(Не)Скучный парень Шейн Холландер

– Итак, молодые люди, – строго произнес Илья сразу после того, как машина выехала  со школьной парковки на автомагистраль. До дома ехать около двадцати минут, но, если захотеть и специально попетлять, можно размазать дорогу на целых полчаса. Самое то для выволочки. – Я ожидаю объяснений. Принимаются любые: внятные, в слезах, соплях, наполовину выдуманные, но я хочу услышать причину такого поведения.  Розанов посмотрел в зеркало заднего вида. На заднем сидении, привалившись друг к другу, словно два склеенных пельменя, расположились два мальчика в школьной форме – бежевой испачканной соком травы и земли рубашке и темно-синем костюме со шмотками весенней грязи. Розанов предполагал подобное, поэтому приехал на семейной машине, сидения которой было не жалко запачкать.  Несмотря на то, что Илья очевидно был недоволен мальчиками, потому как они ослушались его, он не мог не почувствовать гордость за своих сыновей – они были не разлей вода, всегда прикрывали друг друга, если косячили, то вместе, и никогда-никогда не ябедничали друг на друга. Они могли скрыть что-то от родителей, более того – Илья уверен, что именно так эти два щеночка и делали, но не друг от друга. Это хорошее воспитание. Хорошая братская связь, которой Розанов гордится. Он бесконечно тронут тем, что его дети смогли получить то, что никогда не получал он – силу братской любви.  Но это не отменяло того факта, что он злился на этих двенадцатилеток. – Они заслужили. И ты это знаешь, папа, – после долгой паузы изрек Евгений. Его поза была оборонительной – ручки сложены на груди, плечи напряжены, губы поджаты, а взгляд такой, какой Илья видел сотни тысяч раз, становясь на вбрасывание.  Взгляд Розанову был знаком. Но вот глаза… такими глазами не обладает ни один человек в мире, только их с Шейном сын – разрез лисий, изящно изогнутые веки, каре-зеленая радужка, длинные ресницы.  – Я не про это спросил. Но спасибо, что проинформировал, – на эти слова Евгений громко цокнул и почти закатил глаза, благо, сидевший рядом братец оказался более вежливым парнем, поэтому пихнул Ева локтем и недовольно зыркнул, мол, не время показывать характер, братан. Илье потребовалось приложить усилие, чтобы не улыбнуться с немого диалога. Сейчас нужно быть строгим. Эти дети и без того слишком избалованные. И теперь Розанов пожинает плоды их с Шейном воспитания. Да, оно было абсолютно верным в части привития сыновьям любви друг к другу, но, похоже, дало течь в другом месте, иначе почему сейчас, пока все остальные двенадцатилетки, вероятно, решают задачки по математике, Илья везет своих домой после того, как директор отстранил их за неподобающее поведение? – Мы уже рассказывали, папа. Тим и Адам – идиоты и у них слишком длинный язык. Нельзя говорить такие вещи, которые они говорили, – спокойно ответил Макс.  Его губы в форме бантика, прямо как у Шейна, сейчас были расквашены так сильно, что наверняка он говорил с трудом. Но лицо, усыпанное веснушками и родинками, ни разу не скривилось от боли. В раскосых карих глазах не было ничего кроме уверенности в собственной правоте. И это… было очень по-розановски. В подростковом и юном возрасте Илья думал, что он прав всегда и во всем. Со стечением времени, со взрослением он все чаще задумывался, прежде чем что-то сделать, о последствиях, о других вариантах. Илье сорок два, и он до сих пор не определился, делало ли это его сильнее или слабее по сравнению со старой и одновременно более молодой версией себя.  – Намекаешь на то, что я должен вас поблагодарить за то, что вы всего лишь набили им лица, а не решили укоротить длинные языки? – Розанов не кричал, говорил спокойно. И это было не поддельное спокойствие, от которого становилось еще страшнее, а искреннее спокойствие с нотками раздражения и недовольства. Но Илья никогда не срывался на своих детей. Порой он чувствовал, что вот-вот накричит, скажет что-нибудь грубое и устрашающее, однако тогда перед его глазами появлялись их крохотные младенческие тела, завернутые в цветные пеленки, их красные от плача лица, их беззубые первые улыбки, первые шаги, слова и… от злости не оставалось и следа. Илья сразу становился мягким. Он думал о своем отце, о своей семье и ужасался тому, к чему был так близок – к тому, чтобы все повторить, сделать то же самое с его собственными сыновьями, его кровью и плотью. От этого бросало в холодный пот. Обычно, Шейн чутко реагировал, подхватывая супруга в такие моменты и продолжая воспитательную беседу за него.  Илья бросил взгляд на заднее сидение. При упоминании драки Евгений инстинктивно приложил руку к ребрам. Его левая бровь была рассечена, а на чистой, обычно румяной щечке скоро растечется синяк.  – Нет. Это уже уголовно наказуемое деяние, – продолжил беспристрастным тоном Макс.  – Радует, что это пока вас останавливает, – фыркнул Розанов, включая поворотник.  – Пап, – протянул Евгений, подавшись вперед, в результате его темные вьющиеся волосы, которые бы уже давным давно следовало подстричь, почти касались плеча Ильи. – Ничего ведь страшного не произошло! Мы просто подрались с плохими парнями. Разве это не то, что делают настоящие мужчины? Ты сам дрался очень много раз, и вовсе не по такой… уважительной причине как мы, – едва ли не улыбаясь, продолжил Ев. Его позитив казался неуемным, и иногда Илья задумывался, в кого этот ребенок таким вышел – ни он, ни Шейн не отличались подобного рода взглядами на жизнь. Холландер и вовсе был склонен к тревожности. Илья еще в детстве привык к тому, что все, как правило, идет по пизде, и, хотя уже долгие годы он очевидно чувствовал себя намного более комфортно в жизни, привычка воображать самые худшие варианты осталась.  – Ты не помогаешь, чувак, – закатил глаза Макс.  – О, да что ты! И по какой причине я дрался? – они остановились на светофоре, поэтому Розанов развернулся к своим детям, глядя попеременно то на одного, то на другого.  – Из-за игры, из-за шайбы. И все это ерунда за пределами льда. А у нас не ерунда. Если не объяснить этим парням, что они два долба… – Илья выгнул бровь, из-за чего Евгений тут же прикусил язык, получив болючий тычок от брата. – Совершенно не воспитанных человека, – исправился мальчик. – Они продолжат нести свой мусор в мир. Понимаешь?  Илья понимал. Конечно, он знал про благородные мотивы своих детей. Но это мало что меняло для него.  – То есть вы выполняли чужую работу? Занимались воспитательной деятельностью? Как волки, очищали мир от падали? Санитары своего рода? – по мере перечисления, Евгений морщился все сильнее. Сначала из-за слов отца, потом от боли из-за потревоженных свежих ранок на лице.  В итоге все вернулись к своим положениям – Илья за руль, когда загорелся зеленый, Ев откинулся назад, привалившись к плечу брата, оставив попытки переубедить папу.  – И что теперь будет? Заберешь телефоны? Запретишь гулять? Будешь кормить нас брокколи? – скучающим тоном спросил Макс. Его взгляд был обращен к видам за окном.  – Пожалуй, все это, да.  Евгений захныкал, бубня что-то про издевательства над детьми, неоправданную жестокость и жизнь в монастыре. Макс остался молчаливым.  – Все-таки я не до конца понимаю твою реакцию, – нарушил тишину Макс, спустя шесть минут. – Ты же согласен с тем, что Адам и Тим не вызывают сочувствия?  – Вы забыли, как выглядели их лица? Все в крови? И это по-вашему не вызывает сочувствия?  – Но, папа! Они сказали, что наши родители, что ты и Шейн… я не хочу это говорить! Они говорили много плохого про вас и про нас! Что мы дети из пробирки! Что мы гуманоиды! Что Макс – урод! Неужели мы должны были просто стоять и слушать? Позволять другим думать, будто с нами так можно обращаться?! – с явным отчаянием вопрошал Ев. Его голос повысился, он размахивал руками и смотрел на отца так, словно он только что сорвал с тонкой детской шеи крестик и выкинул его в мусорное ведро. Евгений любил свой крестик, частенько сжимал его в руке, разговаривал с ним шепотом. Илья никогда не настаивал на том, чтобы крестить сыновей, так как считал, что дети должны сделать выбор сами. Однажды они спросили его, что значит эта цепочка на его груди, он рассказал, а потом Евгений захотел такую же. Шейн очень мягко и терпеливо объяснял, что нательный крестик это не украшение и не амулет, это некое физическое выражение духовной связи с Ним. «Я хочу, чтобы у меня была такая связь. Или мне нельзя, потому что я маленький?», – сказал тогда сын. Отказывать в таком казалось чем-то странным и несправедливым, поэтому Илья нашел небольшой православный храм в спальном районе Оттавы.  Розанов посмотрел на сыновей снова. Евгений по-прежнему глядел на него с отчаянием в светлых глазах, его рука сжимала крестик через рубашку, волосы были в беспорядке. Этот мальчик читал детскую Библию, раз в два воскресенья просил отца отвезти его в тот самый храм, и, хотя отличался горячим сердцем, в котором каждое мгновение бурлили эмоции, был прилежным, милым мальчиком, способным расплакаться от того, что ему показалось, будто у собаки, сидевшей в соседней машине, были грустные глаза. И этот мальчик сегодня ввязался в драку с парнями старше на два года. Этот мальчик бил чужие лица, попадал кулаками по ребрам и животу, чтобы защитить честь своей семьи: отцов, которых дразнили педиками, и брата, над которым издевались за врожденное косоглазие. Илья с болью подумал о Максе. Коррекционные очки не помогали, операция была невозможна из-за прогнозируемых осложнений. И, к сожалению, к его величайшему сожалению, это давало повод для буллинга. И Розанов ничего не мог с этим сделать. Он не мог прийти и побить каждого, кто обижал и смеялся над его сыном, не мог впихнуть глупым, жестоким детям в мозг, что чужие особенности это не причина для насмешек и обзывательств, что ничего в этом мире не может быть для этого причиной. Все, что было во власти Ильи, это пытаться уговорами отгородить своих сыновей от открытых конфликтов, от драк, в которых они могли случайно навредить кому-то другому или получить серьезные травмы сами.  – Шейн понимает, каково нам было. А ты даже не стараешься, – Макс повернул голову и посмотрел на отца.  Они не называли Шейна папой, привыкнув к его имени, потому что Илья в свое время не мог перестать называть Холландера по имени при детях.  «Шейн! Он улыбнулся мне!»  «Шейн! Ев только что описал меня! Мое лицо в детской моче!»  «Шейн, я прочитал, что учение двум языкам развивает нейронные связи! Наши дети никогда не заболеют деменцией, я заставлю их выучить русский язык! А ты можешь мурлыкать им на французском!»  «Шейн! Они забросали меня песком, потому что подумали, что я собираюсь увести их домой, а я хотел предложить купить мороженое».  «Шейн! Твои дети такие невыносимые чистюли! Пока мы плутали по торговому центру в поисках туалета, чтобы Их Величества могли помыть руки, фудкорт заняла экскурсия китайцев и мы остались голодными, зато с чистыми руками!»  У Ильи заболело сердце и увлажнились глаза. Макс был намного спокойнее и флегматичнее брата, а оттого некоторые его слова резали сильно глубже, так как казались обдуманными и взвешенными, а не сказанными в порыве как у Ева.  Его сын говорил о том, что Илья не понимает их проблем, не старается понять! Он говорил это так легко и спокойно, будто уже давно принял этот факт, проанализировал и лишь ждал удобного случая, чтобы вывалить его отцу.  Евгений не стал отрицать. Он только прижался к брату сильнее и положил голову ему на плечо.  – Я… – в горле застрял огромный ком огорчения и тоски по всему тому хорошему, что было между ним и сыновьями, по всем тем моментам, когда Илья позволял себе думать, будто он хороший отец, будто он неплохо справляется, будто дети его любят, будто он… он не такой как его собственный отец. Сейчас это казалось обманом, который он предпочел реальности, где дети думали, что он их не понимает. Не старается понять! Что он не на их стороне! Илья ходил к психологу. Сначала из-за их отношений с Шейном много лет назад. Потом, когда дети стали подрастать уже ради них. И он знал, что одна-единственная ссора не перечеркивает годы счастливой семейной жизни, но прямо сейчас Розанову казалось, что именно так и происходит. Он слишком дорожил своей семьей. Он слишком старался ради каждого своего ребенка, ради своего мужа. Поэтому эти слова так сильно ударили. – Я понимаю, что вы действовали не из-за того, что хотели побить их. Я знаю, что они говорили. Но я… – загорелся красный. На этот раз Илья не стал поворачиваться к детям, а только сжал сильнее руль и уставился вперед. – Я не хочу, чтобы вы думали, что драка – это единственный путь постоять за себя. Я не хочу, чтобы вы прибегали к насилию, не хочу, чтобы вы случайно нанесли кому-то травму, сломали жизнь, не хочу, чтобы вы сами подвергались риску быть травмированными. Я люблю вас. И я хочу вас уберечь.  Макс снова обратил свой взгляд к отцу. Его глаза были сведены к носу, поэтому каждый раз, когда ему нужно было посмотреть на кого-то, приходилось поворачивать голову. Илья знал, что сын смотрит на него, хотя для других людей это и не было очевидно. Илья знал этого мальчика. Он любил и его, и его брата.  – Мы знаем, что драка это плохо. Но у нас не было выбора. Прочитай лекции – хорошо, мы примем это, потому что это твоя отцовская работа. Но не говори с нами так, будто мы реально сделали что-то ужасное. И будто… – мальчик опустил голову и начал теребить измазанные землей школьные брюки. – Будто ты разочарован в нас. Шейн никогда так не звучит, даже если всерьез злится. А ты иногда… иногда кажется, что это происходит.  Илья почувствовал, как все его внутренности связались в один узел. Он не мог поверить, что его собственный ребенок говорил ему такое. Что он, Розанов, допустил это – чтобы его дети, самые лучшие, самые любимые дети, в которых он был готов раствориться от такой огромной любви, думали, что он разочарован в них! Господи! Илья старался сделать все, чтобы его сыновья никогда-никогда-никогда не испытывали того, через что однажды прошел он сам со своим отцом, который никогда не был доволен Ильей. Ни одна победа его не радовала. Всегда было мало. Всегда было неправильно. Илья до сих пор разгребал последствия такого воспитания, и неужели он не смог уберечь своих детей от этого ощущения?  Блять!  Ему нужен был Шейн. Прямо здесь и сейчас! Почему Холландер не мог материализоваться в машине сию минуту? Занять свое привычное место на переднем сидении, справа от Ильи, чтобы задавать детям миллион дурацких родительских вопросов, от которых мальчикам хотелось убежать, как и всем подросткам. Шейн всегда знал, что и как сказать детям. Почему его нет рядом тогда, когда он нужен?! Это его дети тоже, черт возьми!  Илья сделал вдох-выдох несколько раз. Потом включил поворотник, завернул руль. До дома оставалось немного.  Они доехали в тишине, припарковались на подъездной дорожке, из-за чего Шейн будет ворчать, когда вернется с работы домой и не сможет подъехать к гаражу. Мальчики выпрыгнули из машины и прошли в дом, таща за собой рюкзаки, которые обязательно бросят у входа, из-за чего Шейн снова будет ворчать.  Илья пропустил сыновей вперед, зашел за ними, потратил какое-то время на то, чтобы почесать за ухом и по пузику Аню, их огромную собаку, затем направился в гостиную, кинув сыновьям, уже поднимающимся по лестнице, уставшее:  – Давайте поговорим.  Никаких возражений. Только смирение, опущенные головы и понурые плечи. Евгений залез на диван и откинулся на большие мягкие подушки, которые были куплены только после пяти тысяч аргументов, придуманных Розановым, и только все пять тысяч в совокупности смогли уравновесить один-единственный довод Шейна – «это пылесборники, Илья. А вдруг у детей откроется астма?»  Макс сел в кресле по-турецки. Обычно, в этом кресле лежала Миша, их кошка, но сейчас ее не оказалось на первом этаже вовсе. Видимо, она опять открыла дверь в хозяйскую спальню и спала на подушке Шейна, хотя тот предпринимал всевозможное, чтобы этого избежать. «Я люблю Мишу, но не собираюсь ложиться лицом в кучу кошачьей шерсти!», – так говорил Холландер, объясняя Илье, почему он не может просто прикрыть дверь в их спальню, не запирая на ключ. Дело в том, что, если не запереть на ключ, Миша умудрится открыть дверь, как бы плотно она не была закрыта. Илья подозревает, что тут замешаны не только кошачьи лапы, но и мальчишеские руки. Только чьи именно, пока не выяснил. Сегодня утром Розанов забыл закрыть дверь, потому что опаздывал на тренировку – будильник не прозвонил, он проснулся только от звона телефона Шейна, который вставал на час позже.  – Почему вы думаете, что я разочарован в вас? Я говорю что-то обидное? Или делаю?  – Ты сказал мне, что я слишком близко к сердцу воспринимаю обзывательства. Сказал, что я должен перестать обращать на это внимание. Ты сказал, что я должен быть сильным, – спокойно начал Макс, словно ждал этого вопроса. Илья почти съежился под его взглядом. Было в нем что-то больное. – А если я не хочу переставать обращать на это внимание? Если мне обидно, папа? Если я… если я не сильный? Тогда что? Тогда я тебя разочарую? Тогда я не твой сын? Ты… ты ведь и так в этом сомневаешься, да? В том, что мы твои дети! Мы больше похожи на Шейна, мы не… мы не такие крутые, какими должны быть дети легендарного Ильи Розанова? Мы не занимаемся хоккеем. Я урод, Ев пропадает в театральном кружке. Это не то, чего ты хотел от своих детей? – Макс со злостью стер покатившиеся по лицу слезы, потом такими же дерганными движениями снял школьный пиджак и скинул его на пол. Аня, что до этого терлась о ноги Ильи, своего полноправного хозяина, как она считала, подошла к брошенной одежде и уткнулась в нее носом, снюхивая запахи травы, грязи, пота и школьной столовой.  Илья наблюдал за собакой отрешенно. Он был не здесь. Его точно-точно не было в комнате, где его сын, его маленький Макси говорил такие вещи. Илья не мог себя вести так, чтобы однажды оказаться в этой комнате и услышать такое! Он делал все, что от него зависело, чтобы этого не произошло! Он старался, правда! Он не хотел, никогда, блять, в своей жизни не хотел, чтобы его дети чувствовали себя непонятыми, непринятыми и ненужными! Он не хотел сделать с ними то же самое, что сделал его отец с ним.  – Мы слышали, как ты сказал Шейну, что не можешь поверить, что мы твои дети. После того, как мы вернулись из гостей бабушки с дедушкой, – тихо сказал Евгений.  Илья повернул голову в его сторону. Мысли сами по себе пытались воспроизвести тот вечер, о котором говорил сын.  Это было около месяца назад. В школе объявили карантин после того, как несколько учеников отравились чем-то в столовой. Шейн предложил отправить детей к своим родителям на пару дней, чтобы они с Ильей могли побыть наедине. С двумя детьми, даже с такими замечательными мальчиками, не хватало времени, проведенного только друг с другом. Порой это ощущалось настолько катастрофически, что они даже позволяли себе сделать вид, будто заняты на работе допоздна, хотя на самом деле проводили несколько часов в старой квартире Шейна, в которой он жил, когда они только познакомились пятнадцать лет назад. Шейн не стал ее продавать, потому как она была подарком от Джейн, сдавать тоже не захотел, поэтому иногда они пользовались возможностью остаться без детей. Первые разы Холландер переживал, потому что «хорошие родители так не поступают», но чем старше становились дети, тем меньше они нуждались в присутствии отцов дома. А потому уговорить Шейна становилось намного проще.  В воскресенье, через два дня после маленького спонтанного уикенда, устроенного благодаря некудышной поварихе, занесшей палочку в детскую еду, они приехали забирать сыновей и остались на ужин. Евгений и Макс немного сходили с ума, что происходило всякий раз, как они оставались в доме Холландеров. Ни Илья, ни тем более Шейн никогда не запрещали детям беситься, для этого у них был целый задний двор, но, видимо, взгляд отца (любого) сковывал любые детские порывы в шалость, а вот у бабушки с дедушкой можно было оторваться.  Когда они наконец вернулись домой всей семьей, мальчишки, все еще находясь под влиянием сахарного взрыва из-за тонны съеденного мороженого, наперегонки побежали по лестнице, проигнорировав беспокойное «не расшибитесь!» от Шейна.  – Хочешь, я наберу тебе ванну? – спросил Холландер, когда Илья беспомощно рухнул на диван. Аня еле-еле приволокла свое тело к лежанке и, подобно ее хозяину, плюхнулась в нее, даже не став нарезать круги в попытке улечься поудобнее – дети выжали все соки и из нее.  Миша смотрела на них так, словно они все идиоты. То ли дело она, лежала весь день в кресле и наслаждалась выходным днем.  Илья согласно замычал, стоило Шейну подойти со стороны спинки дивана и начать надавливать пальцами на напряженные мышцы. Господи, он был готов растечься от удовольствия, когда кулаком Холландер продолжил разминать трапецевидную мышцу Ильи, а другую руку он запустил в кудри.  – Давай, поднимайся наверх. Я сделаю воду погорячее, – чмокнув в макушку, сказал он и убрал руки. Илье захотелось захныкать.  – Побудешь со мной? – схватив чужую ладонь с уже затертым обручальным кольцом, спросил Розанов. Шейн задумался. Даже несмотря на то, что в их ванную комнату можно было попасть исключительно через спальню, которая закрывалась и на ключ, и на щеколду с внутренней стороны (Холландер был параноиком), Шейн всегда думал дважды, а то и трижды прежде, чем согласиться на что-то подобное. Однажды он начитался комментариев уже взрослых людей и подростков о том, как они были травмированы в детстве, когда услышали или увидели, как их родители занимались сексом, и, похоже, это травмировало Шейна едва ли не так же сильно, как и самих детей, переживших подобное. Поэтому в этом отношении он был параноиком чуть больше, чем во всех остальных.  – Хорошо. Но сначала я отправлю мальчишек чистить зубы.  – Конечно, – значит, у Ильи было минут двадцать, пока его дети повоюют с отцом за то, чтобы не идти чистить зубы и пока наберется ванна.  Он прикрыл глаза и немного задремал, проснувшись от шума, который издавали двое двенадцатилеток, имитирующих бой магов по пути из собственной ванной комнаты, где наверняка чистили зубы ровно две минуты под чутким присмотром Шейна. А потом он заставил их использовать зубную нить. И ополаскиватель для полости рта. И потом спросил, скрипят ли их зубы. Шейн любил мучить их детей рутиной по уходу за зубами.  Скрипнула дверь в детскую. Ее уже давно надо было смазать, но руки никак не доходили. Послышалась возня, слегка приглушенная мальчишеская болтовня. Наконец, все стихло. Мальчики легли в кровати, собираясь еще какое-то время переговариваться друг с другом, все тише и тише с каждой минутой, пока кто-то из них не заснет первым.  Илья поднялся с дивана и тихонько прошел в их с Шейном спальню, закрывая дверь на ключ. Из ванной доносились звуки льющейся воды. Когда Розанов зашел туда, почувствовал жар из-за кипятка. Зеркало запотело. Над ванной стояли клубы пара. Шейн сидел на бортике, засунув руку в воду и глядя в пустоту.  – О чем задумался? – выдергивая мужа из забытья, спросил Илья.  Шейн вздрогнул и потянулся к вензелям, чтобы выключить воду.  – Просто устал. Завтра много рекламщиков. Терпеть их не могу.  Илья усмехнулся и подошел ближе, чтобы взять лицо Холландера в руки и наклониться для глубокого поцелуя.  После того, как они поняли, что хотят детей, пришлось думать о том, как реорганизовать жизнь – они не могли себе позволить путешествовать за «Кентаврами» вместе, кто-то должен был сесть дома и быть рядом с детьми постоянно. Конечно же, это был Шейн. Илье было всего двадцать девять, когда они заключили договор с суррогатной матерью, и тридцать, когда на свет появилось два прекрасных мальчика. Его карьера была в расцвете. Кентавры шли за вторым Кубком! И впереди было еще много-много сезонов. Шейн сказал, что ему намного проще отказаться от работы, хотя это и не было чистой правдой. Когда-то он радовался, что жизнь не ставила его перед выбором, хоккей или здоровье, хоккей или семья, и вот он оказался именно перед таким выбором. Да, теперь его хоккей не был про коньки и клюшки, он был про ощущение холода вблизи льда и затвор фотоаппарата, но это был хоккей. И Шейну снова пришлось его оставить, только на этот раз по доброй воле, делая выбор в пользу чего-то большего. Намного большего.  Сейчас у Шейна была собственная фотостудия, пользующаяся успехом. Он и пара других штатных фотографов брали рекламные заказы, съемки для модельного портфолио, выездные, тематические истории. В общем, брались за все, что текло в руки, и неплохо зарекомендовали себя. Илья был бесконечно рад, что Шейн смог обрести свое дело вновь.  – Тогда тебе нужно хорошенько расслабиться перед трудным днем, – произнес Розанов и потянул мужа наверх, заставляя встать. Он снял чужую рубашку, бросил ее поверх корзины с грязным бельем, туда же полетела футболка с пятном от соуса, которым был заправлен фирменный салат Юны.  Они погрузились в ванную так, что голова Шейна лежала на груди Ильи. Их пальцы переплелись.  – Мама сказала, что врачи порекомендовали отцу начать заниматься скандинавской ходьбой. Полезно для сердца, – у Дэвида в последние годы были проблемы с сердечной мышцей. В ноябре он даже был госпитализирован, чем очень напугал всю семью. Илья хорошо помнил, каким потерянным был Шейн в те холодные и мрачные недели, поэтому инстинктивно сжал чужие пальцы сильнее, а другую руку положил поперек груди Холландера. Как раз туда, где находилось его собственное сердце.  Родители Ильи умерли давно, поэтому ему некому было напоминать о быстротечности жизни. Но Юна и Дэвид были рядом, и Илья замечал, как они старели, как прожитые дни забирали их здоровье, и это было печально осознавать, потому что он любил их, они были настоящей семьей, но еще… наблюдение за их сединой, выслушивание ворчаний по поводу проблем со здоровьем заставляли Илью думать о Шейне, о том, что с ним тоже может что-то случиться, он может заболеть и… в общем, это пугало Илью до чертиков.  Ему не было страшно стареть. Ему было страшно наблюдать за тем, как это происходило с его любимыми людьми.  – В следующий раз заедем в магазин за лыжными палками. Купим две пары, чтобы Юна составляла Дэвиду компанию, – целуя в висок, ответил Розанов. Его рука скользнула вниз по груди Шейна, остановившись на впалом животе. В последнее время Шейн редко ходил в зал, редко делал домашние тренировки, забываясь в суете будней. Еще Илья прочитал про азиатский тип старения и теперь знал, что японские мужчины в большинстве своем буквально усыхали на глазах, становясь меньше и меньше с каждым годом. И он замечал это в Шейне – Холландер за последние несколько лет сильно похудел, его плечи как будто стали уже, лицо – острее, одежда висела, и даже ремень он теперь затягивал потуже. Илья заметил, как увеличилась длина язычка.  Они лежали какое-то время, наслаждаясь температурой воды, тем, как расслаблялись мышцы, как тихо стучали их сердца, как хорошо им было в полной тишине в их собственном доме.  Потом Шейн отстранился, взялся за мочалку, вылил гель для душа и повернулся к Илье, чтобы распределить пену по чужой груди, плечам, рукам. Розанов не отводил взгляда от лица мужа.  – Ты пялишься, – тихо произнес Шейн. Его губ коснулась легкая улыбка.  – Я любуюсь, – поправил его Илья и наклонился, чтобы поцеловать веснушчатую скулу, потом кончик носа и наконец губы, когда Холландер перестал делать вид, будто его до невозможности заботит родинки на плечах Розанова.  – Не налюбовался за столько лет? – захихикал Шейн, когда Илья куснул его за линию челюсти, а потом прошелся поцелуями-бабочками по шее, вызывая ощущение щекотки по всему телу. – Никогда не налюбуюсь, – прошептал в губы Розанов.  Шейн легко поддался, открывая рот.  Из ванны они вылезли, когда вода совсем-совсем остыла и тело начало покрываться мурашками. Илья завернул мужа в огромное бумажное полотенце, растирая его волосы и плечи.  – Ты сейчас вылитый Макс и Ев, когда мы их купали в детстве. Такой же взъерошенный, недовольный… – забыв слово на английском, Илья произнес его на русском, зная, что Шейн поймет. Его семья неплохо знала русский. Мальчики говорили свободно, с акцентом, конечно, но предложения строили легко. Шейну было чуть сложнее, но и он демонстрировал успехи на протяжении всех этих лет. – Воробушек.  Холландер задумался, из-за чего его лицо приобрело еще более забавный вид.  – Воробьей? – наконец, спросил он по-русски.  Розанов кивнул.  – Птенчик, – снова на русском. Шейн захныкал.  – Илья, слишком поздно для расширения словарного запаса. Лучше принеси мне пижаму, она в комоде.  Илья обернул полотенце вокруг бедер и вышел в спальню. Уточнять, где именно лежала пижама Шейна, смысла не было, так как пространство в их спальне подверглось строгой организации и структуризации, все всегда лежало на своих местах, потому что дети в эту комнату почти не заходили. Наверное, белая мечта Холландера, чтобы так было везде, в каждом уголке их дома, но там, где живут два мальчишки-сорванца, это невозможно.  На комоде стояли фотографии в рамках. Одна с их свадьбы – на ней Розанов смотрит в объектив камеры, широко улыбаясь, а Шейн – на него самым влюбленным взглядом, какой только можно найти на всей планете. Илье здесь только-только исполнилось двадцать девять лет, Шейну незадолго до того – двадцать семь. Они были вместе два года, полтора из них жили в одном доме. На одно колено посреди гостиной, заставленной свечами – серьезно, свечи покрывали всевозможные поверхности в доме, как потом оказалось, не только на первом этаже, но и в спальне – встал неожиданно Холландер. Не то что бы его позиция в постели предопределяла положение принимающего и в отношениях в целом, конечно, нет. Просто Илья никогда не думал, что Шейн может быть настолько инициативным. Шейн не любил перемены. Они всегда давались ему тяжело, поэтому Розанов не мог ожидать, что однажды, прийдя домой после бани с «Кентаврами», увидит все это: свечи, взволнованное лицо Холландера, его колено, касающееся пола, его руки, держащие черную бархатную коробочку с парой обручальных колец. Илье потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, а что вообще происходит, блять?! Конечно, они говорили о будущем, и не только на сеансах у Галины, но и друг с другом, когда хотелось помечтать о чем-то сказочном, вроде нового дома, двух детей и большого-большого светлого счастья. Однако Илье казалось, что это все именно мечты, потому что это все так далеко, где-то за горизонтом. Потому что вряд ли Шейн всерьез собирался заключать брак с Розановым, да? Зачем бы Шейну это было нужно? Он переживал за гражданство Ильи? Хотел так ему помочь? Да, дело в этом.  Илья из настоящего усмехнулся, вспоминая собственные мысли в тот момент, когда Холландер стоял перед ним на одном колене и переживал самые ужасные секунды своей жизни. Он-то решил, что поторопился. Что Илья не хочет. Что все плохо. В целом, ничего нового. Обычный Шейн Холландер.  Наверное, это было самое неромантичное предложение в мире, потому что вместо счастливого «Да», сладких поцелуев и секса на ковре гостиной, Илья опустился на колени перед Холландером и… заплакал на его плече. Такое точно бы никто никогда не экранизировал. Так Илья пошутил, когда они лежали в кровати, обнявшись и сцепившись пальцами, ощущая приятное тепло от золотых ободков на безымянных пальцах, после того, как долго говорили о своих страхах и истинном желании – создать семью, какой бы невозможной эта мечта не казалась. Им нужно было решить много вопросов, в основном касавшихся каминг-аута русского хоккеиста, получающего приглашения играть за сборную. На секунду Илья подумывал смалодушничать и попросить Шейна отложить регистрацию брака, сделать праздник для друзей и близких, а потом, когда-нибудь, все оформить в органах власти. И Илья знал, предложи он такой вариант, Шейн поддастся, легко, не задумываясь. Но Розанов не мог так поступить с этим человеком. Не мог поступить так и с самим собой, отчаянно желающим найти настоящий дом, создать такую семью, которой у него никогда не было. Поэтому на следующее утро он связался со своим агентом, чтобы по полной загрузить его задачами – как сделать так, чтобы Розанова не выкинули из Лиги и не депортировали в Россию.  