человека года» в их любимом месте для бранча. Они тогда дружно посмеялись. Калеб похлопал его по спине с фразой: «Ты такой умилительный, чувак», а Гейтен от души расхохотался.   Финн сделал пометку в уме.  

***

  Финн полагает, что Ноа и так всё знает. Он списывает блеск в его глазах на освещение, а эти короткие, судорожные глотки — на обезвоживание.   Он поступает как ответственный взрослый: приподнимает Ноа и наконец выходит из него. Оба почувствовали саднящую боль, чувства были обнажены до предела. Ноа едва уловимо вздрагивает, когда они перестают быть единым целым, и порывисто прячет лицо в подушку. Финн решает, что ему просто неловко — даже после стольких раз.   Ему еще многое нужно сделать — прибраться, принести воды, — но Ноа сейчас словно тяжелое одеяло. Финн чувствует как по телу, прижатому к нему, пробегает мелкая, непрекращающаяся дрожь. Он прижимает его к себе и тяжело оседает на матрас, погружаясь в сияющее послевкусие.  

***

  — Открой рот.   И Ноа послушался, такой сладкий, такой покорный; глаза затуманены и полны слез, тело дрожит — он на коленях перед Финном.   Раз. Одна родинка на лице.   Финн плюет ему в рот. Ноа сглатывает без лишних просьб. Финн сжимает его лицо ладонью.   — Что нужно сказать?   — Спасибо, папочка, — стонет Ноа.   Три. На шее их три, раньше было больше. Финн сжимает пальцы сильнее, и Ноа жалобно скулит — он всегда такой экспрессивный, такой громкий. Финн борется с собой, чтобы не опьянеть от собственной власти над ним. Но когда Ноа пришел к нему в комнату — такой застенчивый и осторожный — и сказал, что ему нужна «соска», чтобы унять тревогу перед экзаменами, Финн понял: в ту же секунду, как это слово сорвалось с его губ, он был обречен сойти с ума.   Он расстегнул ширинку. Зрачки Ноа расширились, в глазах зажегся восторг — перед ним заслуженная награда за вежливую просьбу. Финн не знал, мерещится ему или у Ноа реально пересохло во рту от предвкушения. Он хватает его за волосы и тянет вверх.   — Тебе он нравится?   — Да, — Ноа уже задыхается, будто один только вид Финна с этого ракурса лишает его рассудка. — Такой большой…   — Любишь побольше, да? — Финн проводит им по лицу Ноа; член был таким твердым, что каждое касание отзывалось гулом и жаром; с этого угла глаза Ноа так и сияли — он был счастлив быть просто игрушкой в его руках.   — Да, м-м, обожаю, — выдавливает он, облизывая губы, не в силах удержать язык за зубами. Но Ноа — послушный мальчик, он знает: трогать нельзя, пока не разрешат.   — Шлюха.   Ноа жалобно хмыкнул, и это стало для Финна последней каплей.   — Открой рот.   Еще никогда в жизни Финн не видел, чтобы чей-то рот открывался так быстро.   …   Ночь выдалась долгой.   К её концу Ноа почти не мог говорить — горло саднило, тело обмякло от изнеможения. Финна тоже накрыло: бедра ныли, а при малейшей попытке шевельнуться проступала тупая боль.  Они лежали на разных краях кровати — не потому, что хотели пространства, а просто потому, что ни один из них не понимал, как заставить свое тело снова двигаться.   Ноа потянулся первым — его пальцы вслепую блуждали по простыням, пока не наткнулись на руку Финна. Безмолвное требование: «Ты слишком далеко».   Финн откликнулся мгновенно. Перехватив Ноа за бедра, он легко перетащил его на свою половину кровати, прижимая к груди. Ноа мгновенно устроился на нем, как птенец в гнезде — безвольный и бесконечно доверяющий. Финн медленно и осторожно перебирал его волосы. Затем рука соскользнула на спину, и он принялся считать вполголоса:   — Шесть. Семь. Восемь. Девять.   Затем те, что поменьше. Десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать.   — А? — выдавил Ноа. Голос был сорван, почти не слышен, но Финн всё равно понял вопрос: «Что ты делаешь?»   — Считаю.   Ноа посмотрел на него — растерянный и невыносимо милый. Финн просто замер, не отрывая взгляда. Он по-глупому мечтал о том, чтобы в целом мире остались только они двое. Эта комната. Этот момент. Что-то, что могло бы длиться вечно.   Но стрелки часов продолжали двигаться. Реальность неумолимо возвращалась.   Финн продолжал считать.   Тридцать две. Бедра Ноа были ими просто усыпаны. Не думая, он сжал ладонями его идеальные ягодицы, но перестарался, и Ноа поморщился.   — Прости, — прошептал Финн. — Нужно быть нежнее с тобой, малыш.   Ноа покачал головой и вместо ответа прижался лицом к груди Финна. При виде его в таком состоянии у Финна буквально произошло короткое замыкание.   — Ты такой горячий, — тихо сказал Финн. — Я говорил тебе об этом?   Финн вспомнил остальные родинки, разбросанные по телу: те несколько штук на щиколотках, что он считал еще в самом начале, когда время тянулось вязко и неспешно. Он сложил числа в уме.   Ноа слегка приподнял голову.   — Знаешь что, — начал Финн. — По моим подсчетам, я задолжал тебе еще, как минимум, тридцать поцелуев.   Ноа едва успел озадаченно моргнуть, как Финн прильнул к нему — теперь бережнее, нежнее, но всё с тем же азартом. Он принялся покрывать его поцелуями, дурашливо озвучивая каждый «чмок». Прерывистый, нежный смех Ноа и то, как он едва слышно выдохнул его имя — окутали их обоих, словно пена с эффектом памяти.  

