Герой Эллады

Он очнулся от боли. Не от удара — от той боли, которая приходит позже, когда тело уже не может защищаться и лишь сообщает: ты ещё жив. Боль была повсюду. Она не имела центра. Казалось, его били не по телу, а по самой способности двигаться. Он лежал на боку, подтянув колени к груди. Первым пришёл запах — горячая пыль, прелая солома, кислый дым. Воздух был тяжёлый, будто долго не знал ветра. Он попытался вдохнуть глубже — грудь отозвалась резкой, почти режущей болью. Из горла вырвался глухой стон. — Живой, — сказал кто-то. Голос был старый. Не властный. Он открыл глаза. Поле. Широкое, выжженное солнцем. Земля светлая, почти белёсая, иссечённая кривыми бороздами. Люди — согнутые, одинаково одетые, медленно двигающиеся, будто часть этой земли. Они работали молча. Ни один не смотрел на него. Он попытался вспомнить, как оказался здесь. Последним всплыл крик — чужой, резкий, полный злобы. — Я сказал — туда! Спартиат указал копьём направление, и они пошли. Все. Послушно. Но земля оказалась мягче. Камни ушли в сторону. Борозды легли криво. Работа затянулась. Когда спартиат вернулся и увидел поле, его лицо изменилось. Сначала — недоумение. Потом — раздражение. Потом — ярость. — Кто это сделал? Никто не ответил. Он ударил старика — того, что шёл впереди. — Не их вина, — сказал старик. — Ты указал неверно. Солнце уже… Он не договорил. Удар был быстрый. Тяжёлый. И тогда он шагнул вперёд. — Он прав. Слова вырвались сами. Глупо. Неуместно. Мир словно сжался. Спартиат повернулся медленно, с интересом. Не с яростью — с любопытством. — Кто это? — Σκιά, — ответили сзади. Тень. Первый удар сбил дыхание. Потом был второй. Потом он уже не считал. Его били не в ярости. Его били, чтобы стереть. — Уберите его прочь, — сказал спартиат, когда устал. — Если выживет — будет примером. Если нет — тоже. Теперь он лежал под навесом из грубо связанных веток. Под ним — солома. На нём — разорванная шерстяная накидка, пропитанная кровью и пылью. К нему подошли. — Ты глупый, — сказал старик тихо. — Но не зря. Его унесли ночью — на двери, снятой с хижины. Каждый толчок отдавался внутри вспышкой боли. Место, куда его принесли, трудно было назвать храмом. Низкое строение из камня и глины. Пол — утоптанная земля. В углу — очаг. Над ним — закопчённые изображения богов без лиц. Его положили у стены. Женщина омыла его мутной холодной водой. Кто-то шептал слова — не просьбу, а привычку. Ему дали есть. Суп. Солёная вода, ячмень, коренья. Он глотал медленно, обжигая горло. Ночью его начало трясти. Жар накатывал волнами. В бреду мир ломался. Белый свет — слишком ровный. Лица без бород. Одежда странных форм. Огни без огня. — Это невозможно… — шептал он. — Слишком рано… — Он говорит не по-нашему, — сказала женщина. — Пусть бредит, — ответил старик. На рассвете он снова пришёл в себя. Солнце проникало в храм сквозь узкую щель. Он был жив. У стены сидел молодой илот. Его звали Дамон, а кличка была Пикрос — Горький. За взгляд. За память. Он не смотрел на тело. Потому что если посмотрит — не удержится. Ския лежал неподвижно. Лицо было опухшим, чужим. Грудь поднималась едва заметно. Он всегда держал себя, думал Дамон со злостью. Всегда. С того дня, как его привели в деревню — год или полтора назад — Ския не спорил. Работал молча. Терпел. Даже когда били. А сегодня — вмешался. Из-за старика. Из-за ошибки спартиата. Из-за правды, которую нельзя было говорить. — Он выживет? — тихо спросила девушка в углу. Её звали Мирто. Кличка — Левки, Белая. За молчание. — Если выживет, — ответил Дамон, — сломают потом. Тише. Дольше. Он ненавидел их не за удары — за расчёт. Ския зашевелился. Губы его дрогнули. Он бормотал странные слова — резкие, чужие. — Он не наш, — прошептала Мирто. — Я всегда это знал, — сказал Дамон. — Он другой. Он наклонился. — Ския, — тихо сказал он. — Не умирай. — Если уж становиться тенью — то такой, чтобы они её боялись. Снаружи уже кричали. День начинался. Дамон поднялся. Он не знал, выживет ли Ския. Но знал — прежним он уже не будет.