Было тяжело. Хотя непосредственно этой теме была посвящена лишь одна прессконференция, созванная Ильей по окончании сезона, в котором Кентавры выбыли из полуфинала плей-офф, завоевав Кубок до этого, вопросы о сексуальной ориентации, о браке с мужчиной и Шейне Холландере, про которого все вдруг вспомнили как про главную звездочку Канады в далекие десятые годы, прилетали постоянно. Об этом спрашивали не только Розанова, но и других Кентавров, игроков Бостона, с которыми он был особенно дружен, игроков российской сборной, с которой он выигрывал золото Олимпиады и Чемпионата мира, чиновников Федерации хоккея России. С ним даже пытались связаться Собчак и Дудь, чтобы взять интервью! Но Илье не нужно было внимание к его личной жизни, не нужны были спекуляции на этой теме. Ему хотелось покоя.  В сборную его, конечно же, больше не приглашали. В сборную России. Через несколько лет, когда он получил гражданство Канады, аккурат к Олимпийским играм, и Шейн, наконец, мог не вздрагивать от каждого звонка или поездки в консульство, Илье прислали приглашение в сборную Канады. Россиян не допустили вовсе на те Игры. Илья чувствовал себя предателем. Он не мог принять это предложение, гражданство было нужно для спокойной жизни в стране, которая могла дать ему право иметь общий дом, быт и детей с любимым человеком, Розанов не собирался защищать знамена другого государства на хоккейном поле. А что если он должен был? Должен был Канаде за то, что она дала ему возможности просыпаться в теплом и уютном двухэтажном доме с мужем под боком и двумя сыновьями в соседней комнате?  Это было тяжелое время. Илья не любил о нем вспоминать, поэтому перевел взгляд на еще одну фотографию. Макс и Евгений в хоккейной форме на льду, им по пять лет, и это их первое занятие в экипировке. Через пару месяцев врачи запретят Максу заниматься такими серьезными нагрузками. Еще через два Евгений скажет, что ему не нравится ходить на тренировки и хоккей ему тоже не нравится. Илья воспринял это без сожаления и огорчения. Он не считал, что его дети должны были продолжать их с Шейном путь. Они могли заниматься, чем хотели… только если их «хотели» не касалось бродяжничества, наркотиков и прочих неправомерных, убивающих их вещей. Эту фотографию Розанов хранил здесь, потому что ему нравилось выражение на маленьких личиках детей – их широкие улыбки с белыми молочными зубами. Маленькие джерси с двойной фамилией до сих пор лежали на одной из полок в гардеробной. Иногда Илье нравилось проводить пальцами по вышитым буквам. Розанов-Холландер. Настоящее доказательство того, что эти мальчики – ИХ с Шейном дети.  На третьем снимке запечатлена вся их семья – это единственная профессиональная фотография, сделанная во время фотосессии. Они все в костюмах и серьезными лицами на остальных кадрах, но именно на этом, который фотографом был помещен в папку «неудачные» Илья смеется над бубнежом Макса, что стоит, прижавшись к его боку, Евгений заинтересованно поглядывает на них, стоя рядом с закатывающим глаза Шейном. Холландер долго плевался, когда Илья притащил именно эту фотографию сюда, ныл о том, что у них всех здесь глупые лица. Илье именно это и нравилось. Он любил каждую из этих фотографий и мог подолгу разглядывать их, хотя и видел каждый день.  – Красиво, да? – вдруг спросил Холландер. Илья обернулся. По-прежнему укутанный в огромное полотенце Шейн стоял, прислонившись плечом к дверной арке.  – Не могу поверить, что это мои дети, – Розанов открыл комод, взял первый попавшийся комплект пижамы, аккуратно сложенный, и подошел к Шейну ближе. – Они кажутся счастливыми. Много улыбаются. И… это мои дети?  Шейн забрал одежду и вытянулся, чтобы мягко поцеловать чужие губы.  – Да, Илья. Твои дети счастливы, потому что их отец именно ты. Ты молодец. Ты делаешь их счастливыми. Ты все делаешь правильно.  – Потому что у меня есть ты. Без тебя я бы не справился. Знаешь… сегодня я жутко устал, они немного сходили с ума, завтра мне надо будет провести весь день с двадцатью подростками-хоккеистами, и это ужасно, а потом вернуться домой, чтобы вечер провести с уже двумя почти подростками, которые слишком энергичны для такого старого меня, но я… бесконечно люблю это. Люблю всю эту суету, хотя она и высасывает из меня все соки. Спасибо, Шейн, я… – на глазах вдруг навернулись слезы, которые Шейн тут же стер своими слегка сморщенными после ванны пальцами.  – Хей, все хорошо. У нас хорошая жизнь. Я тоже люблю это. И я люблю тебя. Ты замечательный. Для меня. Для наших детей. Для своих подопечных, – для Розанова в качестве главного тренера молодежной команды Оттавы подходил к концу. Плей-офф вот-вот начнется. Илья засмеялся, запрокидывая голову, чтобы не дать еще слезам покатиться по щекам. Ничего такого не произошло, причин разводить сырость не было. Конечно, он знал, что муж никогда его не осудит за чувства и эмоции, но вбитая с детства аксиома «мужчины не плачут», видимо, так и не превратилась в теорему.  – Последнее вряд ли. Они меня ненавидят, потому что я заставляю их бегать челноки.  – В моменте, может быть. Но, когда они выигрывают матчи, они благодарят тебя именно за то, что ты заставляешь их бегать челноки.  Тепло, что разлилось в груди от того, что Шейн так хорошо его знал, так замечательно подбирал нужные слова, так стремился поддержать его, так заботился о нем, затопило грудь. Еще немного и поток слез было бы не остановить, поэтому Илья сделал несколько шагов назад, давая им обоим пространство. Шейн никогда не давил на него. Он отступал всякий раз, когда видел, что Илье было это нужно. Этот момент не стал исключением. Холландер вернулся в ванную, чтобы переодеться в пижаму, почистить зубы. Когда он вышел оттуда, Розанов уже лежал под одеялом. Стоило Шейну улечься рядом, как Илья почти забрался на него, сгребая в охапку своими огромными руками и утыкаясь носом в плечо. Шейн положил свои руки на обнаженную, усеянную родинками спину и неторопливо поглаживал ее до тех пор, пока Илья не уснул.  Таким был тот вечер. И дети услышали только малую часть разговора родителей. Хотя Илье и хотелось возмутиться, почему мальчики не спали в такой час и тем более по какой причине они подслушивали разговоры своих отцов, но вовремя сообразил, что такие разговоры совсем не к месту.  – Это было только началом фразы, – спокойно начал он, глядя попеременно на каждого своего ребенка. – Я имел в виду, что не могу поверить, что мои дети могут быть такими счастливыми. Теперь, правда, я так уже не думаю… – грустно улыбнувшись, Илья опустил голову.  – Что в этом такого особенного? Почему мы не должны быть счастливыми? – Евгений нахмурился и чуть подался вперед, немного сморщившись из-за неприятных ощущений в районе ребер. Школьный врач отрицал любые серьезные повреждения. Возможно, стоило сделать снимок, чтобы убедиться в этом.  – Потому что я не был счастливым ребенком. Моя семья не была похожа на нашу или на семью Шейна. Там все было совсем… совсем не так, – он никогда не рассказывал о своем детстве сыновьям. Однажды они спросили, почему у них только одна пара бабушки и дедушки. Тогда мальчики познакомились с понятием смерти. После того разговора они с Шейном еще долго пытались прекратить детские рыдания, ведь, если умерли родители Ильи, значит, и родители Шейна умрут? И сами Шейн и Илья тоже? Это был очень долгий и тяжелый вечер. После того разговора мальчики не задавали никаких вопросов про ушедших бабушку и дедушку. У Ильи не было желания заводить такой разговор самостоятельно. – И… я переживаю, что мое детство наложит отпечаток на ваше, что я сделаю что-то, что причинит вам боль. Поэтому для меня удивительно осознавать, что вам хорошо здесь, в этом доме и… со мной.  – Тебя били? – спросил Макс, теребя мочку уха. Она уже была ярко-красной. Он так делал всегда, когда нервничал. Евгений обычно тянул цепочку и крестик в рот, а Макс мучил уши.  Илья не знал, насколько травмирующей для детей будет правда, но решил, что солгать сейчас, в этот самый момент откровения все равно не сможет. Поэтому кивнул.  – Но ты никогда нас не бил.  – Я бы никогда и не смог.  – И тебе никогда не хотелось? – Розанов уверенно покачал головой, стараясь убедить себя, что такой вопрос возник всего лишь из любопытства, а не потому что Макс всерьез опасался такого. Возможно, напряженная атмосфера в школе, стресс от конфликта с другими учениками, то давление, которое они оказывали на Ева и Макса посредством агрессивных слов, действительно имели эффект, заставляли мальчиков сомневаться во всем. Даже нечто настолько безусловном, как любовь родителя. – Даже когда мы бросили хоккей?  – Нет. Хоккей – это полная ерунда по сравнению с вашим комфортом и здоровьем. Все на свете – полная ерунда по сравнению с этим, – хотелось сказать слова покрепче, но Шейн точно бы не одобрил, если бы узнал. А он узнал бы… хотя бы потому что Илья сам бы рассказал все. Он не умел врать мужу. – Мне жаль, если у вас сложилось другое мнение. Правда. Я никогда этого не хотел. Все, что я говорю, я говорю из лучших побуждений, но… это может быть воспринято по-другому, я понимаю. Тогда скажите мне об этом. Пожалуйста. Каждый раз, когда вам кажется, будто я или Шейн, или кто-то другой говорит что-то неправильное, скажите об этом. Мы обсудим. И… я обещаю, что никогда не осужу вас за что бы то ни было. Даже если вы делаете что-то очевидно плохое, я не буду осуждать, потому что вы мои дети. Я не знаю, как вам это объяснить, но это чувство внутри меня… оно такое большое, что ему все равно, что вы сделали. Вы все равно мои дети.  – Но ты говорил все эти вещи… и таким тоном!  – Я знаю. Но это только из-за беспокойства. Из-за волнения за вас. Я не имею ничего плохого. И мне все равно, подрались вы, сбежали с уроков, плачете ли вы или злитесь, занимаетесь вы хоккеем или решили уехать на север, чтобы переворачивать пингвинов, – Илья намеренно сказал это в попытке вызвать очаровательную детскую улыбку. У него получилось. Ев засмеялся сразу, как услышал. Макс тихонько улыбнулся, но и этого Илье было достаточно. Значит, все не безнадежно. – Я все равно вас люблю… точнее, блять, не так, – как же сложно показать и сказать своим детям, что ты их любишь. Правильно показать и сказать. Чтобы не осталось никаких вопросов и не появились новые. – Не «все равно» типа я смирился с этим, а «все равно» в смысле для моей любви это не имеет значения. Мы с Шейном вас любим просто так. Всегда. Понимаете, то, что я бываю строгим, не отменяет этого факта. Я строгий, потому что я вас люблю. Простите меня. – И, значит… мы хорошие? Ты не расстроен, что твои дети – это мы? – робко спросил Макс, ерзая на месте. Евгений уже полез к Илье, чтобы получить объятия, и замер на месте, ожидая ответа.  – Конечно, нет. Вы самые лучшие дети. Я не мог и мечтать о вас, о том, что вы выберите меня в качестве своего отца.  Евгений слез с дивана и подошел к Илье, утыкаясь в его шею. Розанов осторожно, чтобы не причинить боль, обхватил худую спинку одной рукой, вторую он вытянул по направлению к Максу. Тот смотрел какое-то время отцу в глаза, а потом почти бегом добрался до него, вжимаясь в сильную грудь и всхлипывая.  – Вы можете поплакать, все хорошо, я не осуждаю. Я люблю вас. Самые замечательные дети. Самые лучшие. Мы вас любим, – шептал Илья, поглаживая маленькие спинки, пока его дети попеременно всхлипывали и вытирали сопли о его рубашку.  Евгений отстранился первым и начал тереть и без того покрасневшие глаза. Стоило задеть бровь, как он громко зашипел. Макс обратил внимание на брата, все еще прижимаясь к плечу отца левой щекой. Он повернул голову и просто смотрел.  – А вот правило о брокколи, оно вступает в силу уже с сегодняшнего вечера?  Илья рассмеялся. Он обожал детскую непосредственность своих сыновей. Как грустно, наверное, будет, когда они совсем вырастут и станут такими же задумчивыми, бесконечно анализирующими, как и все взрослые. Макс был особенно подвержен сублимации. Илья беспокоился за него, как бы мысли в один момент не съели эту умную голову.  – Думаю, с завтрашнего. Шейн наверняка притащит кучу вкусняшек сегодня, – Розанов написал мужу смс о вызове в школу. Шейн сегодня был на выездной съемке в какой-то жопе в пригороде Оттавы, поэтому в любом случае не смог бы прибыть в школу. Илья был бесконечно благодарен Еву и Максу за то, что вершить справедливость они решили после того, как у их отца закончилась тренировка с командой «Громовержцев» (кошмарное название, еще хуже, чем «Кентавры»).  Будучи уже в пути Илья ответил на телефонный звонок мужа и постарался его успокоить, мол, ни у кого ничего не сломано, глаза не вытекли, суставы вправлены.  – Ты только сильно их не ругай, – прошелестел Холландер. Связь была плохая.  – Нет, я буду ругать их, потому что вечером ты придешь и задаришь их всякой вкусной едой. Хотя все, что они заслужили, это брокколи в кляре! И пюре из цветной капусты на гарнир, – Илья даже сам удивился этим словам. Разве не Шейн был на стороже правильного рациона их детей? Разве не Илья отвечал в их семье за сладости и прочие гадости, от которых, по мнению Холландера, гниют зубы и образуются холестериновые бляшки?  – Хорошо, тогда я куплю им… – Илья усмехнулся, представляя лицо мужа, который пытался договориться с собственной совестью и понять, что из того, что обожали дети, не сведет их в могилу раньше девяноста лет. – Большой шоколадный торт. Их любимый.  – Купи мне с кокосовой начинкой тогда. Я тоже заслужил поощрение, знаешь ли, – Розанов не любил шоколадные торты, пирожные, кексы, пряники. Горечь на языке его совсем не вдохновляла.  – Посмотрим.  – Эй! – по-ребячески вскрикнул он. Шейн засмеялся. Илья засчитал это за победу. Шейн наверняка очень сильно переживал за детей, но Илье удалось его рассмешить.  Дети, воодушевившись тем, что вечером их ждет вкусный сюрприз отлепились от отца и направились в свою комнату, чтобы переодеться в домашнюю одежду. Илья занялся тем же, стащив рубашку и брюки. Потом он взял в ванной аптечку и крикнул мальчикам спуститься вниз, чтобы он мог хорошенько осмотреть их и снова обработать раны. Ни один из них даже не поморщился, когда Илья касался смоченной перекисью ватной палочкой припухших мест.  – На какой срок нас отстранили? – спросил Макс, забравшись на барный стул. До ужина еще приличное количество времени, поэтому Илья взялся за готовку легкого перекуса.  – До понедельника. Завтра мы с Шейном пойдем к директору.  – Нам жаль, – сказал Евгений телефону. Он что-то очень увлеченно печатал.  – Нас могут исключить?  – Вряд ли. Даже если об этом зайдет разговор, я их напугаю чем-нибудь. Быть большим русским хоккеистом – очень полезно в таких случаях, – поставив перед мальчишками тарелку с несколькими бутербродами с тунцом, усмехнулся Илья. – Вам же нравится там учиться? – школа была частной, туда ходили дети из более чем обеспеченных семей. Илья отслюнивал приличную сумму денег за обучение каждый год, но Шейн убедил его, что это того стоит. Дело не в том, что Розанову вдруг стало жаль денег на своих детей, Боже упаси! Илье не нравилось, что его сыновья будут находиться в обществе мажоров или детей мажоров. Не самое благоприятное в плане влияния общество. Илье хотелось, чтобы его дети были хорошими людьми.  – Конечно. Единственный минус – это Тим и Адам. Они даже не достойны того, чтобы быть двумя самостоятельными минусами, – пояснил Макс, когда никто не понял его скрытую издевку. Евгений хихикнул в руку и шутливо боднул брата. – И мисс Робинс. Она терпеть не может азиатов, поэтому занижает нам оценки за эссе.  – Говорят, ее бросил какой-то китаец в молодости, – поддакнул Ев, откладывая телефон и беря в руки бутерброд.  Илья улыбнулся. Он никогда не сплетничал с детьми об учителях. Наверное, этим занимался Шейн. У него было больше времени с детьми, потому как Илья сутками пропадал на тренировках и выездах. Его профессиональная карьера хоккеиста закончилась только три года назад. Почти сразу после ухода администрация Кентавров предложила ему место ассистента главного тренера у молодежной команды системы. Розанов согласился. Он хотел быть причастным к хоккею и не хотел заставлять семью переезжать из облюбованного гнезда. «Громовержцы Оттавы» стали наилучшим вариантом. А потом Зак Тиддес, главный тренер, ушел на пенсию. Илье позволили проявить себя, назначив исполняющим обязанности. Сейчас он уже полноправный главный тренер, которого обожает руководство за возросшее внимание публики к команде и большие победы и ненавидят ученики за строгость, жесткость и требовательность, но это хорошая ненависть, не злая, а просто… юношеская? Когда в прошлом сезоне они впервые в истории клуба пролезли в плей-офф, парни поняли, для чего были все требования Розанова. Но это, конечно же, не отменяло того, что они шептались за его спиной, ворчали и даже ругались на него после особенно тяжелых тренировок.  