***

  Финн часто задается вопросом: насколько сильнее они могли бы любить друг друга, если бы не эти досадные слои кожи, разделяющие их, удерживающие порознь. И как бы всё сложилось, не живи они на виду у камер под надзором голодных гиен, следящих за каждым их шагом ради «искусства». Иногда ему снится, как они встречаются на причале в лучах заката или сталкиваются в толпе на площади, заглядевшись на новостной билборд; или тянутся за одной и той же книгой и соприкасаются пальцами. Целая вереница кадров из романтических комедий о том, как они бесповоротно влюбляются, и вот они уже просто двое ребят живущих в квартире размером со спичечный коробок; гуляют, едят дешевую пиццу и рассуждают о музыке или фильмах с тем самым видом, будто знают об этом мире все.   В этих снах они гуляют по залитой солнцем улице, и для них не существует никаких правил. Они еще не успели выучить их настолько, чтобы нарушать, и не ограничивают себя только знакомыми маршрутами. Задворки шумного бара. Уютная квартирка, спрятанная в переулках Ванкувера. Перепалка у полки с майонезом в супермаркете. Рождественские посиделки с семьей... или маленькая солнечная ферма где-нибудь в Дублине. Финн понимает: даже девяти жизней, проведенных с Ноа, ему было бы мало.   Но в этой реальности у них есть только номер в высотке, окруженный холодом.   Сейчас тихо. Финн наваливается на Ноа всем телом. Ноа слабо приподнимает руку, кладет её Финну на бок, и они замирают — полностью опустошенные. Внизу рокочет Нью-Йорк, а снег живет своей жизнью. Завтра на рассвете Ноа придется тихо уйти — исчезнуть, чтобы потом бросать на Финна полные тоски взгляды, делая вид, что они просто друзья. Словно сердце Финна не разрывается каждый раз на части при каждом их прощании. Завтра не останется ничего, кроме сотен поцелуев, украденных в каждом движении перед тем, как они откроют эту дверь. Никакого дурманящего тепла кожи. Никакого родного лица, которое так идеально ложится в ладони Финна.   Но этой ночью Ноа здесь. Он что-то шепчет, отдавая себя во власть Финна — хрупкий и беззащитный. Его дыхание частое, осторожное, словно он считает каждый вдох, чтобы не сорваться. Финн утирает пот со лба и берет со столика теплые полотенца, игнорируя недовольное ворчание Ноа. Он мягко шикает на него, вытирая пот, грязь и всю тяжесть прожитого дня с его лица. Его палец задерживается на скуле Ноа, чувствуя, как напряжена и трепетна там кожа.   Позже, когда они наконец выходят из душа, поборов искушение продолжить там (ведь они, черт возьми, сильнее этого), Финн надевает футболку. Ноа не дает ему и секунды.  Он двигается с тихой, порывистой неуклюжестью: задирает край футболки Финна и забирается под нее еще до того, как ткань успевает расправиться. Он льнет к нему, утыкаясь лицом в самую грудь, будто хочет срастись с ним кожей. Он затихает, прижавшись ухом к сердцу Финна; его тело остается напряженным какое-то время, пока по нему не пробегает мощная дрожь, и после этого он полностью расслабляется.   Финн изо всех сил сдерживает слезы, когда Ноа наконец обмякает в его руках, и всё его напряжение уходит с одним длинным беззвучным выдохом. Он расслабляется под стук сердца Финна, и его собственное дыхание становится хрупким, но ровным — будто он только этого и ждал. Ждал, когда Финн будет рядом. Словно всё, что ему нужно — это просто греться в его тепле, не прячась и не защищаясь.  

***

  — Я хочу знать какой ты. Настоящий.   Ноа оборачивается. Градиентная подсветка, которую он так выпрашивал для кухни Финна в Ванкувере, окружала его лицо сияющим ореолом. Настоящий шедевр Ренессанса в глазах Финна. Он делает мысленный снимок: разрез этих глаз, родинка, профиль Ноа на фоне сумеречного Ванкувера — и отправляет его на хранение в тайный уголок души с пометкой «если все закончится».   — Что?   — Ты однажды сказал, что я не сумасшедший, помнишь? — Финн поднимает иглу проигрывателя. Песня «Like Real People Do» затихает, зависнув в воздухе, словно марионетка с обрезанными нитями.   — Конечно, помню.   — Ты всё еще в это веришь?   Ноа бросает лопатку в миску с тестом для брауни и подходит к Финну. Он заносит руку, чтобы коснуться его лица, на миг медлит, но Финн сам прижимается щекой к его ладони. Эта теплая, мягкая ладонь… Финн готов поклясться, что над головой Ноа сияет нимб.   — Верю. Искренне.   Финн смотрит на него в упор, они соприкасаются лбами.   — Тогда позволь и мне верить. Я хочу знать тебя лучше всех, Ноа.   Финн понимает: если их демоны не смогут договориться, то и им не суждено. Нельзя просто танцевать на кухне под песни Hozier делая вид, что это не бегство от проблем. Он слишком часто боялся финала еще до начала пьесы.   — Но ты и так хорошо меня знаешь. Уж точно лучше большинства.   — Я хочу знать тебя лучше каждого в этом мире. Каждого.   Финн перехватывает руку Ноа, стараясь вобрать в себя это густое, сладкое тепло. Ноа хмурится, и Финну отчаянно хочется прогнать эту морщинку поцелуем, но он проявит терпение — хотя бы в этот раз. И он продолжает:   — Ты так закрываешься от меня. И я знаю, со мной ты куда откровеннее, чем с остальными, и что твоя закрытость не значит, что ты не дорожишь людьми, и всё же… — Он прижимается губами целуя нежную кожу. Да, он определенно нетерпелив. Черт бы побрал этого Ноа с его запахом: смесью Финна, какао и гранатов с рынка. Это невыносимо. — Я открылся тебе полностью. Отдал тебе всего себя, так что…   Глаза Ноа наполняются слезами. Он всегда был таким плаксой. Еще с тех пор, как они были маленькими, и ладошки Ноа едва могли сравняться размером с ладонями Финна, когда они просто дурачились и играли вместе. И хотя Финн всегда втайне наблюдал за ним, любил — безмолвно, но преданно, — он и представить не мог, что они окажутся здесь. На их общей кухне в его родном городе, где Ноа скажет ему:   — Я люблю тебя.  

***

  — Финн, — прошептал Ноа; имя прозвучало влажно и глухо, затерявшись в ткани футболки.   — Я знаю, малыш, — пробормотал Финн, накрывая ладонью его затылок. — Я здесь.   Резкий, всхлипывающий вдох.   И плотину прорвало.   — Я люблю тебя!   Это не было шепотом. Это был всхлип, вырваный из самого сердца, измученного и избитого. Первый звук вырвался из него — хриплый, надрывный, — и Ноа сорвался. Его тело сотрясалось от рыданий, он цеплялся за Финна так, словно тонул.   Финн сжал его в объятиях. Его разум, привыкший мгновенно прокручивать худшие сценарии, выдал адскую ленту версий: Я его обидел? Кто-то что-то сказал? Папарацци? Репортер? Господи, неужели это из-за меня?…   — П-пиар-менеджер, — сквозь рыдания выдохнул Ноа, и в этом звуке было столько детской беззащитности.  — Моя… Она сказала… — Судорожный всхлип. Кровь Финна заледенела. — Сказала, что метрики полетели к чертям. Что вся эта история с Фоа больше не кажется милой, это больше не выгодно. Что это… это… — слова тонули в плаче, но концовка прогремела в тишине комнаты ярче любой вспышки. — Мы становимся… балластом. Обузой друг для друга. — он судорожно глотнул воздух, и этот звук был таким болезненным, словно полоснул его по горлу. — Она сказала, нам нужна стратегия для… для «публичной деэскалации».   Профессиональный жаргон в сломленном голосе Ноа был для Финна невыносим. Деэскалация. Стерильное офисное слово для планомерного убийства всего, чем они были.   Они не скажут «вы должны расстаться». Они просто сколотят гроб из аналитических данных и вежливо попросят в него лечь. И Ноа — умный, вечно тревожный Ноа — понял этот приговор безупречно.   Словно холодный, безжалостный прожектор вспыхнул в тот самый миг, когда они были наиболее уязвимы. Их будущее препарировали и признали нежизнеспособным, и теперь его труп лежал между ними, оплакиваемый мальчиком, который предчувствовал финал задолго до того, как Финн набрался смелости признать очевидное.   Холодная, убийственная ярость вспыхнула в Финне — ослепительно белая, направленная на безликие «костюмы» с их графиками и метриками. Но ее мгновенно захлестнула волна такого глубокого, уничтожающего бессилия, что, казалось, ребра вот-вот треснут. Потому что Ноа не злился. Он оплакивал. Он плакал так, будто с него заживо сдирали душу, принимая смертный приговор, который Финн всё еще пытался отрицать.   Финн, который так гордился своим умением всегда находить выход, теперь мог только качать Ноа в руках, покрывая отчаянными поцелуями его взмокшие волосы; его собственные глаза жгло от ужаса, который был подобен смерти.   Он сжал его еще крепче.   — Ш-ш-ш, — выдохнул он в висок Ноа; слова прозвучали как хрупкая клятва наперекор буре. — Они не имеют права решать за нас. Плевать на них и на их метрики. Пусть горят в аду.   Он понятия не имел, как воевать с голыми цифрами. Но сейчас, когда он чувствовал кожей слезы Ноа, а их будущее рушилось, превращаясь в статистические показатели — открытое неповиновение осталось его единственным выходом.  