Большая часть была такой. Несколько игроков не любили его по-настоящему. Им не нравилось, что он русский и в браке с мужчиной. Но им хватало ума не пересекать границы. Все-таки имя Ильи Розанова значило очень много для Лиги на зло всем, кто был против этого. – И вас это сильно беспокоит? Ее отношение.  Макс задумался, тщательно пережевывая кусок еды. Ему было больно открывать широко рот, поэтому приходилось откусывать маленькие кусочки.  – Не сильно. Она знает, что мы умные. Поэтому и бесится. К тому же, если вдруг совсем обнаглеет, можно пожаловаться мистеру Вайсу, – кто-то вроде классного руководителя, если сравнивать с российской школой.  – Да, он лютый мужик. В хорошем смысле, – Евгений заговорил с полным ртом, отчего несколько крошек выпали прямо на стол. Илья подал ему салфетку и подлил чай. Шейн, переняв часть японских традиций, не пил ничего кроме чая и воды, лишь изредка что-то из алкоголя и то, по крепости сравнимое с кефиром. Илья тоже с детства был приучен к чаю, потому что соки были дорогими. Поэтому их дети не пили столько соков, сколько канадские ребятишки. И Шейна устраивал уровень сахара в крови Ева и Макса.  После перекуса мальчики помыли посуду и поднялись наверх, чтобы поваляться на кровати. Илью в это время атаковала Юна по телефону. Видимо, Шейн написал ей об инциденте с участием внуков. И вот ему пришлось успокаивать второго Холландера за день. С Юной было даже труднее договориться, так как на нее Илья не мог воздействовать своей харизмой.  Потом он принялся готовить ужин. Шейн разрабатывал меню на каждую неделю, вешая листок на стену на кухне. Сегодня по плану тыквенно-ореховый суп и стейки рыбы на гриль-сковороде с овощами.  Холландер вернулся домой, когда Илья накрывал стол на четыре персоны. Аня помчалась к двери еще до того, как Шейн взялся за ручку. Миша не так давно выползла из хозяйской спальни и теперь намывала лапки в своем кресле. Илья обтер руки о полотенце и вышел в прихожую, чтобы… лицезреть своего мужа, одна половина которого была зеленой?  – Шейн, ты… что? – Розанов на автомате подошел поближе. В нос тут же ударил запах тины и влажного леса. – Привет. Я упал в болото, – наклоняясь, чтобы погладить лающую Аню, ответил Шейн.  Илья моргнул. Один раз. Второй.  Потом захохотал, согнувшись пополам. Миша сидела на полу и смотрела на своего хозяина как на идиота. В целом, она на всех так смотрела. Кроме Макса, пожалуй. Он ее любимчик.  Шейн закатил глаза.  Дети сбежались на шум. Сначала переводили взгляд с одного родителя на второго. Потом поддержали отца, начав хихикать, спасибо, что не настолько откровенно и хотя бы прикрыли рты ладошками.  – Ты так заходил в магазин? – продолжая смеяться, Илья принял из рук мужа две больших коробки с тортами – шоколадным и кокосовым.  – Да, на меня в жизни так странно не смотрели!  Шейн продолжал бубнить, стаскивая испачканную куртку, ботинки… носок на левой ноге тоже оказался грязным и еще мокрым. Розанов отправил его мыться и переодеваться, сгребая одежду, чтобы отнести в прачечную в подвале. Прежде чем подняться наверх, Холландер осмотрел каждого ребенка с ног до головы взглядом-сканером, который он позаимствовал у Юны, спросил по два раза, хорошо ли они себя чувствуют, и только после того, как поцеловал и Макса, и Ева в лоб, направился на второй этаж. Илья в это время закончил с сервировкой стола. Евгений положил собаке вкусную кость в качестве десерта, Макс выдавил Мише мягкий корм из пакетика. После мальчики уселись на свои места, очевидно предвкушая интересную историю о том, как прошел день Шейна, и торт, естественно.  Это было действительно весело. Сначала день Шейна шел обычно, две семейные съемки, одна рекламная, а потом цирк с конями в лесу. Тематическая натурная фотосессия для промо сериала на маленьком стриминговом-сервисе про фейри и оборотней. С каждым отснятым кадром идеи режиссера становились все безумнее и безумнее, и спасения ждать было неоткуда, поскольку опять же маленький стриминговый сервис, крошечный бюджет и море творческой энергии сделать что-то действительно крутое – актеры не только не сторонились высказанных идей, но и накидывали свои, такие же безумные. Реализовывая одну из них, Шейн и провалился одной ногой в болото. Пока его вытаскивали, один из актеров повторил его судьбу.  – И это никого не смутило! Они попросили сделать несколько снимков в таком виде!  – Офигеть! – искренне восхитился Евгений. Его глаза по-настоящему сияли. – Они настоящие творцы!  – Они настоящие идиоты, – пробубнил Шейн, запивая возмущение имбирным элем, который был заботливо поставлен Ильей на стол.  – Шейн! – оскорбленно вскрикнул мальчик.  Сидевший рядом Макс тихонько посмеивался.  – Все-все, я рассказал свою историю. Теперь готов послушать вашу, – хитро прищуриваясь, перевел тему Холландер.  Дети недовольно переглянулись и синхронно вздохнули, как будто уже устали рассказывать одно по одному. Евгений по привычке схватился за крестик. Макс потянулся к мочке уха, но отдернул руку и вместо этого отправил в рот кусочек рыбы в специях, кивая брату, мол, начинай. Ев закатил глаза, набрал воздуха и начал вещать таким тоном, будто поведывал всем присутствующим самую настоящую легенду.  Илья наслаждался этой картиной. Он подпер щеку рукой и наблюдал за всеми: за слушающим внимательно и серьезно мужем, за пытающимся выпрыгнуть из штанов в попытке преуменьшить драматизм случившегося младшим сыном и за старшим, пускай и всего на несколько минут, что едва ли сдерживал смех с того, как Ев размахивал руками и старался отвлечь Шейна глупыми шутками. Они ужинали. Их огромная лохматая собака с золотистой шерстью развалилась около входного проема и дремала после того, как нагрызлась костей вдоволь. Маленькая черная кошка привалилась к своей большой подруге и несколько раздраженно шевелила ушами каждый раз, как кто-то из мальчиков повышал голос. Это далеко не первый и не последний такой их ужин, когда они все вместе, на столе вкусная здоровая еда, приготовленная заботливыми отцовскими руками, в доме тепло и вкусно пахнет уютом.  Илья не мог поверить, что у него все это было. Муж. Два сына. Собака. Кот. Дом. Работа. И все это было его по-настоящему. Все это он любил. Искренне и беззаветно. Все это наполняло его желанием жить, просыпаться каждое утро и скорее начинать новый день, ведь в каждом таком дне ему было кого любить, открыто и честно, и было, от кого чувствовать любовь в ответ.  // Впервые Илья увидел Шейна Холландера на молодежном Чемпионате мира в Саскачеване. Это был второй международный опыт для Розанова – в прошлом году его впервые вызвали в сборную, а в этом он уже капитан. Шейн Холландер был младше, ниже и с дурацкими (читать как: милыми) веснушками, разбросанными под раскосыми глазами. Илья случайно пересекся с ним в коридоре. Тренировка сборной России закончилась уже какое-то время назад, но в отличие от других дней, когда лед был расписан по минутам, в тот день между тренировками оказалось окно, которое Розанов решил посвятить своему ритуалу – общению со льдом. Он любил кататься по огромной глади, чувствовать идеально ровную скрипящую поверхность, чувствовать коньки, будто продолжение ног, чувствовать особенный запах, стоявший на арене. Илья это любил. Илье это было нужно, чтобы быть в игре в следующий раз.  В то время его английский был ужасным. В школе он почти не появлялся, пропадая на тренировках, а в свободное время предпочитал заниматься чем угодно, кроме как спикингом из цветного учебника. Поэтому, когда он вышел со льда и оказался в коридоре, не смог понять, в какую сторону ему идти. Арены строят по принципу круга, и в них легко заплутать. Илья не запомнил, откуда пришел, потому как по пути в чашу арены смеялся над Максимом Петровым, своим сокомандником, что минувшим вечером спустился в ресторан в отеле и думал подкатить к привлекательной особе, не распознав в ней мужчину. Илья застыл посреди коридора и уже подумывал просто начать идти в любую сторону, так как рано или поздно он найдет свою раздевалку, обойдя все коридоры. Но этого делать не пришлось, поскольку из-за угла показалась фигура, одетая в темно-красную форму и черный шлем – игрок сборной Канады.  Это был Шейн. Тогда Илья этого не знал. Тогда он попытался состроить лицо уверенного парня, который совсем-совсем не потерялся и которому точно-точно не нужна была ничья помощь. Сначала Шейн прошел мимо него, слишком увлеченный собственными мыслями. Потом затормозил и обернулся. Розанов тут же почувствовал, как сердце пропустило удар и пустилось в рваный ритм спринтера, не иначе. Глаза… Россия – многонациональная страна, к тому же гостеприимная для людей из стран постсоветского пространства, поэтому, конечно же, Илья видел азиатов. В конце концов в детстве он смотрел с отцом фильмы с Брюсом Ли! Но глаза Шейна Холландера были… магическими или магнетическими, или все сразу. Илья никогда не видел ТАКИХ глаз.  – Русские переодеваются в той стороне, – сказал он гнусавым голосом и для верности указал рукой в нужном направлении.  Розанов кивнул и даже не поблагодарил. Потому что растерялся. Потому что не ожидал, что его так прострелит взгляд карих, почти черных глаз. Вот о каких глазах говорят: «Будто две смородинки»?  Вечером, лежа на удобной кровати в ожидании, пока Синицын вымоет свою задницу и освободит, блять, душ, Илья загуглил состав сборной Канады, чтобы узнать имя парня, которого видел в коридоре.  Шейн Холландер.  Шейн.  Холландер.  Красиво. Илья никогда не слышал такого имени. Оно вызывало ассоциацию со сказкой о маленькой утке Серой Шейке. Илья любил читать эту историю в детстве, частенько просил маму почитать перед сном именно ее.  Россия вышла в финал на Канаду. Илья предвкушал эту встречу, так как успел наслушаться о невероятно талантливом парне в сборной «кленовых листов».  – Ходят слухи, что Монреаль хочет его задрафтовать этим летом, – сказал Валера Хромченко за ужином. Хоккеисты обожали перетирать сплетни про других игроков.  – Ему всего восемнадцать, – Илья знал, сколько Холландеру лет и когда у него день рождения. Илья даже посмотрел несколько нарезок плохого качества из матчей Шейна в Молодежной Лиге Канады.  – Видимо, реально крутой пацаненок. Монреально абы кого драфтовать не будет, сам знаешь, – хмыкнул Петров, засовывая в рот половину котлеты.  – Посмотрим завтра.  Шейн был действительно хорош. Он не получал так много времени на льду, как ему бы того хотелось, так как был новичком и молодым. Но каждую секунду, проведенную на льду, он использовал по максимуму, начиная атаку и нанося броски по воротам Василевского. Если бы в воротах сборной России стоял не гений, а просто хороший вратарь, Холландер уже праздновал бы хет-трик. Но Василевский был действительно хорош. Это его последний год в молодежной сборной по возрасту. Летом он поедет в Нью-Йорк, драфт сто процентный.  В середине третьего периода счет все еще был 0:0. Звенья канадцев оказались перемешаны настолько, что на очередное вбрасывание против Розанова выкатился Шейн. Он был предельно сосредоточен, Илья даже почувствовал вину за то, что вместо шайбы думал о веснушках Холландера и его глазах. Вбрасывание он, естественно, проиграл, но быстро вернулся в игру, закружив защитников соперников и отобрав у них шайбу. Розанов отдал ее Петрову, которого в тот же миг обокрал Шейн. Холландер оказался у бортика, и Петров погнался за ним. Илья видел то мгновение, когда чужая жизнь изменилась на сто восемьдесят градусов. Илья видел, как Максим запнулся об игрока Канады и, потеряв контроль над собственным телом, врезался в Холландера. Тот оказался слишком сильно прижат к бортику. Его спина испытала слишком большое давление.  Илья перестал дышать вместе с многотысячной ареной и всем остальным миром, смотревшим матч в прямом эфире. Скауты Монреаля наверняка заматерились в голос.  Шейн рухнул на лед и больше с него не встал. Его унесли врачи.  Оставшаяся часть матча прошла как в тумане. Все были не в себе. Все были напуганы. Все оказались сломлены осознанием, что такое могло произойти с каждым.  Илья забил единственный, а потому и победный гол, не став праздновать. Россия победила, а через несколько месяцев он прочитал, что «сломавшийся в матче за золото молодежного Чемпионата мира по хоккею мальчик – надежда Канады завершил профессиональную карьеру по состоянию здоровья». Вот так оборвалась карьера возможно самого талантливого хоккеиста своего времени. Илья видел Холландера на льду, он понимал, в кого Шейн мог бы вырасти в хорошем клубе при грамотном тренере. И ничему из этого не суждено сбыться.  Летом Розанова задрафтовал Бостон. После церемонии вручения джерси Илья зачем-то снова гуглил Шейна Холландера. Никакой новой информации. Шейн Холландер исчез из медиа поля. Он перестал быть интересным для журналистов. Он перестал быть хоккеистом.  Жизнь в Бостоне была хорошей. Хотя бы потому что отныне Илья был предоставлен сам себе без надзирающего отца и ненавистного брата. Запах и вкус свободы перебивали все остальные трудности – раздевалка «Медведей» встретила Розанова колюче. В Бостоне не любили то ли русских, то ли молодых игроков, то ли в целом новичков. Весь первый сезон Илья потратил на то, чтобы доказать команде, что он, блять, не из пизды на лыжах взялся, что он здесь не просто так, что он заслуживает играть на равных с каждым, кто надевает черное джерси. Во второй год отношение к нему заметно изменилось. Его стали звать на командные вылазки в бары, клубы, даже на домашние посиделки с женами и подругами. В такие моменты Розанов особенно сильно скучал по Светлане, которую оставил в России. Они по-прежнему переписывались, и она даже прилетала на Новый год в гости, но, будучи в постоянных разъездах, занятым на тренировках и играх, Илья понимал, что их связь теряется в суете будней и в разнице часовых поясов.  В его третий сезон в составе «Медведей» в команду пришел Клиффорд Марлоу. Это был первый и на долгое время единственный человек, с которым Илья мог почувствовать себя комфортно настолько, чтобы завязать настоящие дружеские отношения. Клифф был старше, поэтому позволял себе подкалывать Розанова подобно старшему брату, и Илья вдруг обнаружил, что тянулся к этому отношению – к тому, что должно было быть у него с Алексеем и что не случилось. Розанов и Марлоу – самый знаменитый броманс Лиги. Марлоу таскался с Ильей по клубам и барам, так как Розанову было скучно сидеть вечерами дома – он любил танцевать, любил флиртовать и любил заниматься сексом, но абсолютно точно не в таком количестве, как об этом писали в СМИ. Да, Илья частенько бывал в ночных заведениях, и каждый раз уходил оттуда с девушками, но не всякий раз они занимались сексом. Чаще Розанов, зарекомендовав себя еще на танцполе в качестве джентельмена, подвозил прекрасных дам до дома или усаживал их в оплаченное такси. Возможно, дело было в том, что женщины его, конечно, привлекали, но… не так сильно как представители мужского пола. Цеплять парней в клубах было опасно – всего одна статья в самом занюханном журнальчике, и карьере хоккеиста можно сказать «пока». Поэтому Илье приходилось пользоваться услугами мальчиков по вызову. Ему не нравилась мысль, что он своим поведением спонсирует эту сферу, поэтому к этим мерам Розанов прибегал редко. Однако каждый такой раз он вызывал парня с раскосыми глазами, и он не хотел знать почему.  