***

  Когда Ноа впервые заговорил о расставании, вся ирония заключалась в том, что Финн любил его до такого исступления, что просто не знал другого способа существовать.   Это случилось на балконе в доме родителей Ноа под разверзшимися небесами Скарсдейла, куда Финн приехал погостить. Лето было прекрасным даже сквозь пелену дождя. Это лишь добавляло боли. Финн ощущал, как насквозь промокают его носки, но в тот миг это было последним, что его волновало.   Ноа плакал. Всхлипы вырывались из его горла, пока он стоял перед Финном в безразмерном свитере, и лунный свет, точно стрелки часов, скользил лучами по его лицу. Финну до боли хотелось коснуться его лица, стереть эти слезы, но момент казался слишком хрупким для этого.   — Прости, — выдавил Ноа. — Но я не могу рисковать твоей... ну, ты же знаешь, что обо мне говорят. Я просто не могу.   Финн будто наяву вернулся в тот день. Последнее объятие. Последнее сообщение. И это — финальное «прощай», угодившее в сердце, словно пушечное ядро; с запахом мокрой земли после дождя. Статуя, застывшая посреди собственных руин.   — Ладно, — выдавил он из себя, — Хорошо, — очень «остроумно» ответил он. Слезы Ноа не прекращались.   Зачем вообще всё это? Зачем прилагать усилия, выворачивать себя наизнанку, чтобы сойтись на полпути, если финал всегда один и тот же?   Через некоторое время Ноа пробрала дрожь, и он опустил взгляд. Финн хотел было увести его внутрь, отчитать за то, что тот простудится. Это был инстинкт, зашитый где-то в подкорке; и если когда-нибудь в холодной тьме могилы насекомые станут пожирать его плоть, перед ними предстанет лишь одно видение. Спустя годы археологи достанут из земли его скелет и увидят, что на каждой кости высечено всё то же имя.   Он хочет просто остаться здесь и захлебнуться этим дождем.   …   Он дотягивает до конца поездки с минимальными жертвами, если это вообще можно так назвать.   Решительно переезжает в другую комнату. За обеденным столом старательно избегает смотреть на Ноа. Учит себя сдерживать порыв и не сжигать этот мир дотла каждый раз, когда замечает его вечно опухшие глаза и ту неприкрытую печаль, которая появляется в них всякий раз, стоит Финну поднять взгляд. Но просить об этом — значит просить слишком многого.   Возможно, Финн снова проиграл, но он будет нести эту любовь в себе повсюду, даже если она его погубит. В конце концов, это было единственное, что у него осталось — и что по-настоящему принадлежало ему.   Ноа не поехал провожать его в аэропорт. Зато поехали его отец и Хлоя — и это стало последним гвоздем в крышку гроба.   Финн проплакал весь полет домой.   …   Работа заставила его вернуться в США всего через пару недель. К счастью, на противоположное побережье от места его личной трагедии.   За эти две недели он по горло сыт был всеми этими «иногда конец — это только начало» и «ничего не поделаешь», которыми его кормили все, кому он имел неосторожность открыться. Финн с нетерпением ждал встречи лишь с одним человеком — тем, кому он без раздумий доверил бы даже свою жизнь.   — Твою мать, чувак, — Джо Кири поставил стакан и уставился на него, как только Финн выпалил новости. — Серьёзно?   Изысканный бар в Лос-Анджелесе вдруг показался не самым удачным местом для такого разговора. Но кто вообще определяет «правильные» места? Веранда родительского дома, переписка, дождливый балкон?   Финну даже стало немного жаль Джо. Всего пару минут назад Джо подшучивал над их «парочкой», поздравляя с тем, что они наконец разобрались со своими запутанными отношениями, из-за которых Финн вынес ему весь мозг.   Они сидели в тишине, которую, казалось, можно было резать ножом. Финн до сих пор не знал, какую эмоцию изобразить. Какую-то печаль — безусловно, разочарование — возможно, но по большей части это была скорбь. Куда деть всю ту любовь, что в нем осталась?   — Ну, — продолжил Джо, тщательно подбирая слова, — а ты спросил его, в чем причина?   — Я же уже говорил, — Финн вертел в руках пустой стакан, — давление пиар-команды, репутационные риски и…   — И чушь собачья.   Финн уставился на него. Джо выглядел так, будто констатировал очевидное. Не дождавшись понимания, он шумно выдохнул.   — Слушай, — Джо наклонился ближе, и в его голосе не было издевки. — Неужели ты знаешь его настолько плохо, чтобы просто поверить в этот бред и уйти? Лично я уверен, что это совсем не так.   Эти слова не давали ему покоя буквально каждую ночь до самого декабря.   …   Декабрь — время читок сценария. Последний сезон, все на взводе, повсюду эта приторная ностальгия. Они с Ноа сидят рядом с Дафферами, обсуждают сцену поцелуя.   Ноа был само совершенство. Улыбался, когда нужно, не задерживал взгляд ни на секунду, никакого лишнего контакта. Финн ловил себя на мысли: а вдруг он прозевал время, когда еще можно было всё исправить? Не захлопнулось ли окно возможностей? Вдруг Ноа теперь есть к кому возвращаться домой?   Не то чтобы Финн стал бы раздумывать, стоит ли идти за этим мальчиком в самое пекло — он пошел бы, даже если бы его это погубило. Так что, возможно, рискнуть вечным, унизительным позором и спросить, почему тот решил всё разрушить, было куда лучшим вариантом ада.   Вечеринка перед началом съемок проходила в каком-то арендованном доме с бассейном, в котором никто не купался. Слишком холодно. Финн стоял у холодильника, глядя на миску с подтаявшим льдом, когда почувствовал чужой взгляд на затылке — тяжелый, почти осязаемый. Он обернулся. Ноа стоял в другом конце переполненной кухни и уже отводил глаза.   Верный признак долгого вечера.   Час спустя Финн выскользнул через боковую дверь в колкий ночной воздух — просто чтобы перевести дух. Спустя тридцать секунд дверь снова щелкнула.   Это был Ноа. В руках он сжимал две пустые бутылки. Допив остатки, он без единого слова отдал их Финну. Тот бросил их в бак. Звона разбитого стекла не последовало.   Они стояли в тишине. Шум из дома доносился приглушенно, глухой пульсацией. Или это Финн был пьян. Или и то, и другое.   — Жарковато внутри, да? — Финн знал, что это не так. Было чертовски холодно. Отопление в тот вечер работало из рук вон плохо.   — М-гм, — ответил Ноа, обхватив себя руками. Финн понял, что это скорее означало «я не знаю, что на это сказать», чем согласие, потому что он знал Ноа, а Ноа был слишком умен, чтобы вестись на этот блеф.   — Ты пялишься, — произнес Ноа после затянувшейся паузы, глядя куда-то в сторону.   — От тебя трудно отвести взгляд, — ответил Финн. Старая истина, сорвавшаяся с губ на автопилоте.   Щеки Ноа налились краской — Финн видел это даже в темноте. Ноа обернулся на звук:   — Нам нельзя оставаться одним. Пойдут слухи.   Ну да, конечно.   — С каких это пор тебя волнует чужое мнение? — вырвалось резче, чем хотелось бы. Наверное, и всё остальное прозвучит так же. Финн не мог соображать здраво.   Но всё летит к чертям, когда Ноа смотрит на него этим взглядом побитой собаки; когда он сглатывает, опускает глаза и наконец произносит:   — С тех пор, как это начало вредить тебе.   Эти слова осели камнем в животе Финна. В голове тут же зазвучал голос Джо: «Ты спросил его, в чем причина?»   Он постарался придать голосу бесстрастность:   — И что же это было на самом деле? — Он повернулся к Ноа всем телом; тень Финна, подсвеченная луной, поглотила его. — Ты просто хотел, чтобы всё было «без обязательств»? Вообще не хотел иметь со мной ничего общего?   У Ноа перехватило дыхание.   — Финн… — начал он, будто в этом одном имени уже заключалось всё объяснение. Может, и так, но Финну было этого мало. — Ты же знаешь, что это неправда.   — Да? Знаешь, когда ты встаешь на колени и сосёшь член так, будто без этого ты не сможешь дышать, а на следующий день заявляешь, что пиар-контракты — причина, по которой мы не можем быть вместе… Что ж, это чертовски похоже на то, что ты просто хотел воспользоваться парнем, но не хочешь иметь с ним ничего серьезного. Только я не позволю так с собой обращаться.   Ноа оцепенел. Голос его, когда он заговорил, был глухим и сорванным.   — Боже, Финн. Нет. — он покачал головой. В глазах заблестели слезы. — Нет, ты прекрасно знаешь: это никогда не было просто сексом.   — Да неужели? — Финн сорвался на хрип. Резкий профиль Ноа отчетливо вырисовывался в желтом свете фонаря, зажегшегося в сумерках. — Тогда объясни. Потому что со стороны всё выглядит так, будто я разбиваю тебе сердце каждым своим взглядом. И я никак не могу понять, что я делаю не так.   Ноа замолчал, будто слова хлестнули его по лицу. А потом издал влажный, нервный смешок. Вытер нос тыльной стороной ладони.   — Ты вечно всё усложняешь.   — Я знаю, — выдохнул Финн. — Так избавь меня от этого. Просто скажи правду.   Вся ярость будто разом покинула Ноа. Он уставился на свои ботинки. Когда он заговорил, его голос был таким тихим, что Финну пришлось наклониться, чтобы расслышать.   — Ты слишком хорош. Для меня, я имею в виду. Наконец он поднял взгляд — в полумраке его глаза казались стеклянными. — Ты не какой-то левый чувак с вечеринки. И не разовый перепих из Grindr, после которого чувствуешь себя ничтожеством. Ты — это… — в его голосе прозвучала нежность, улыбка проступила сквозь слезы. Финн почувствовал, как в груди всё перевернулось.   «Ты — мальчик, с которым я вырос».   — У нас должно было быть либо всё, либо ничего. И я выбрал «ничего», потому что… — Ноа судорожно вздохнул. — Потому что ты не заслуживаешь жизни вполсилы. Ты заслуживаешь того, кто может дать тебе всё. Открыто. Чью любовь ты сможешь принимать, не боясь последствий. А со мной так не получится. Тот факт, что ты стоишь здесь и чувствуешь вину за то, что разбил мне сердце, хотя это я всё разрушил… Разве это не доказательство? Я не могу любить тебя так, как ты того заслуживаешь.   Вот оно.   Тот самый надлом в фундаменте.   Финн двинулся вперед, не раздумывая. Он вплотную подошел к Ноа, взял его лицо в свои ладони и нежно провел по следам от слез. Ноа не отстранился. Он только весь задрожал, до боли зажмурив глаза.   — А теперь послушай меня, — сказал Финн резко, вырывая слова из самой груди. — Не тебе решать, чего я заслуживаю. Это мой выбор. И я его сделал. Давным-давно. Я заслуживаю тебя. Секреты, этот хаос — всё это. Целиком.   Он прижался лбом ко лбу Ноа:   — Ты не можешь сначала дать мне почувствовать, что такое твоя любовь, а потом лишить меня её. Ты не имеешь на это права.   Ноа уже не сдерживался, слезы катились градом.   — А если я всё испорчу? — прошептал он, совершенно сломленный. — Или если мы все разрушим, пока будем пытаться?   — Значит, разрушим, — отрезал Финн, и в его голосе не было сомнений. — А потом соберем заново. Вместе. А не так, что ты принимаешь решения за нас обоих со своей чертовой трибуны великомученика. Давай… — Он коснулся губами лба Ноа. — Нам пора домой.   У Ноа перехватило дыхание:   — Домой?   — Да. Домой.   Долгое время они просто стояли в колючем ночном воздухе, слушая дыхание друг друга. Затем Ноа поднял руки и вцепился в куртку Финна, сжимая ткань в кулаках. Он кивнул — коротко, с немым отчаянием.   — Ладно, — в пространство между ними. — Хорошо.   …   Самым прекрасным в их расставании было то, что оно не продлилось и сезона. И теперь, растворяясь в Ноа в тишине их комнаты, их дома, Финн надеялся: уж в этот-то раз они точно справятся.  