На четвертый год Илья получил капитанскую нашивку и кучу головной боли, потому что «Бостонские медведи» – это огромные дети, вечно попадающие во всякие неурядицы. Он и подумать не мог, что в команде происходит СТОЛЬКО всего, во что не посвящают рядовых игроков и от чего болит голова у капитана. Теперь Розанов знал, когда его ребята напивались вдрызг, когда они ссорились со своими женами и подружками, когда их дети говорили первые слова и делали первые шаги. Клифф Марлоу не стал отставать от своих женатых товарищей и под Рождество обзавелся серьезными отношениями с франкоговорящей канадкой, а потому акцент Клиффа становился все хуже и хуже с каждым днем. Илье нравилась Эвон, даже несмотря на то, что из-за нее его походы в клубы ограничились командными выходами после громких побед или поражений – Клиффу и раньше это было не особо интересно, а теперь тем более. Зато отныне Илья получил возможность есть домашнюю еду и проводить вечера в уютном почти семейном доме. Эвон всегда была доброжелательна по отношению к нему и однажды даже приготовила уху на ужин по рецептнику русской кухни. Это был ужасный вечер, потому что Марлоу решил закатить сцену ревности и обвинить девушку и друга в том, что они водят его за нос. Конечно, потом Марлоу было стыдно. Розанов не разговаривал с ним неделю и еще дольше дома он спал на диване. Потому что, блять, серьезно, Клифф? Илья и любовь всей твоей жизни Эвон водят тебя за нос?! Что за хуета?  За неделю вынужденного отсутствия домашних завтраков, обедов и ужинов Илья  вдруг понял, как тяжело ему было не иметь все это и как сильно ему хотелось, чтобы все эти домашние, семейные моменты принадлежали целиком ему, а не были украдены из жизни его товарища по команде. Илье всего-то двадцать четыре к тому моменту. Неужели он хотел так быстро постареть, завести семью и детей? Неужели он хотел так быстро отказаться от давящей на перепонки музыки в залымленных, воняющих смесью пота и всевозможных духов помещениях? Неужели он хотел так быстро отказаться от ничего не значащих перепихов со случайными людьми, которые его совсем не знали и для которых их секс был очередной галочки в списке дел на день? Неужели он так быстро понял, что его жизнь состоит только из хоккея, где каждый его ненавидит, и ни к чему не обязывающих связей с партнерами, которым все равно на него? Он так быстро понял, что он бесконечно одинок? Что лучшие моменты его жизни либо остались в глубоком прошлом, в тех днях, когда мама еще была жива, либо приходились на короткие совместные приемы пищи с Марлоу и его почти женой? Потому все это про дом и про семью. У Ильи не было дома, только модная бетонная коробка за баснословные деньги. У Ильи не было семьи, только девушки из клубов, парни по вызову, двадцать огромных лбов в раздевалке, которые не питали к нему особой любви, уважение к его навыкам, может быть, но не любви. У Ильи был Клифф, его лучший и единственный друг, была Эвон, девушка этого друга с весьма проницательной натурой. Но этого оказалось мало. Илья знал, что в один день он это осознает, но он не ожидал, что это произойдет так быстро. Что уже в двадцать четыре, когда его карьера только-только выходит на пик, когда его команда вот-вот возьмет Кубок Стэнли, когда он молод, красив и богат, он уже не будет находить себе место в жизни, не будет знать, где спрятаться от собственных мыслей и одиночества – то ли в клубе, то ли под одеялом, накрывшись им с головой как в детстве во время грозы.  – Хочешь, на следующий ужин я позову свою подругу Шарлен? Она работает в страховом агентстве, расскажет тебе, как определить стоимость человеческой жизни. Очень интересно, – сказала Эвон во время одного из совместных завтраков. Клифф отошел к стойке официантов, чтобы выяснить, почему его любимой не принесли заказанный полчаса назад десерт. Он стал такой домашней сучкой…  Илья сначала подумал, что Эвон шутит. Потом он вспомнил, что она из Канады, а у этих ребят специфическое чувство юмора, поэтому он рассмеялся.  – Ее зовут Шарлен? Она тоже из франкоговорящей земли?  – Провинции, дурень. Земли в Германии, – закатила глаза девушка и откинулась на спинку плетенного кресла. Субботнее утро в Бостоне выдалось на редкость солнечным и теплым, поэтому-то они и решили выбраться в город на завтрак. Илья чувствовал себя ребенком Клиффа и Эвон, которого они были вынуждены везде таскать с собой.  – Прошу простить за мою неосведомленность! – он начал читать New Yorker, чтобы подтянуть английский еще в начале сезона, получив должность капитана. Теперь ему было нужно говорить речи перед играми и после них, иметь подвешенный язык, чтобы уламывать судей не давать удаления его парням и посадить в штрафной бокс чужаков, в конце концов он должен был теперь давать советы своим мальчикам, когда они позвонят ему, будучи пьяными в стельку, с просьбой забрать из клуба и объяснить, почему Меган, Джулия, Натали или кто, блять, угодно бросили их, хотя они так старались. О последнем Илья не знал в самом начале, но был благодарен самому себе, что вовремя сообразил подтянуть язык. – Но не думаю, что это хорошая идея. Если мой русский акцент смешается с французским, меня вообще перестанут понимать люди здесь. И вообще! Это достаточно оскорбительно. То, что ты думаешь, будто мне нужна сводница, чтобы заиметь подружку.  – Подружку ты можешь найти и без меня. Я хочу, чтобы ты нашел человека. Ты выглядишь подавленным в последнее время. Мы с Клиффом переживаем за тебя.  – Мы с Клиффом? – Илья выгнул бровь. Марлоу ничего такого ему не говорил, серьезные разговоры не заводил.  – Да. Он подбирает слова и момент, чтобы поболтать с тобой об этом.  – Перемываете мне косточки дома?  – Естественно.  Розанов рассмеялся. Ему нравилась честность Эвон.  – Все нормально. Просто весенняя хандра. Скоро плей-офф и… – И не заговаривай мне зубы. Тебя что-то гложет. И дело не в хоккее.  – Марлоу так долго… – Илья, – серьезным тоном сказала девушка и посмотрела тем самым взглядом, каким мамы смотрят на своих нашкодивших детей. Он почувствовал себя так, словно пришел с прогулки по уши в песке.  – Ничего страшного, окей? Просто иногда хочется… хочется, чтобы рядом был человек. Ты понимаешь. Который знает тебя и хочет быть с тобой, а не с капитаном «Бостонских медведей».  – Ты не думал, что для этого надо самому изменить подход к знакомствам? Я не говорю тебе ходить в католические церкви, чтобы найти там милую, семейноориентированную девушку, но вряд ли в ночных клубах ты найдешь кого-то не для секса на одну ночь. При всем уважении к людям, которые туда ходят.  Илья улыбнулся и опустил глаза к собственным пальцам, что мяли салфетку. Она уже превратилось в непонятное нечто.  – Вряд ли я смогу кого-то заинтересовать в плане серьезных отношений. Даже если буду ходить в католические церкви.  – Ты смеешься что ли?  – Нет. Послушай, я не собираюсь плакаться. Но именно об этом я и говорю. Все думают, раз я хоккеист Илья Розанов, то все так просто… но… – он замялся. Насколько было хорошей идеей вывалить собственные переживания на девушку друга за завтраком?  – Пожалуйста, продолжай, – мягко произнесла Эвон и положила руку ему на плечо.  Илья сдался. Он устал держать все в себе и строить парня-улыбашку, когда внутри все горело огнем разочарования и самоуничижения.  – Просто иногда я думаю, если… если меня даже собственные отец и брат не любят, то как сможет полюбить другой, совершенно чужой человек? Полюбить меня, а не образ Ильи Розанова.  – Ох, Илья, – Эвон, кажется, всхлипнула. А потом притянула его в свои объятия. – Ты такой хороший и замечательный парень. Ты такой добрый! Самый щедрый и отзывчивый! Тебя очень легко полюбить, поверь мне. Не в смысле, что я… я имею в виду, как женщина тебе говорю, что ты очень хороший мужчина.  Так их и нашел Клифф – в объятиях друг друга с красными глазами и носами.  – Обними этого ребенка, Клиффорд, и только попробуй ляпнуть какую-нибудь чушь, – пригрозила Эвон, вызвав смех Розанова. Он собрался отстраниться от нее, так как это было действительно странно – обниматься и плакать на плече девушки друга, но Клифф не дал этому случиться. Поставив два десерта на стол, он подошел к Илье сзади и крепко сжал в своих руках.  – Я тебя люблю, братан, – сказал Марлоу, и Илья заплакал еще сильнее.  Это был ужасно утомительный день, который показал ему, что он не совсем один и что его действительно можно полюбить.  Через пару недель Илья познакомился с Шарлен. Она была немного старше него, действительно работала в страховом агентстве, а потому обожала черный юмор. Ее шутки немного напоминали о России. У них завязалось общение, которое нельзя было назвать отношениями, скорее они были на этапе узнавания друг друга. Илье было с ней интересно, но, надо признать, не настолько, чтобы начать фантазировать, как будут выглядеть их дети. Клифф сказал, что такие мысли у него относительно Эвон появились после второго свидания. Розанов же сходил с Шарлен на пять встреч и еще несколько двойных свиданий с Клиффом и Эвон и не почувствовал ничего подобного. Перед его отъездом в Россию они поговорили и решили, что останутся друзьями.  Следующий сезон начался стремительно. Первые игры были на выезде в теплых краях американского побережья, потом домашняя серия против команд из Канады. Эвон болела за «Кентавров», что невероятно расстраивало Клиффа.  – Братан, у меня дома в гардеробной висит джерси ебаных «Кентавров»! – возмущался в тысячный раз Марлоу. Это происходило каждый раз, когда «Медведи» играли с Оттавой.  – Ну она же не надевает ее на наши матчи, – пытался успокоить товарища Розанов, находя ситуацию забавной, если быть честным.  – Спасибо, блять, за это!  Победить «Кентавров» было не так просто, как многие думали. Конечно, это не Монреаль и не Вашингтон, но совсем уж расслабляться с этими парнями тоже было нельзя. Однако Бостон все еще лавировал на волнах прошлогодней победы в финале плей-офф, а потом снесли «Кентавров» к чертям уже после первого периода. Второй и третий позволили закрепить результат. После окончания матча Илью пригласили на интервью для телеканалов. Он решил не запариваться и идти прямо так – в шортах и с голой грудью. Надевать на мокрое тело футболку совсем не хотелось.  Когда он подошел к пресс-зоне, немного притормозил, оставшись в стороне, так как интервью с игроком «Кентавров» еще не закончилось. Илья знал этого парня. Майкл Хоук. Клифф вечно на него бузил, так как почему-то недолюбливал рыжих и тех, кто нес своим языком всякую чушь. Конечно, Майклу было далеко до Ильи, все-таки мастерски выводить соперников из себя – это его коронка, но определенные успехи Хоук демонстрировал. Не раз он получал от Линдельмана, большого и нервного защитника Бостона, за свой длинный язык. С прессой Хоук, видимо, тоже любил поболтать, потому как он продолжал трепаться уже пять чертовых минут! И это Илья подошел не к началу его речи!  – Извините, пожалуйста, – тихонько прилетело ему в плечо сразу после того, как его неловко толкнули к стене, чтобы пробиться к журналистам и Хоуку.  Розанов раздраженно дернул плечом и уже хотел сказать что-то вроде: «Полегче, чувак», но не смог ничего вымолвить, как только нарушитель его спокойствия обернулся и встретился с ним взглядом. Всего на долю секунды прежде, чем опустить глаза и отвернуться.  Илью прошибло чувство узнавания.  Веснушки.  Раскосые карие глаза.  Серая Шейка.  Шейн Холландер!  Что… что он здесь делал? Илья не слышал о нем ничего с тех пор, как таблоиды однозначно пришли к выводу, что с его карьерой хоккеиста все.  Илья продолжил наблюдать за парнем, его попытками пробиться к Майклу Хоуку, его неловкими движениями рук, которыми он поправлял очки, волосы и толстовку с эмблемой «Кентавров» на спине.  «Кентавры»?!  Удивительно, но появление Шейна Холландера заставило Хоука перестать утомлять всех своей речью и ретироваться в раздевалку. Илья оставил мысленную засечку у себя в голове, поискать что-нибудь про Шейна Холландера вечером.  Уже лежа в постели, он гуглил его имя в поисках новой информации. Розанов не знал, почему ему было так интересно, чем в итоге занимался Шейн Холландер и как он был связан с «Кентаврами Оттавы». В итоге он нашел какую-то непонятную статью о том, что бывший игрок сборной все-таки остался в хоккее, только теперь за бортом и с фотоаппаратом в руках. Илья даже нарыл действующий фан-клуб парня, а там вместе со свежими снимками с игр, на которых Шейн действительно стоял за бортиком и следил за игрой, ссылку на его инстаграмм. Снимков было много, все они были красивыми и профессиональными, но в основном изображалась окружающая обстановка. Лица Холландера было мало. Однако на тех фотографиях, которые были, Илья завис на непозволительно длительное время.  Это было странно. Шейн Холландер, неудавшийся хоккеист, вежливый канадский мальчик, который почти пять лет назад подсказал ему, в какую сторону идти, чтобы найти своих, почему-то привлекал внимание Ильи. Почему-то вызывал желание смотреть на его портретные фотографии, разглядывать его веснушчатое лицо, милые очки и ждать матчей с «Кентаврами» с нетерпением.  В следующий раз «Медведи» приехали в гости к «Кентаврам», и это оказалось волнительно. Почти всю разминку Илья стрелял глазами в сторону парня, что стоял за бортиком в боковой части арены и фотографировал свою команду. В какой-то момент Марлоу поинтересовался, все ли у него хорошо. Пришлось тряхнуть головой и заняться делом, тем, ради чего он здесь. Матч шел вязко. Почти не шел. Было много борьбы в средней зоне, много силовых и мало голов, что не характерно для команды из Бостона. К овертайму они подошли со счетом 1:1. Когда Илья прострелил Кайла Мерфи на исходе пяти минут, арена разочарованно завопила. Розанов вскинул руки в победном жесте и бросил взгляд туда, где стоял Шейн. Он выглядел расстроенно, его губы были поджаты, а глаза смотрели в сторону игроков Оттавы. Илья почувствовал легкое жжение в груди, как будто его самого расстроило то, что Холландер не рад.  Поэтому по приезде домой он повел свою команду в бар. Поэтому он выпил чуть больше своей нормы. Поэтому впервые за долгое время ушел с девушкой. Ее звали Шенон, и Илья не мог определиться, нравились ли ему ее глаза, доставшиеся от матери-кореянки, и имя, напоминающее Серую Шейку, или он ненавидел это. Утром он проснулся в отельном номере, так как никогда никого не водил к себе домой (он не настолько идиот), и обнаружил записку на прикроватной тумбочке: «Ты так нежно целовал мои веки этой ночью… я была бы не против повторить или встретиться вне постели. Если захочешь, мой номер на обратной стороне».  Илья откинулся на мягкие подушки и сжал бумажку в кулаке. Он не собирался ей перезванивать. Не собирался претворяться, будто она была тем, кого он хотел. Это был бы ублюдский поступок.  Сезон закончился вторым Кубком. Это было феерично. Это было замечательно! Илья стал лучшим игроком по итогам плей-офф, взял две личных награды на церемонии закрытия сезона. И после такой большой победы лето ему предстояло провести в ненавистном доме с ненавидящими его людьми. Отцу становилось все хуже и хуже, Алексей считал дни до того, как папа перестанет дышать и быть для него обузой. Поэтому Илья решил, что он может позволить себе позависать на аккаунте Шейна Холландера в инстаграмме, помониторить посты о нем в его маленьком фан-клубе… поискать информацию о возможных отношениях, ориентации?  В середине следующего сезона отец умер. Илье пришлось бросить все и отправиться в Россию, чтобы организовать похороны. По большей части он помогал Елене, жене Алексея, так как тот беспробудно пил все то время, когда был нужен своей семье. Илья ездил с ней в морг и в агентство ритуальных услуг, чтобы оформить заказы на оградку и памятник из черного камня. Илья возился со своей племянницей Лизой, пока Лена отдыхала в комнате или готовила обед. Похороны прошли тяжело. Илья наблюдал за тем, как его родителя закапывали в землю, как он погружался в то же измерение, где уже много лет жила мама. Их могилы были рядом. Мама и папа. Теперь у Ильи нет никого. Теперь он совсем взрослый.  После обеда в ресторане, где Лена заказала стол, все вернулись домой. У Алексея случилась истерика. Он наговорил Илье много ужасных вещей, и Илья не смог выслушивать это все. Он взял пальто и вызвал такси. Следующим утром улетел обратно в Бостон.  Эвон пришла к нему домой одна, так как «Медведи» были на выезде. Матч Бостона против Оттавы они смотрели вместе, поедая домашнюю уху. По окончании сезона Розанов стал свободным агентом. Он продлил контакт с Бостоном еще на год, дав себе это время на подумать, чего бы ему хотелось и что у него было.  – Ты хочешь сменить клуб? – в лоб спросил Марлоу, когда они сели перекусить в какой-то кафешке после того, как выбрали кольцо для Эвон. Клифф наконец-то собирался жениться.  – Я не знаю, чего хочу, – честно ответил Илья. – Моя жизнь здесь неплохая, я это знаю. Но все это время у меня было такое ощущение, будто я не на своем месте. Я понимаю, что «Медведи» – это хорошая перспективная команда, мне хорошо платят, да и парни нормальные, просто… не знаю, как будто я ебучий пазл, который находится не там, где надо. Картинка не складывается, Марли.  – Может, ты просто в каком-нибудь кризисе среднего возраста? Я читал, такое бывает.  – Мне двадцать шесть, чувак.  Тогда они прекратили этот разговор и вернулись к нему в феврале, когда только-только разняли Мэддокса Брайта и Роберта Фаннинга, повздоривших из-за какого-то пустяка. Оба оказались пьяны настолько, что не преминули физической силой против товарища по команде. – «Медведи» – специфическая команда. Не каждому подойдет ее атмосфера и отношение, – сказал Клифф после того, как такси с Брайтом отъехало от бара. Они с Ильей остались на улице в ожидании Эвон, которая согласилась быть их водителем в тот вечер. – Может, тебе действительно поискать другую команду?  – Не ожидал от тебя такое услышать.  – Я много думал об этом. Конечно, мне не хочется, чтобы ты уезжал далеко. Я реально люблю тебя, братан. И мне бы хотелось, чтобы ты был рядом, когда я буду держать своих детей на руках, но… если ты несчастен здесь, значит, надо искать свое счастье.  – Марли… – Илья посмотрел на друга, который очевидно был смущен всем происходящим.  – Я подумал, может, Оттава? Мне кажется, тебе бы подошел их стиль. Они кажутся очень семейными что ли. Ты же видел их контент? Я посмотрел всего одно видео и теперь все рекомендации в инсте в этом дерьме.  У Илья перехватило дыхание. Он думал об этом. Думал об Оттаве. Думал о «Кентаврах». Думал о… Шейне Холландере, который очевидно был лучшим СММ’щиком в Лиге – контент «Кентавров» действительно отличался от всего того, что делали другие команды. Илья бы в жизни никому не признался, что вечера проводил за скроллингом ленты аккаунта «Кентавров». Это было действительно интересно, забавно и тепло. И это делал Шейн. Канадский вежливый мальчик с веснушками и очками на носу.  Может, это знак судьбы? Если уж сам Марлоу заговорил об Оттаве? Может, Илье действительно стоило что-то изменить?  – Да, я видел, – выдохнул Розанов.  – И… у них очень симпатичный СММ’щик, да? – неловко пробормотал Клифф своим ботинкам.  Сначала Илья машинально кивнул. Потом застыл, вдумался в сказанное и повернул голову к другу.  – Что, блять?  Клифф замахал руками так сильно, будто собирался взлететь прямо сейчас.  – Прости! Если я сморозил глупость, то я не хотел, я просто… ну, вдруг ты хочешь со мной чем-то поделиться? Если что я… в норме со всем этим. Типа ты можешь рассказать мне реально все, я же тебя люблю, ты мой друг, поэтому… – Илья с трудом мог сообразить, что именно имел в виду Марлоу, говоря весь этот мало связанный бред.  А потом он понял.  О.  Вот оно как.  – Как ты узнал? – наконец, отмер Розанов. Он обернулся, чтобы проверить, не грел ли уши кто рядом.  – Не было ничего такого, что бы меня однозначно убедило. Просто годы наблюдений, и… СММ’щик «Кентавров», ты так на него смотришь на разминках каждый раз.  Господи. Неужели он настолько очевиден, блять?  – У вас типа тайный роман? – спросил Марлоу.  Илья моргнул несколько раз. Потом засмеялся.  – Мы даже не знакомы.  – О, ого, – Розанов снова хихикнул и хлопнул друга по плечу. – Прости.  – Все отлично, Марли. Ты не представляешь, какой хороший друг и как я тебя люблю.  – Я тоже тебя люблю, братан, – они обнялись.  – И я прилечу откуда бы ни было, чтобы держать твоих детей на руках, – прошептал Розанов в плечо друга. Марлоу сжал его еще сильнее.  По окончании сезона он подписал контракт с Оттавой.  // – Хочешь отдохнуть завтра вечером? – спросил Шейн после того, как Илья вышел из ванной. Дети уже легли спать или мастерски делали вид, будто легли, чтобы потом спокойно ночь напролет заниматься какой-нибудь ерундой. Завтра им не на учебу, поэтому никто не собирался запрещать им это.  – В смысле? – Розанов достал из комода футболку для сна и обернулся к мужу, что лежал на кровати с книгой в руках и очках на носу.  – Может, хочешь сходить в бар? Или просто побыть одному? Переночевать в квартире? – старую квартиру Шейна они иногда использовали, чтобы побыть в одиночестве тогда, когда все вокруг становилось слишком громким и резким, когда нервы были на пределы, а срываться на родных совсем не хотелось. Иногда они занимались там сексом.  – С чего вдруг такое предложение? – Розанов накинул футболку и залез на кровать, укладываясь рядом с Шейном. Тот сразу раскрыл объятия и позволил улечься себе на плечо.  – Сегодня был тяжелый день. Я… поговорил с мальчиками немного. И я знаю, что у вас случился серьезный разговор днем. Им, кстати, стыдно за то, что они усомнились в тебе.  – Правда?  – Да, они переживают, что ты обижен на них.  – Но я не обижаюсь.  – Я знаю. Я так им и сказал. В общем, это кажется все очень тяжело. Поэтому, может, тебе стоит развеяться?  – Шейн, что происходит? У тебя странный тон.  – Ничего не… – Шейн.  – Ладно. Просто… Хейден как-то сказал, что иногда весь этот быт кажется невыносимым, особенно, когда ты постоянно находишься внутри этого. Вот я и подумал, что, может… – Подожди, – Илья отпрянул от его плеча и оперся на локоть, чтобы взглянуть в родные глаза. – Вы что, издеваетесь сегодня надо мной?  – Илья, – Шейн положил ладонь на его плечо, но Розанов отодвинулся и руку пришлось убрать.  – Сначала мои дети заявляют мне, что я их, блять, не люблю. Теперь мой муж говорит мне, что наш быт может казаться мне невыносимым? – он не повышал голос, но напряжение звенело и без этого.  – Илья, я не так сказал, – снова попытался Холландер, садясь на кровати и откладывая книгу в сторону.  – А как ты сказал?! Я… я не понимаю, что делаю не так для вас, раз у вас появляются такие мысли! Что мне еще нужно сделать, чтобы вы чувствовали себя комфортно, черт возьми?  Илья почти прошипел эти слова и тут же зажмурился. Господи. Он звучал так, будто обвинял собственную семью в том, что им могло что-то в нем не нравится. Он выставлял их виноватыми!  Блять.  Розанов встал с кровати. Шейн последовал за ним.  – Илья… – он вновь попытался что-то сказать, но Розанов не стал его слушать, хватаясь за ручку двери.  – Ты прав. Мне нужно побыть одному, – сказал Илья и нажал на ручку, открывая дверь.  – Подожди, – Шейн схватил его за локоть и попытался развернуть, но Розанов не дался. У него внутри все кипело, и он не хотел сказать Шейну ничего плохого. Хуже, чем уже сказал. – Что, сейчас?  – Да.  – Но уже темно!  – Ты думаешь, я не могу водить машину в ночное время? Если вы все думаете, что я не могу сделать вас счастливыми, это вовсе не значит, что я совсем беспомощный, ясно?  Конечно, ему не следовало этого говорить. И, конечно, он не думал, что дети и Шейн, тем более Шейн, всерьез считали, будто он не может сделать их счастливыми. Они любили его, Илья был в этом уверен. Но тем не менее он наговорил мужу всю эту ерунду и сбежал из дома как истеричный подросток, оставив Шейна одного с чувством вины, в мыслях о том, зачем он вообще начал этот разговор, почему не смог остановить мужа и все ему объяснить. Илье было стыдно. Он повел себя глупо и совсем не зрело. Он, блин, опытный мужчина! Он в браке уже двенадцать лет! Конечно, они ссорились с Шейном. Это было нормально. Ненормально было психовать, заводиться с пол-оборота, вываливать на мужа собственные не переваренные эмоции в форме гнева и раздражения, а потом и вовсе сбегать посреди ночи из общей постели.  – Блять, – сказал он стакану с виски, который заказал в баре. Днем здесь подавали наивкуснейшую пасту, поэтому частенько Илья привозил сюда семью на обед. Шейну не очень нравилось, что их дети были в месте, где целая стена была уставлена бутылками с алкоголем, но против той пасты даже у него не было аргументов.  Наверное, поэтому Розанов решил, что не будет странно заявиться сюда в серых домашних штанах, футболке для сна и накинутой наспех кожаной куртке. Хорошо хоть футболка была чистой, без пятен от зубной пасты. Шейн всегда внимательно следил за одеждой и детей, и мужа, поэтому стирку загружал своевременно, следуя какому-то хитровыдуманному многоступенчатому уходу за одеждой. Илья грустно улыбнулся и достал телефон, открывая их переписку.  – Скучаешь? – к нему подсел какой-то парень, с головы до ног облившийся парфюмом. Слишком резким и агрессивным. Шейн не пользуется такими отдушками, его парфюм всегда мягкий и ненавязчивый. Его можно услышать только если уткнуться прямо в шею и глубоко втянуть воздух. То есть то, как пах Шейн Холландер мог достоверно знать только Илья. Это было приятно.  Розанов подумал о шее Шейна, о его ворчании, если в магазине мимо них пройдет кто-то, от кого тянется тяжелый шлейф духов.  – Это даже невежливо, – всегда бурчал Холландер, отвлекаясь от стенда с крупами, чтобы проследить взглядом девушку или парня.  – Зато цель достигнута. Ты смотришь вслед, – обычно отвечал Илья, пихая мужа в бок локтем и привлекая его внимание.  В одном из сообщений, которое разглядывал Розанов, Шейн как раз просил его заехать в супермаркет и купить несколько позиций по списку. В конце он написал: «Люблю тебя» по-русски. У Шейна была русская раскладка на телефоне, хотя он и совсем ей не пользовался. В основном он писал только парочку фраз, которые заучил, вроде «люблю тебя» или «как день», или «Илюша». Ничего сверхвыдающегося, но Илья обожал это.  – Нет, – наконец, ответил Розанов, не поднимая взгляда на незнакомца.  – А мне кажется, да, – елейным голосом произнес парень. Его голос звучал молодо. Может, лет двадцать пять. Господи, если бы Илья был чуть большим идиотом, чтобы спать с женщинами без защиты, его ребенку могло быть уже столько!  – Мальчик, подсядь к кому-нибудь другому. У меня есть муж, – Илья поднял руку и потряс ею перед лицом парня. Затертое обручальное кольцо почти не блестело.  – Кого это когда смущало, – фыркнул молодой человек и придвинулся еще ближе.  В нос ударил аромат парфюма. Чужой. Невкусный. Не Шейна.  Розанов поднял взгляд. Перед ним действительно сидел достаточно юный парень. Его волосы были уложены, накручены как будто небрежные волны, кожа блестела от какой-то косметики, глаза подведены черным карандашом. На губах лежал тинт. Илья сразу подумал о Шейне (как будто до этого он о нем не думал), его губах, которые он кусал всякий раз, когда нервничал, и которые он красил тинтом, когда они ходили на свидания, прямо как в тот раз, в первый командный поход в бар Ильи и «Кентавров». Илье нравилось целовать губы Шейна и ощущать ягодный вкус, ему нравилось размазывать косметику по губам, нравилось, когда губы мужа становились припухшими от поцелуев, когда он приоткрывал их, стоило Илье спуститься к шее собственными губами, а рукой вниз по телу.  Розанов моргнул. Перед ним все еще сидел юнец с подведенными глазами и жуткими духами.  – Ты меня знаешь? – спросил Илья.  – Естественно. Илья Розанов.  – Тогда тем более ты должен знать, что я занят, – Илья снова поднял руку, чтобы показать кольцо.  – И что, тебя это устраивает? – парень выгнул бровь и украл его стакан виски, подцепив тонким пальцем за внутреннюю часть. Шейн бы скривился от отвращения. Так негигиенично – лапать стакан изнутри грязными после улицы руками.  – Ты спрашиваешь, устраивает ли меня мой брак?  – Твой брак. Твой скучный муж. Или что, такие скромняшки как он действительно дикие в постели? Настолько дикие, что Илье Розанову хватает? – захихикал паренек и отпил немного чужого напитка.  – Фу, блять. Иди нахер отсюда, – Илья не был намерен продолжать этот разговор. Он не собирался никому ничего доказывать и распинаться перед первым попавшимся парнем, какой его муж замечательный. Потому что именно таким Шейн и был. Даже если они поссорились. Это всегда константа. Аксиома. Что хотите, блять, еще.  – Да ладно. Я видел фотки в Интернете. Где ты его нашел вообще?  Илья раздраженно вздохнул и заблокировал телефон.  – Что надо? Я же сказал, что не заинтересован. Ни в чем.  – Вы в браке уже больше десяти лет. Неужели не надоело каждый день видеть одно и то же лицо? Следовать по одному и тому же сценарию? Он выглядит очень тревожно. Наверняка у него есть отработанный алгоритм действий с того момента, как он откроет глаза, – у Шейна действительно был такой алгоритм. И Илья не возражал никогда, потому что однажды обнаружил, что ему достаточно легко и желанно отказаться от хаоса своей прошлой жизни и найти порядок, обрести опору в нем. – Вряд ли в этом алгоритме есть такой пункт как «отсосать мужу». Я прав?  Да блять. Илья устал от этой темы. Честно! Она преследует его уже больше десяти лет и, правда, уже набила оскомину. После того, как в самом начале вопрос секса встал не то что ребром, а поперек горла Шейну, не Илье! они бесчисленное количество раз обсуждали это с Галиной и друг с другом. Они начали прикасаться друг к другу, они даже занимались полноценным сексом. Все было как у всех (да, не каждый день и не каждую неделю, так, блять, покажите Илье семейную пару, разменявшую первый десяток, которые трахались как кролики), то есть хорошо! Но периодически у Шейна случался кризис или что-то вроде того, и он собирался что-то натворить, только бы угодить вымышленным потребностям Ильи. Благо, уже на второй год брака Розанов научился предугадывать такие потуги супруга еще до того, как тот сам их осознает в полной мере. Примечательно, что примерно тогда же Илья случайно обнаружил сексуальный тайминг Холландера – он отмечал в календаре на телефоне дни, когда они занимались сексом, отсчитывал две недели и потом заводил разговоры о следующем разе. Не всегда это приводило к сексу, потому как они были отцами двух годовалых детей – могло не быть времени, сил, желания. Когда Илья увидел отметки в приложении и сопоставил происходящее, он рассмеялся. В тот день у него было невероятно хорошее настроение, потому что Макс пролепетал нечто, похожее на «папа», а у Евгения нормализовался стул и по консистенции, и по цвету. Шейн едва не сошел с ума, когда увидел зеленые выделения на подгузнике сына. Благо, в этот момент Илья ехал в автобусе по Нью-Йорку и быстро проконсультировался у опытных отцов команды. Пайк сказал, что дело в смеси. Надо менять.  – Что это, Шейн? – спокойно спросил Розанов, когда они встретились на кухне после того, как Илья уложил детей. Шейн провел с ними целую неделю, пока «Кентавры» играли в Америке. Выглядел он уставшим. Юна жила в их доме в течении каждой выездной серии, чтобы помогать сыну, но двое детей – это в любом случае тяжело.  Холландер естественно замялся. Потом покраснел.  – Это… мне нужно, чтобы во всем был порядок, – выдал он. – Мне тяжело держать миллион дел в голове теперь, когда у нас есть дети, поэтому я записываю каждую мелочь.  Илья поднялся со стула и подошел вплотную к мужу. Закинул ему на плечи руки и уткнулся лбом в чужой лоб. Дело. Их секс был для Шейна в бесконечном списке дел молодого отца двойняшек.  – Вычеркни это дело из своего списка. И не вписывай до тех пор, пока сам не захочешь.  – Но… – Цыц. Шейн, на тебя свалилось столько всего. Двое детей это пиздец как сложно. Ты устаешь. Я тоже устаю. Конечно, не так, как ты… – Не обесценивай свой труд. Ты тренируешься, играешь матчи, а вечером возишься с детьми, давая мне время перевести дух. Так что мы вместе устаем, окей?  – Окей. Мы вместе устаем. И именно поэтому выкинь этот свой календарь сексуальных дел.  Тогда на лице Холландера отразился протест, который он старался подавить, но Илья заметил.  – Что такое? Говори все.  Шейн помолчал с минуту. Потом открыл рот.  – По статистике, гетеросексуальные браки распадаются в первые три года после появления детей из-за недостаточно активной сексуальной жизни.  – И как к нам относится статистика гетеросексуальных разводов?  – Ты понял, что я хотел этим сказать.  Илья вздохнул и поцеловал Холландера в нос, потом в щеку. От него пахло детьми.  – Шейн, в моей голове почти нет места хоккею. Мне приходится сжимать все остальное, чтобы заставить себя думать о хоккее, потому что большая часть полок занята тобой и детьми. Поверь, мысли об интрижке даже неоткуда взяться. Ей негде поселиться. Потому что я так сильно люблю тебя и мальчишек. Люблю наш дом, нашу семью. Это самое дорогое, что у меня когда-либо было.  – Я тоже тебя люблю, Илья. Так сильно, – прошептал Шейн и прижался к губам Розанова своими. Его грудь дрогнула в одном-единственном всхлипе.  – И больше никогда не произноси в стенах этого дома слово «развод» или «браки распадаются».  – Хорошо. Не буду.  – И не веди свой календарь.  – Не буду.  – Какой послушный.  – Заткнись.  Они рассмеялись. Тихо и нежно.  Это был один из сотни подобных разговоров. Иногда, когда случались плохие дни, а Шейн решал выбрать именно этот, чтобы выкинуть какую-нибудь ерунду, Илья даже раздражался. Ну неужели он недостаточное количество раз сказал, что все это неважно? Неужели Шейн не может успокоиться за столько лет?! Потом он вспоминал каждый своих псих, когда ему казалось, будто он делает что-то не так, будто он только все портит, и раздражение отпускало. Они с Шейном были двумя большими тревожниками. Вряд ли это можно было вылечить на сто процентов. Притупить – да. Они и без того сделали большие успехи. Такие разговоры случались все реже и реже с каждым годом. И не потому что они боялись об этом заговорить. А потому что в этом пропадала нужда. Илья слез с барного стула, кинул деньги на стойку и направился к выходу, не желая больше тратить время на пустую болтовню с незнакомцем. Он сделал всего парочку глотков, поэтому решил не вызывать такси, а сесть за руль, хотя Шейн и убьет его, если узнает. Интересно, он уже спал?  На часах была половина первого ночи, когда Розанов зашел домой. Он стащил кроссовки, наступая на пятки, и прежде, чем пройти дальше, запихнул обувь поглубже на полку, чтобы утром Шейн не ворчал из-за его безответственного отношения к вещам.  На кухне горел свет. Аня подняла голову от своей лежанки. Миша даже не вышла, наверняка свернулась калачиком на постели Макса.  Шейн обнаружился за столом. Его руки были сложены, лоб уткнулся в них, спина скрючена. Похоже, он задремал. Илья почувствовал себя гадко. Его муж встал не свет не заря, провел половину дня, бегая по лесу и плескаясь в болоте, а теперь еще и был вынужден ждать никудышного супруга, жертвуя сном. Завтра им нужно было подняться так же рано, как и в любой другой рабочий день, в обед выкроить время, чтобы съездить в школу и выслушать нудную лекцию директора, а вечером быть родителями двух подростков. Они не могли разбазаривать драгоценные часы сна.  – Хей, – Розанов аккуратно положил руку на согнутую спину, на которой лежал плед. Наверное, Шейн замерз – ночами дома было прохладно, поэтому они спали под толстым тяжелым одеялом и почти всегда вжавшись друг в друга. – Родной, давай ляжем, – Илья провел рукой по спине несколько раз в попытке растормошить мужа. Тот завозился и кое-как разлепил глаза. Илья подождал, пока он придет в себя.  – Который час?  – Доходит до без двадцати час.  Шейн выпрямился и тут же сморщился из-за неприятных ощущений в шее. Илья среагировал быстро – начал массировать плечи и шею.  – Где ты был? Ты не взял ключи от квартиры и… ты пил? – Холландер поднялся со стула, хмурясь. Илья убрал руки.  – Прости. Я повел себя ужасно глупо. Я просто… перепсиховал. День действительно был непростым. Прости.  – Я не имел в виду ничего плохого, когда предлагал тебе отдохнуть. Я хотел, чтобы тебе было хорошо, – кутаясь сильнее в плед, тихо сказал Шейн. Его волосы были примяты, а на щеке проступил след от браслета, который Илья подарил ему на День Святого Валентина.  Илья вздохнул и подошел ближе, обхватывая руками мужа и прижимая его к своей груди. Шейн покорно уткнулся носом ему в шею и засопел. То ли обиженно, то ли недовольно.  – Я знаю. Прости. Я… очень напугался, когда мальчики сегодня сказали мне, что они думают, будто я в них разочарован. Что я их не понимаю. Это то, что я чувствовал от своего отца всю жизнь. И…  – До сих пор болит, – подсказал Холландер и оставил короткий сухой поцелуй в линию челюсти.  Илья кивнул.  – Мы поговорили, и вроде как все разрулили. И даже пришли к мнению, что я не самый худший отец в мире. Но, видимо, это слишком сильно меня задело. Поэтому я так отреагировал. Прости меня, Шейн.  – Ты самый лучший отец в мире. Но если ты еще раз сбежишь вот так посреди ночи, ты будешь самым худшим мужем в мире, – с улыбкой пригрозил Холландер, а потом запечатал свою угрозу поцелуем в губы. – Что это? Виски?  – Всего два глотка, – машинально ответил Илья.  – Ладно. Пойдем спать, – Шейн начал выпутываться из объятий, но Илья остановил его. – Что такое?  – Давай отдохнем завтра вместе? Сходим куда-нибудь?  – Хочешь отправить детей к родителям с ночевкой?  – Необязательно. Если у нас не будет никаких планов на нашу спальню, то это и не потребуется. Думаю, они уже достаточно большие мальчики, чтобы лечь спать самостоятельно.  Шейн задумался.  – Я позвоню маме утром.  – Хорошо. Тогда мне стоит надеть мое сексуальное белье? – Илья поиграл бровями, вызывая тихий смех у мужа. Его грудь начала сотрясаться, а глаза светиться. Илья наклонился, чтобы сцеловать это чувство с чужих губ.  // Второй его прилет в Оттаву показался более приятным, хотя самолет и приземлился в несусветную рань. До этого он прилетал в город перед отпуском, который провел на юге США в большом доме семейства Марлоу. Илья познакомился со всей, как оказалось, многочисленной родней Клиффа: его бабушкой, родителями, братьями, их женами и бесконечным количеством племянниц и племянников. Он хорошо провел время в кругу семьи, пускай и чужой.  В июне он подписал контракт, потом уехал в отпуск и вот теперь прибыл в Оттаву, чтобы остаться здесь надолго.  На парковке у аэропорта Илью встретил водитель, которого прислали «Кентавры». Мужчина пенсионного возраста представился Грегом и довез его до жилого комплекса, в котором администрация клуба сняла новому игроку квартиру. Обычная квартира в стерильном канадском стиле. Илья не собирался задерживаться здесь, его агент, Сара, уже назначила встречу с риелтором на следующую пятницу.  Поспать не получилось, так как до начала медосмотра на базе арены «Кентавров» оставалось всего три часа. За это время он успел распихать вещи первой необходимости по пустым полкам и заказать доставку на дом, чтобы приготовить завтрак и иметь возможность в конце дня поужинать дома, а не тащиться в какое-нибудь публичное место. Илья подозревал, что это последнее, что он захочет сделать после того, как познакомится со всеми. Он нервничал. Прошло семь лет с тех пор, как он приходил в новый коллектив. Илья уже забыл, каково это. Конечно, игроки Бостона менялись, но он-то нет, он-то знал, что это его команда и его раздевалка, его территория. А теперь он занимал позицию чужака, и это… ощущалось странно. Хотелось уже поскорее пройти этот первый, самый нервный этап знакомства и влиться в рабочий ритм.  Илья знал всех игроков «Кентавров», потому что встречался с ними на льду четыре раза за сезон. Они знали его, и это было проблемой. Розанов не отличался особым добродушием на льду, ему платили не за это, а за агрессивную, жесткую и результативную игру. Поэтому очевидно, что он не был любимчиком у парней из других команд. И Илья надеялся, это не станет большой проблемой.  Совладать с волнением было непросто. Розанов не мог сидеть на месте, поэтому вызвал такси через приложение и отправился на арену раньше, чем приехал Грег, написав об этом менеджеру, который держал с ним связь с момента подписания контракта. Илья думал, что по приезде окажется в полном одиночестве и сможет немного поплутать по пустой, теперь уже домашней, арене, зайти в хозяйскую раздевалку и прийти в себя, привыкая к новому месту, новым ощущениям. Но «Кентавры» действительно были семейной командой, иначе не объяснить появление Шейна Холландера у входа в здание. Он точно ждал именно Илью, потому как заметно собрался и натянул улыбку, стоило завидеть такси, остановившееся неподалеку.  Илья занервничал еще больше. Он оглядел себя на предмет отсутствия заломов на одежде, что могли бы выдать в нем неряху, или каких-нибудь старых пятен. Вообще-то эти шорты и майка были новыми, но он уже надевал их раз или два, вдруг запачкал?  – Сэр? – спросил водитель, когда пауза затянулась, а Розанов так и не покинул салон.  – Извините. Спасибо, что подвезли.  Илья выпустил воздух из легких и выбрался из машины.  Шейн первым протянул руку для рукопожатия. Илья схватился за нее как за спасательный круг. Так странно – он знал этого парня семь лет и только сейчас получил возможность дотронуться до него. Ладонь Холландера была мягкой, без мозолей, чуть меньше, чем ладонь Ильи. Он окинул СММ’щика взглядом, проходясь по скрытому за джинсами и толстовкой телу в такую теплую погоду, особенно застревая на веснушках. Показалось, будто они стали еще ярче. Может, дело в том, что впервые Илья видел Шейна НАСТОЛЬКО близко. Он даже мог заметить блики на чужих очках. А, может, дело в необычайно ярких солнечных лучах? Неужели это какой-то знак судьбы?  Шейн провел экскурсию, показывая Илье те места, в которые он не мог заходить будучи игроком гостевой команды. Тур завершился посреди пустой раздевалки. Зайдя в нее, Розанов сразу заметил уже наклеенную табличку с собственным именем и номером около места посередине.  Илья Розанов, 81.  – В общем, добро пожаловать, Илья Розанов! – неловко взмахнул руками Холландер. – Если будут какие-то вопросы, можешь спрашивать у всех, и у парней, и у меня. Тут все хорошие.  – Мне жаль, – слова почти выпали из его рта. Он хотел сказать это последние семь лет.  – Что случилось? – Холландер заметно напрягся, наверняка судорожно прокручивая в голове, что такого страшного Илья Розанов мог натворить, находясь в Оттаве несколько часов, и как это отразится на клубе. – Послушай, да, точно… эм, если ты что-то натворил, собираешься натворить или вроде того, то да, конечно, ты должен сказать своему агенту, но и мне тоже, ладно? Я отвечаю за лицо этого клуба, поэтому я должен знать обо всем, что может его… изменить. Понимаешь?  Илья пропустил нестройный лепет мимо ушей. Он смотрел на Холландера открыто и даже навязчиво и думал о том самом мгновении, который изменил жизнь талантливого, возможно, самого талантливого, игрока своего времени. Всего один толчок, и звездная карьера оборвалась, не успев начаться. Илья часто возвращался к тому матчу в своих мыслях, особенно, если до этого испытал особенно жесткий силовой прием. Он думал о том, что каждый такой раз мог стать последним и для него.  – Саскачеван, – хватило всего одного слова, чтобы Шейн понял, о чем шла речь. – Мне жаль, – снова сказал Розанов.  Сначала Шейн удивился, потом его глаза наполнились грустью и уже через секунду – пониманием.  – Все хорошо. Прошло уже много лет. Я… я в порядке. Ты до сих пор помнишь?  – Я был на льду в тот момент, – и снова, и снова возвращался на тот лед, старую арену, провинцию Канады.  – О. Я понимаю, это ужасное зрелище. Особенно, когда видишь такое в раннем возрасте.  – Да, вроде того.  Больше они не говорили. Шейн молча довел его до медицинского кабинета. Через какое-то время начали подходить игроки «Кентавров», и Илья оказался занят знакомствами, представлениями, немного неловкими разговорами. Хотя начало действительно было смазанным, под конец дня Илье показалось, будто парни потихоньку оттаивали к нему, смех становился все более громким и искренним, подколы – язвительнее, а это хороший знак. В общем и целом, первый день можно было засчитать за удачный. Начало положено, самое страшное позади.  Перед уходом он перекинулся парочкой фраз с Холландером, который вел себя очень мило, дожидаясь в коридоре, пока Илья закончит, чтобы поинтересоваться его мыслями о первом дне на новом месте. Илья все еще немного нервничал, он не выспался, его нервная система не была в ресурсе и еще он… ну, дурак, поэтому он бессовестно флиртовал с милым Шейном Холландером в первый же день, наклонялся к нему, вторгаясь в его личное пространство, нашептывая какие-то глупости про Майкла Хоука, и ловя взглядом очаровательный смущенный румянец на веснушчатых щеках.  Илья не был доволен своим поведением, так как легко мог напугать Шейна. Холландер – СММ’щик, он составлял анкету Ильи для официального сайта клуба, искал информацию о нем в Интернете, точно видел все то пошлое дерьмо, которое о нем писали журналисты, и после этого Илья Розанов флиртует с ним в первый же день! Конечно же, это выглядело ужасно.  Розанов валялся на кровати в полупустой новой спальне и пролистывал фотографии в аккаунте Шейна в инстаграме. Он делал это далеко не в первый раз, но теперь вроде как отпала необходимость скрываться, да? Ведь ничего такого в том, что новый игрок подписался на страничку СММ-менеджера его клуба? И плевать, что Илья никогда не был подписан на Джейсона Латса, менеджера «Медведей». Шейн вряд ли об этом знал.  Поэтому Илья подписался на него. Поэтому он пролайкал все фотографии, на которых был запечатлен сам Шейн. Потом откинул телефон и пошел в душ.  Вечером поступил видеозвонок. Марлоу и Эвон едва помещались в кадре вдвоем. Когда он только принял звонок, они молчали несколько секунд, внимательно вглядываясь в его лицо, словно ища признаки уныния и отчаяния. Но, не найдя ничего такого, расслабились и, наконец, поприветствовали своего друга.  – Итак, как там Шайло Холланд? – делая максимально неестественное лицо и тон голоса, спросил Клифф сразу после того, как Илья провел экскурсию по своему временному жилищу. Эвон оценила приятный цвет обоев и большое количество окон. Марлоу пожужжал что-то про отсутствие камина и жлобов-канадцев.  – Кто? – глупо спросил Илья, уставившись на друга.  Эвон закатила глаза и, видимо, пихнула мужа локтем.  – Ты такой милый, Клиффорд. Я же говорила, надо быть ненавязчивым!  – А я разве навязчивый?  – И ты неправильно произнес его имя!  – Господи! Эти скучные канадцы и их скучные имена… – Вы что, пытались узнать, что у меня с Шейном Холландером спустя всего один день в Оттаве?  Парочка наконец заткнулась. Теперь они выглядели пристыженно.  – Ты лайкнул его фотки и подписался в инстаграме, – сказала Эвон. Марлоу пробормотал что-то про «зачем ты отслеживаешь его аккаунт».  – Это просто жест вежливости! – защитился Илья, чувствуя смущение.  – Конечно, – Эвон была такой проницательной. Даже страшно.  – Давайте закроем тему.  – Я за, – согласился Клифф и снова получил тычок от жены. Илья не видел их руки, только лица, но мог предположить, что происходило за кадром по скривишемуся лицу друга.  – Хорошо, поговорим тогда, когда захочешь… – Здесь не о чем говорить, – попытался Илья, но девушка его проигнорировала.  – Если нужен будет совет, обращайся.  – Эй! – вмешался Марлоу и отпихнул жену от телефона. – Я его друг, и это я должен давать любовные советы!  – А я его подруга, и я знаю, как правильно ухаживать. Вы, мужчины, не смыслите в этом ровным счетом ничего, – Эвон вернулась в кадр, теперь отпихивая Марлоу.  Илья наблюдал за их возней с улыбкой. Ему будет сильно не хватать этих сумасшедших женатиков рядом с собой.  – Ты была бы полезна, ухлестывай он за женщиной!  – Как будто ты можешь дать дельный гейский совет.  – Так-так, давайте реально прекратим об этом говорить. Не думаю, что готов обсуждать с вами обоими хоть что-то, где упоминается слово «гейский».  Они поговорили еще немного прежде, чем отключиться. Илья вздохнул. Новый день уже на подходе. Новая жизнь где-то рядом.  Сыграться с «Кентаврами» оказалось не так уж и сложно. Несмотря на образ Ильи на льду и то количество хлопот, которое он доставил, вероятно, каждому парню из этой команды, когда играл за Бостон, ребята действительно легко шли на контакт, шутили над ним беззлобно, скорее по-товарищески, смеялись над его собственными подколками, обсуждали видение игры, моменты с тренировок, приглашали вместе пообедать, поужинать, выпить в баре. Это все безмерно радовало. В Бостоне тоже все это было, но там Илья не чувствовал себя комфортно на все сто, там он понимал, что ему не позволено быть мягким и хорошим парнем, которым он вообще-то и является если что, потому что иначе в нем усомнятся и вспомнят те времена, когда он приехал на свой первый кэмп зеленым пацаном, когда он был никем. В Бостоне Илье постоянно нужно было доказывать свою значимость для команды. В Оттаве же он не чувствовал в том нужды. И он не знал, была ли настоящая причина в людях, которые его окружали: игроки, тренеры, Шейн, менеджерский состав, или в том, что он сам повзрослел, сам решил отказаться от позиции понравиться всем и показаться лучшим игроком. Илья не знал и не хотел особо думать об этом, решив наслаждаться собственными ощущениями от новой жизни.  