***

  И вот год спустя Финн тихо баюкал Ноа, бормоча ему в макушку ласковые, бессвязные слова. Он держал его в объятиях до тех пор, пока рыдания не сменились икотой, а та — влажным, прерывистым дыханием. Финн целовал его в висок, в щеку, в соленые от слез уголки глаз.   — Всё хорошо, я здесь. Я рядом.   Ноа наконец обмяк, прижавшись к нему всей своей тяжестью, опустошенный и тихий. Его дыхание постепенно успокаивалось, становясь ровным, хоть и оставалось по-прежнему надломленным.   И в этой тишине, прижимаясь к теплой спине Ноа и чувствуя запах соли и своего мыла, Финн вдруг поймал себя на остром, до головокружения, чувстве дежавю. Это уже было. Не какой-то конкретный жест, а само это священное ощущение защищенности. Миссия по спасению рушащегося мира, которую кто-то выполняет голыми руками.   Финн закрыл глаза, пытаясь поймать это воспоминание. Оно пришло к нему как физическое ощущение: пар и запах дешевой лавандовой соли для ванн.   И едва слышный всплеск воды.  

***

  Финну казалось, что он балансирует на самом краю пропасти.   Он пробыл на ногах весь день, застряв в бесконечном цикле дублей, паршивого кофе и замечаний режиссера, которые больше походили не на правки, а на личные оскорбления. Голова раскалывалась. Челюсти ломило от того, как сильно он их стискивал. Призраки всех прошлых неудач преследовали его по пятам, когда он вышел из павильона под мелкий сентябрьский дождь. Его вечная тревога была готова взметнуться до небес.   Ему необходим был покой. Темнота. И еще кое-что.   Он толкнул дверь в свою квартиру, и тишина встретила его на пороге. Но это была мягкая тишина. Обжитая.   Телевизор работал без звука, заливая синим светом диван, на котором растянулся Ноа. Тот не спал, но выглядел совершенно изнуренным: веки полуприкрыты, большой палец вяло скользит по экрану телефона. Какая-то игра. Глупая, разноцветная головоломка. Финн узнал характерное «плиньк-плиньк-блюп» из крошечных динамиков. На журнальном столике стояли остатки того, что выглядело как вполне искренняя попытка сообразить ужин: остывшие макароны с сыром и китайская еда на вынос.   Ноа не поднял глаз.   — Да к черту, — пробормотал он телефону. Голос был севшим, слабым, но он не казался по-настоящему злым.   Финн просто стоял, пальто в его руке касалось пола. Вид Ноа здесь, среди обломков неудачного дня, к которому он даже не имел отношения, отозвался в груди Финна опасным трепетом. Головную боль это не уняло. Это лишь заставило бездну казаться шире, потому что теперь ему было что терять.   — Плохой день? — спросил Ноа, наконец взглянув на него. Глаза были припухшими. Он казался совсем ребенком.   — Хуже некуда, — выдавил Финн.   Ноа кивнул, будто понимая всё без слов. Должно быть, так и было. Он уронил телефон себе на грудь.   — У меня тоже. Провалил тест. Профессор — козел. Макбук завис прямо посреди лекции. — Он говорил об этом совершенно буднично, словно зачитывал сводку погоды, от которой поскорее хотелось закрыть все окна.   Внутри у Финна кольнуло что-то скверное и жгучее. Ревность. Не к тесту или профессору, а к самому факту, что у Ноа была целая другая жизнь. Жизнь, полная людей, которые видят его настоящим — расстроенным, уставшим, живым. И Финна в этом мире не было. Он тут же возненавидел себя за эту мысль и мысленно отправил её в мусорную корзину.   — Иди сюда, — сказал Ноа, не двигаясь. Приглашение преодолеть разделявшее их расстояние.   Финн подчинился. Он опустился на диван; подушки издали тяжкий вздох. Ноа подвинулся, отбросил телефон и без лишних слов спрятал свои ледяные ноги под бедром Финна. А после — устроил голову у него на коленях.   Какое-то время они просто существовали в этом синем сиянии экрана. Финн запустил пальцы в волосы Ноа, распутывая завитки. Он всё еще чувствовал напряжение в собственных плечах — тугой узел всей той чертовщины, что навалилась за день. Финна топило в жалости к самому себе, хотелось просто исчезнуть, просочиться сквозь стены, но Ноа лежал неподвижно, заземляя его своим весом.   — Мы воняем, — наконец сказал Ноа, забавно сморщив нос. Но при этом еще плотнее прижался к рубашке Финна.   Финн выдавил смешок:   — Есть такое.   — Ванна?   — Да.   Ванная наполнилась паром, стало тепло и тесно. Они молчали. Финн опустился в воду первым, шумно выдохнув, когда тепло разлилось по уставшему телу. Ноа забрался следом, устроившись между ног Финна и прижавшись спиной к его груди. Весь мир сузился до запаха мыла, плеска воды и прикосновения кожи к коже.   Финн уткнулся подбородком в мокрое плечо Ноа. Запечатлел там поцелуй, затем еще один — в шею. Ноа отозвался низким, довольным звуком. Зеркало запотело, и казалось, что мир заканчивается прямо за дверью ванной. Два их полотенца, щетки в стакане, тюбик пасты, доживающий последние дни — обоим было слишком лень его заменить. Общий гель для душа — чтобы Финн мог забирать запах Ноа с собой, когда ему снова придется уезжать. И чертова угольная умывалка для лица.   Финн всей душой желал, чтобы мир и правда заканчивался здесь.   Он повернул голову, потянувшись к губам Ноа. Поцелуй был тягучим, ленивым и мокрым. Их зубы стукнулись — неуклюжий, совсем не сексуальный звук.   Ноа отстранился, удивленно выдохнув Финну в губы. А потом рассмеялся. Настоящим, звонким, искренним смехом, от которого задрожали его плечи, а по воде в ванне пошла мелкая рябь. Это был самый дурацкий и самый чудесный звук, который Финн когда-либо слышал.   И вот так просто — Финн больше не висел над бездной. Он просто… был в ванне. С мальчиком, который хохотал, когда они неловко бились зубами. С мальчиком, на чьих ключицах всё еще виднелись бледные отметины, оставленные самим Финном. Парень, который смывал с рук крошки сырных палочек и тянулся за шампунем, чтобы распутать колтуны в волосах Финна. Весь этот ужасный день стал просто грязной водой, уходящей в слив.   И когда Ноа запустил пальцы ему в волосы, озарение, посетившее Финна, было почти болезненным.   Он не просто не хотел, чтобы это заканчивалось. Он не знал, что от него останется «после», если это всё же случится. Если скелеты в его шкафу однажды всё-таки настигнут его.   С последним, глухим ударом где-то в самой глубине души он осознал: он уже безнадежно погублен для любой другой версии своей жизни. Вот оно. Самым сладким, самым важным откровением в жизни стали нелепые ужины, дурацкая игра в телефоне, общее молчание и смех в ванне.   Он крепче обхватил Ноа руками, уткнувшись лицом в мокрый изгиб его шеи, скрывая внезапную, ошеломляющую уверенность в собственной обреченности. Он забылся в копне каштановых кудрей, прижимаясь губами к его виску.   Он никогда не сможет его отпустить.  

***

  Как и всегда, он с радостью возвращается из своих грез в реальность с Ноа. А Ноа льнет к нему. Он всегда такой жадный до ласки. Вернее, только с Финном он такой.   Лишь в те моменты, когда их никто не видел, когда Ноа буквально каждой клеточкой своего тела пытался объяснить, чем его зацепила какая-то сцена в кино; когда рассказывал об учебе или просто слушал Финна с таким обожанием, что на глазах наворачивались слезы. Финн считал величайшим даром то, что эта преданность направлена именно на него. Он ощущал собственническую гордость, когда Ноа интересовался его делами или возился с ужином, ведь он знал: это было и всегда будет только для него.   Наблюдая за тем, как Ноа неуютно ворочается на незнакомых простынях (он привык переплетаться ногами на шерстяных простынях в Нью-Йорке или под мягким пледом в Ванкувере), Финн чувствовал: мысль о конце невыносима. Он видел его мельком лишь раз, и от увиденного ему захотелось пустить себе пулю в лоб. Бросить всё и бежать, потому что в его будущем не было ничего столь же ценного. Да, он дорожил своим искусством, но всё было лишь жалким подобием того метеорита, который он прижимал к себе прямо сейчас, — теплого и яркого, но сокрушительного, природного феномена, принадлежащего только его ночам.   Ноа словно читал его мысли. Он шмыгнул носом, хотя Финн знал, что слезы давно высохли, выпятил губу и издал это свое невнятное «хмф» — звук, от которого Финну захотелось выть и кричать, прижать Ноа к себе и сорвать с него кожу, чтобы добраться до самого сердца и убаюкать его в ладонях будто монстр. Или кто-то пострашнее.   Как любовник.   Эгоистичный, жадный любовник.   — Фи-и-инн, — протянул Ноа.   — Да, малыш? — прошептал Финн инстинктивно, он отозвался раньше, чем понял вопрос.   Господи. Если бы только они не были двумя разными телами. Если бы можно было слиться воедино, пока не станет невозможно понять, где кончается Финн и начинается Ноа. Всё, что у них было — это ангельское лицо Ноа и этот безбожный мир вокруг. Но Финн был так счастлив, что Ноа принадлежит ему. Он был так благодарен, что не смел жаловаться.   О том, насколько сильнее они могли бы любить.  

***

  — Порой мне кажется, что я люблю тебя сильнее, чем ты меня, — слезы бежали по щекам Ноа тихими водопадами. Палец Финна вздрогнул. — Но я люблю тебя. Люблю. И я согласен на любую малость, которую ты готов мне дать.   Скарсдейл.   Пьяный Ноа в своей постели.   — Тебе не стоит так переживать, — Ноа перебирал страницы сценария; в открытом поле лучи атлантского солнца превращали его ресницы в чистое золото. Сколько еще дублей им потребуется сделать? Финн надеялся: столько, чтобы этот легкий игривый толчок локтем навсегда впечатался ему в грудь. — Это же ты. У тебя всё получится. — По тому, как Ноа вскинул на него взгляд, стало ясно: Мэтт точно пялится. И Финн тоже.   На Ноа, окруженного сияющим ореолом солнца.  

***

  — Финн. Финн. Финн.   В самых сокровенных фантазиях Финна Ноа отвечал взаимностью не просто на его любовь (он всё еще боялся принимать её как должное), но и на его одержимость. На это мучительное чувство, которое порой казалось таким порочным; на ревность, от которой выворачивало желудок. И там, в долине его снов, Ноа — в своем безупречном, обожаемом облике держал лицо Финна, и все его внутренние надломы вдруг затягивались. К удивлению Финна, Ноа сиял всё сильнее, словно и он находил в Финне свое спасение. Словно они были созданы, чтобы отыскивать друг друга в любой вселенной.   А потом он проснулся. Но пальцы всё еще хранили вкус того мгновения.   Ноа в долине его грёз.   Ноа, захлебывающийся слезами в их постели. Ноа, в сотый раз машущий рукой в аэропорту. Ноа, касающийся его ноги под столом в разгар шумного ужина и ворующий глоток из его стакана. Ноа, сидящий как можно дальше от него, под прицелом камер и софитов, под пристальным вниманием толпы — и их взгляды, встретившиеся лишь на мгновение. Рука Ноа в его руке на очередной пиар-встрече. Разочарованный голос Ноа в трубке после очередного неудачного разговора с Дафферами. Ноа, умоляющий его сходить в душ. Ноа и он посреди будничных хлопот: стирка, счета, налоги. Ноа, придирчиво выбирающий продукты и суетящийся над покупками. Талия Ноа в его руках. Щиколотки Ноа, прижатые к его губам — Финн не смог удержаться от желания коснуться поцелуем каждой родинки. Глубокий, искренний румянец Ноа. Его макушка. Его кудри, подпрыгивающие в такт тому, как он нервно ерзает на стуле. Его неудобные ботинки. Рукав его пальто, вечно искавший тепла в кармане Финна. Ноа. Ноа. Ноа. Ноа.   — Финн, — рассмеялся он, и Финн почувствовал на своей ключице мягкий выдох. — Заткнись.   Ноа в свете кухонных огней.   Его щеки раскраснелись. Ночь неумолимо наступала им на пятки; он был голоден и измотан. И глубоко несчастен. Финну казалось, будто ему в грудь вонзают кинжалы.   Ноа, когда если всё закончится.   Он не мог этого представить. Он прокручивал этот сценарий в голове сотни раз, и каждый раз ему хотелось вонзить себе в грудь нож. Это было бы не так больно. Финн поцеловал Ноа в макушку, туда, где завитки волос касались мягкой кожи. И всякий раз Финн боролся с желанием разрыдаться.   Ноа поднял взгляд. Его зеленые глаза блеснули. Финн хотел умереть. Он ненавидел, когда Ноа так на него смотрел. Как будто им больше не за что бороться. Нечего спасать. Будто они потеряют всё под гнетом общественного мнения и индустриальных стандартов. Будто даже этот вихрь страсти, эта буря эмоций, которую они прятали от всех, была обречена на гибель, как и всё живое.   Неужели действительно обречена?   — Как думаешь, неужели мы обязаны сначала встречать «не тех» людей? — взгляд Ноа был неотрывно прикован к нему. Падал снег.   Да, так и есть. Финн знает, что обречена.   Ноа делает вид, будто сажает самолет прямо на грудь Финна. Они сплелись руками и ногами в первых лучах рассвета, а Ноа для пущего драматизма изображает звук мотора. В его глазах — чертики. Солнце.   Эта мысль тяжелым холодным камнем ложится в желудке. Но следом — вспышка. Глупая, безрассудная, такая жизненно необходимая искра.   Ни слова не говоря, Финн тянется к телефону на тумбочке. Он чувствует на себе любопытный взгляд Ноа, но не поворачивается. Его пальцы двигаются с уверенностью, которой нет в сердце, — он заходит в приложение авиакомпании. Три нажатия. Входящее письмо с подтверждением падает на почту.   Финн бросает телефон на постель и хватает пульт, включая телевизор — притворяясь, будто ничего не делал.   Ноа уже ворчит из-за какого-то нового альбома, переключившись с темы кино; знакомая, уютная тирада, которая не прекратится, пока его не заставишь замолчать (поцелуем).   — Просто включим для фона, — бормочет Финн, целуя Ноа в висок.   — Ты же даже не будешь смотреть его, — шепчет Ноа, и эта поддевка повисает в тусклом свете, — пока фильм не начнет заканчиваться.   Финн оглядывает номер. Их одежда, его чемодан и Поппи, спящая на диване.   Он переводит взгляд на Ноа. На мальчика с нимбом от свечения экрана; на любовь, которую он выучил наизусть по тридцати четырем родинкам; на тайну, которую они построили в темноте. Он видит край обрыва. Он видит падение. И он делает свой выбор.   Пульт больше не кажется мертвым грузом в руках. Финн поворачивается к экрану. Он старается, чтобы голос звучал буднично, хотя это самое сложное и правильное решение, которое он когда-либо принимал:   — Тогда мы просто включим его сначала.   …   Письмо пришло в 7:14 утра. Тема состояла из одного кричащего слова: СРОЧНО.   Дебора, даже не успевшая допить свой первый эспрессо, почувствовала, как желудок проваливается куда-то в пол её офиса в небоскребе. Она знала этот тон. Тон, за которым следовали расторгнутые контракты, разгромные пресс-релизы и тот самый изматывающий «кризис-менеджмент», придуманный для безрассудных звезд, забывших про правила.   Она открыла файл. Вот оно.   Мутный кадр, сделанный издалека сквозь пелену дождя на улице Нью-Йорка в болезненном свете январского рассвета. Но даже плохое качество не спасало. Финн, прячущийся в воротник пальто, его ладонь на затылке Ноа — жест настолько нежный и трепетный, что в нем читалось всё. Ноа, подавшийся навстречу, закинув голову и зажмурив глаза. Точка соприкосновения их губ — прямая и неопровержимая.   Это не был дружеский чмок. Это не было размытое, сомнительное «может быть».   Это был поцелуй.   Чертов поцелуй.   Заголовки уже неслись в её голове.   ИЗ ХОУКИНСА С ЛЮБОВЬЮ! Тайный роман звезд «Очень странных дел» раскрыт  Коллеги по сериалу Финн Вулфхард (23 года) и Ноа Шнапп (21 год) пойманы за страстным поцелуем во время поездки в Нью-Йорк. Фанаты ликуют: «Мы знали это еще много лет назад!»   ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА «ОЧЕНЬ СТРАННЫХ ДЕЛ»? Инсайдеры утверждают, что Финн Вулфхард и Ноа Шнапп были «больше чем друзьями» годами; слитые фото вызвали безумие вокруг пары «Фоа»  Источник, близкий к паре, сообщает нам, что их связь была «секретом Полишинеля» на съемочной площадке.   Прежде чем она успевает решить, разрыдаться ей или выброситься в окно, телефон на столе начинает неистово вибрировать: семь разных таблоидов, тот самый приставучий стажер, заявляющий, что он уже давно «раскусил их», и агент Финна, пребывающий в полном недоумении от такой выходки. Особенно после того, как актер всего пару месяцев назад проникновенно твердил: «Я хочу совершить каминг-аут на своих условиях, когда буду готов».   Дебора не взяла трубку. Она продолжала сверлить взглядом снимок.   В голове пульсировало — остро и странно. Это была не ярость, хотя та и кипела где-то глубоко внутри. И даже не страх, хотя следующие семьдесят два часа её жизни только что превратились в ад из бесконечных звонков.   Это было что-то близкое к… трепету. Страшному, неохотному трепету.   Они всё-таки сделали это. Несмотря на все предупреждения, тщательно выверенную дистанцию, разные отели и отрепетированные интервью о «братских узах» и «профессиональном уважении» — они просто… шагнули в пропасть. Посреди Манхэттена. Под дождем.   Она вспомнила непроницаемое лицо Финна в своем офисе, когда он покорно кивал её указаниям. Вспомнила тревожные, мимолетные взгляды Ноа во время их совместных выходов — он всегда искал Финна в толпе.   «Не смейте прокрадываться друг к другу в номера. Это вопрос безопасности.»   Влажный, почти истерический звук вырвался из её груди. Смех это был или всхлип — она и сама не знала. Дебора плотно прижала пальцы к глазам, но призрак этого снимка уже выжег отпечаток на её веках.   Они не прокрадывались. Они просто вышли через главный вход и поцеловались у всех на виду, на этом гребаном тротуаре.   Это была худшая пиар-катастрофа месяца. Логистический кошмар. Нарушение всех мыслимых профессиональных границ.   И на одну головокружительную, непрофессиональную секунду Дебора — женщина, чья жизнь строилась на бесконечных планах «Б» и контролируемых нарративах — забыла о тексте пресс-релиза.   В голове пульсировала лишь одна мысль, острая, как осколок стекла: «Они действительно любят друг друга. И слава богу».   Телефон снова неистово завибрировал. Реальный мир ворвался обратно, холодный и требовательный.   Дебора глубоко вздохнула, поспешно вытерла глаза и потянулась к трубке. Кризис начался.   Но снимок на экране — две фигуры, размытые дождем и непокорством, — никуда не делся. Это был секрет, который, как она теперь понимала, никогда и не был секретом. Просто правда, ждавшая своего часа, чтобы выйти на свет.   Где-то в городе, в теплой комнате высоко над всем этим хаосом, шел фильм, и две фигуры, переплетенные в объятиях, пытались впитать в себя каждое мгновение. Вибрирующие телефоны и беззвучные звонки где-то в стороне всё еще отвлекали. Но это было неважно — даже если они немного потерялись в этом мире, друг в друге.   Потому что, если фильм закончится — ну что ж, они знают, что его можно просто включить сначала.