Он думал, что будет нестерпимо скучать по Клиффу и Эвон, и это действительно так, никто не смог бы их заменить, все-таки они его семья. Но и в Оттаве он завел друзей. Майкл и Шейн, два особенных человека, хотя, наверное, Розанов в жизни в этом не признается Хоуку, потому что он балбес. Искренний балбес с широкой душой и дурным ртом, что только оттуда не вылетает. Это и подкупало в Майкле, он был предельно честным. Значит, верным. Илья понял это, когда через пару недель его пребывания в «Кентаврах», Хоук пригласил его выпить в баре около своего дома, рассказывая про наивкуснейшее чешское пиво, которое можно достать только там. Розанов легко согласился, так как остаться дома означало думать о Шейне Холландере. Этого и без того становилось слишком много в его жизни, и ему была нужна пауза, чтобы наконец принять решение – он действительно собирается ухаживать за этим парнем. Да, Илья уже очень давно понял, что ему бы хотелось серьезных отношений, но одно дело хотеть и думать о чем-то, что даже на горизонте не маячит, другое – видеть каждый день человека, от которого ворочаются бабочки у солнечного сплетения.  С Майклом никогда не было скучно. Он мог говорить часами. В тот вечер было так же. Они много говорили о всякой мальчишеской чуши, о будущем сезоне и о, неожиданно, личных моментах. Майкл был таким же одиноким человеком, как и Илья. И это настолько поразило Розанова, что в какой-то момент он обнаружил себя в объятиях готового расплакаться Хоука.  – Да, чувак, отличное чешское пиво, – неловко пошутил Илья.  Майкл рассмеялся и отпрянул. Его лицо было довольным и красным.  – На самом деле, я позвал тебя сюда, чтобы поговорить о кое-чем конкретном.  – О чем? – догадок не было никаких. Тон, которым говорил Майкл, обычно использовали старшие братья в разговоре с парнем, клеившимся к младшей сестренке того. Но Илья не был знаком ни с сестрой, ни с племянницей, ни с кем-либо еще из семьи Хоука.  – О Холли.  Вау. Илья едва не подавился пивом, услышав ответ.  – Причем тут Холландер?  В один миг Розанов подумал, что, может, Майкл и Шейн…? Но Шейн ничего такого не упоминал в их разговорах! Да и Майкл не выглядел как… как кто, Илья? Как гей? А как, по-твоему, выглядят геи? Что за гомофобская хуетень, чувак?  В конце концов, может, они и не были вместе, потому что в таком случае Илья бы точно заметил это в Шейне, но ничего такого. Холландер был открыт к общению, он много улыбался Илье, искал его взглядом, когда заходил в раздевалку, наблюдал за его тренировками на льду, не начинал обедать, пока Илья не подсядет к нему за столик. Конечно, это могло быть проявлением исключительного дружелюбия, но Илья так не думал. Обычно, Розанов легко считывал сигналы, которые ему направляли люди, желающие провести с ним время. Очевидно, Шейн был более закрытым человеком, но он открывался Илье!  – Ты же знаешь, что он гей?  Илья знал. Он догадывался сам, и однажды очень удачно подслушал разговор двух молодых игроков, которых пригласили попробоваться в основном составе, подняв из «Громовержцев». Они крайне скверно отзывались о СММ’щике, называя его ужасными словами. Хорошо, что ни одного из них в состав не взяли.  Розанов кивнул.  – Слушай, я не вижу ничего плохого с твоей стороны… просто ты русский, а вы, ребята, не славитесь… ну, толерантностью что ли. И в последнее время вы с Холли, кажется, сдружились… я просто хочу сказать, что он очень хороший парень. И немного ранимый что ли. В общем, если ты как-то обидишь его, я тебя стукну, ясно? И будь уверен, что другие парни тоже. Мы любим Шейна. Он наша семья. Младший брат, не знаю, как хочешь называй.  – Круто. Топ пять неожиданных концовок вечера, Хоук, – пораженно ответил Илья. Отпил немного пива. – Все круто. Я не собираюсь ничего делать или говорить плохого ему. Мы друзья, – пока. – И… не все русский гомофобы, блять.  – Я знаю. Но я должен был это сказать.  – Ты что, его отец?  – Я же сказал, старший брат. И скажи спасибо, что ты говоришь со мной, а не с Джейн. Его сестра сначала прижала бы тебя к стене, потом взяла крепко за член и сжимала до боли до тех пор, пока ты бы не поклялся кровью, что не причинишь ее брату боль.  Шейн рассказывал о своей сестре. И из рассказа Холландера у Ильи не сложилось ТАКОЕ мнение о Джейн. Правда верить ему не стоило. Иногда казалось, что Шейн мог о любом, даже самом ненавистном человеке рассказать так, будто он ангел во плоти. Это мило. Но это дезинформация! – Жду, не дождусь вечеринки по случаю открытия сезона, – сказал кисло Розанов. Майкл захохотал.  На этой вечеринке Илья вел себя как мудак. Он это знал, но… блять, а что еще оставалось делать, если единственное, о чем он мог думать, когда увидел Шейна в атласной черной рубашке и с покрасневшими словно от поцелуев губами, это как же сильно хочется вылизать его рот? Илья не мог напасть на Шейна в туалете, прижать его к стене кабинки и целовать до умопомрачения, потому что очевидно Холландер заслуживал большего. И Шейн не был похож на фаната быстрого развития отношений. Шейн был закрытым, стеснительным парнем, может, даже девственником, поэтому такой вариант развития событий точно не подходил.  А Илья не умел по-другому. Он никогда не выстраивал стратегию отношений, никогда не планировал ничего на долгосрочную перспективу. Самое долгое, что у него было, это пять свидание с Шарлен. С Шейном еще до этапа свиданий надо было дойти. Путь казался не близким, поэтому-то Розанов и сторонился его в начале вечера, поэтому не поздоровался, поэтому отбил его у Майкла во время танца, поэтому почти полез целоваться вместо того, чтобы обговорить все словами через рот. Тупо? Да. Нелогично? Естественно! Какое же было удивление, когда после этого цирка, Шейн сказал, что Илья ему нравится.  Илья! Нравится! Шейну!  Илья, блять, Розанов нравится самому очаровательному и красивому парню на Земле?!  Что за хуйня вообще?  Илья не может в это поверить, при том в его голове совершенно точно и отчетливо бьется мысль – Шейн не врал, он просто не умеет это делать! Но Илья не может поверить в то, что он может нравиться Шейну Холландеру. Это же странно, да? В Оттаве куча красивых парней с хорошим заработком, тогда зачем… блять, стоп. Шейн не падок на деньги, очевидно, дело не в них. Но не может же быть дело в Илье, да? В том, какой он как человек.  Илья думал об этом всю ночь и весь следующий день. И особенно сильно Илья думал об этом, когда врезался в Ярвинена, такого же, как и он сам, новичка команды, когда понял, кто принес Холландеру кофе и шоколад, кто сделал ему приятное. Илья злился на себя за то, что сам не догадался до чего-то такого, злился, потому что очевидно проигрывал конкуренцию этому белобрысому огромному парню из Скандинавии, злился, что их с Шейном нечто было готово закончиться, не успев начаться. И свою злость он выместил на Илкке, за что тут же получил выволочку от Вибе на глазах у всей команды. С ним никогда такого не случалось. Ни разу за всю жизнь тренеру не приходилось отчитывать его перед командой.  Илья погрузился в тоску. Он грубо отшил Шейна, не заговорил с ним ни в аэропорту, ни по прилете. Матч с Бостоном начался кошмарно. «Медведи» так легко съели их, и Илья ничуть не помогал своей команде. Первый период не закончился катастрофическим счетом 7:0 только благодаря Кайлу, который, конечно же, высказал им за дерьмовую оборону в раздевалке. Розанов слушал его краем уха, отдавая все свое внимание телефону. Точнее сообщениям от Шейна. Даже после того, как хуево Илья повел себя, Холландер пытался его поддержать и взбодрить. Илья грустно улыбнулся. Вряд ли дело было в нем, скорее Шейн хотел помочь «Кентаврам», он же видел, во что превратилась их игра в первые двадцать минут. Ладно, пускай так. Но, может, если Илья выполнит свою часть уговора – забьет три шайбы, тогда Шейн сдержит и свое слово – они пойдут на свидание, где Илья попросит прощение, и тогда, может, еще не все потеряно? Еще не все испорчено?  Третью шайбу Розанов забросил в падении, наверняка попадя тем самым в рубрику самых эпичных голов недели, а, может, и месяца. Арена Бостона недовольно загудела, послышался свист. Илье было плевать. «Кентаврам» оставалось продержаться десять минут, и они увезут два самых дорогих очка.  Вернувшись в номер, Розанов со скоростью света собрался на… свидание. Он отпарил костюм, который специально взял с собой из Оттавы, хотя в тот момент был невероятно зол, оформил кудри в прическу и, возможно, переборщил с парфюмом. Кайл наблюдал за ним позабавленно, но ничего не сказал, так как сам планировал выйти в город и развлечься.  Пока Илья ждал у закрытой двери чужого номера, сердце ходило ходуном. Шейн мог легко проигнорировать его и был бы прав.  Но это же Шейн Холландер. Конечно, он открыл. И, конечно, он был поражен наглостью Розанова, заговорившего о свидании после того, что устроил. Шейн вывалил на него все свое негодование, и они поговорили по-настоящему открыто о том, что происходило.  – Наверное, я все это время ждал тебя, – сказал Холландер, и грудь Ильи затопило что-то теплое, тягучее и доселе неизвестное. Ему хотелось зацеловать этого человека, хотелось снять с него одежду и пройтись губами по всему телу. Потому что Илья влюблен. Очень крепко. Очень искренне. Очень по-настоящему. И потому что только так он умеет выражать чувства в целом. Но Шейну не подходил такой вариант. Шейн был к этому не готов, а Илья никогда в жизни не хотел бы его заставлять, потому он наклонился и коснулся губами только щеки.  Если любить Шейна Холландера означало научиться выражать свои чувства вне сексуального контекста, Илья научится. Потому что Шейн заслуживал знать правду.  // Несмотря на почти что утреннюю выволочку от директора школы, который недвусмысленно намекнул на то, что Илья и Шейн вырастили двух хулиганов, и оставшуюся часть дня, проведенную в компании двадцати подростков-хоккеистов, вечер получился замечательным. Возможно, потому что в разговоре с директором Илья достаточно быстро перехватил инициативу и заставил мужчину средних лет оправдываться, блеять подобно тем пацанам, которых он тренировал, когда жестко проходился по их несерьезному подходу к игре. Илья почти был готов угрожать иском на имя школы, потому что, блять, его детей буллили и тоже избили. Но Шейн вовремя вмешался, схватив мужа за руку и предупреждающе сжав пальцы. В конце концов, встречу с директором и психологом, что все это время скромно стоял в сторонке, можно было назвать удачной. Никто ни к кому не имел никаких претензий. Правда, напоследок Илья кинул кое-что так, размышлений ради:  – И да, намекните мисс Робинс, что, если она не заткнется со своим расистским дерьмом, школа долго будет отмываться от скандала. Как много родителей захотят отдать своих обожаемых чад в место, где есть люди, принижающие детей по признаку расы?  Ответ директора Илья слушать не стал, уволакивая опешившего мужа из здания образовательного учреждения.  Вообще-то Розанов думал, что Шейн будет недоволен его поведением. Обычно, он выступал за более мирное разрешение вопросов, но, похоже, все менялось, если речь шла об избиении их детей. Потому что как только они сели в машину, Шейн наклонился к Илье, чтобы поцеловать его. Глубоко. С языком.  – Воу-воу, что случилось? – Шейну не были свойственны такие порывы.  – Просто люблю тебя, – ответил Холландер и поднес его руку к лицу, чтобы поцеловать костяшки. – Ты такой хороший отец.  – А, ясно, – понимающе кивнул Илья, глядя на мужа с нежностью. – Пайк рассказывал мне, что у женатиков специфические фетиши. Заводит, когда я защищаю наших детей от тупых взрослых?  – Ты невозможен! – Шейн откинул его руку и закатил глаза, хотя на губах играла улыбка.  Илья засмеялся и вернул поцелуй.  Он довез Холландера до студии и поехал на арену. На самом деле, Илья не был настроен ругаться со своими учениками сегодня. Вчера у него был тяжелый день, ночь оказалась слишком короткой, чтобы выспаться, утром ему почти вынес мозг директор, блять, школы, как будто ему все еще семнадцать. Илья просто хотел поскорее закончить со своими обязанностями и влиться в более приятную часть суток – вечер наедине с мужем.  Но Эверетту Пито было абсолютно поебать на планы тренера. Как, собственно, ему было поебать на все вообще в округе. Этот парень был ужасен. Он не очень хорошо говорил по-английски, так как большую часть жизни провел в какой-то Богом забытой франкоговорящей деревеньке, но это было меньшей проблемой. Эверетт поздно встал на коньки, однако к своим шестнадцати смог сравняться с товарищами только благодаря огромному, блять, подарку судьбы – таланту. Когда Илья увидел его впервые, он почти протер глаза, потому что почудилось, будто Шейн, блять, Холландер на льду. У Эверетта было действительно большое будущее… если бы он захотел его иметь. Пока все, что он делал, это отпихивал любую возможность зацепиться за что-то стоящее в жизни, видимо, предпочитая быть бомжом или еще кем-то вроде того.  Так Илья думал всякий раз, когда Эверетт припирался на тренировку с опозданием, заваливаясь как к себе домой. Розанов закипал и хотел выволочь паренька за уши со льда, а затем поставить в угол на горох. Но потом Илья вспоминал о дыхательной гимнастике, которой его научил Шейн, и успокаивался.  На самом деле, Эверетт по-прежнему держался в команде только благодаря Илье, а точнее тому, что он видел в мальчике квинтэссенцию его самого и Шейна. Такой же талантливый, как Холландер. Такой же одинокий, как Розанов. В семье Эверетта творился какой-то пиздец, поэтому Илья не выгонял его. Он хорошо знал, что порой лед – единственное место, где хочется оказаться. Только если Илья в своей юности зубами цеплялся за каждую возможность, чтобы через хоккей сбежать от семьи, Эверетт действовал от обратного.  Пацан снова завалился на лед с опозданием в двадцать минут. Команда в это время уже делала упражнение по обороне. Первую серию «Громовержцы» должны были провести против «Ястребов» из Вашингтона, очень атакующая команда, от которой было легко зевнуть пару шайб, растерявшись в первые минуты натиска.  Пито кинул Илье тихое «простите, тренер» и попытался встроиться в упражнение на ходу. Илья этого сделать не позволил. Он слишком устал.  – Вон со льда, – сказал он, продолжая следить за движениями игроков.  – Что? – Эверетт обернулся и непонимающе уставился на тренера.  – Вон со льда. Я устал терпеть твое неуважение ко мне, к ребятам и хоккею в целом. Если тебе это все так не нужно и тягостно, можешь не приходить. У нас плей-офф вот-вот начнется. Команде нужны только заинтересованные люди.  Эверетт продолжал стоять на месте. Другие парни были слишком заняты, чтобы обратить внимание на перепалку посреди льда.  Пито снова посмотрел на сокомандников. Смотрел долго. Ему было всего шестнадцать, но его хоккейный интеллект был хорошо прокачан. Он видел поле так, как никто другой.  В конце концов парень подъехал к Илье и, обращаясь к своим конькам, пробормотал что-то про «можем мы поговорить?». Розанов кивнул. Он не был жестоким. Он понимал ситуацию этого мальчика, но его большое сердце не могло подставлять команду. Илья и без того дал достаточно времени Эверетту. Больше он не мог позволять ему разваливать дисциплину в команде.  – Мистер Боул, подстрахуйте, пожалуйста, – кинул он своему ассистенту и направился на выход со льда. Пито последовал за ним.  В тренерском кабинете пахло глинтвейном из-за ароматизатора, который купил Шейн специально для рабочего места мужа.  – Итак? – Илья оперся бедрами на стол и посмотрел на ученика. – Послушай, – когда пауза затянулась. – Я не хочу тебя заставлять, хорошо? Если хоккей это не твое, все нормально.  – У меня в жизни нет ничего моего по-настоящему.  – Я понимаю. Я очень хорошо понимаю это чувство. Моя семья стала ужасной после смерти матери. И мне тоже казалось, что в этом мире нет ничего, что было бы моим. Но это неправда. Это ложь, Эв. У тебя есть много всего. Есть руки, ноги, голова, мозг, талант, возможности и шансы. А это уже дохуя, пацан. Но главное, что у тебя должно быть, это желание воспользоваться всем этим, чтобы получить что-то еще. Получить работу, дом, собственную, правильную семью, где будет много любви и тепла. И я знаю, кажется, будто ты этого никогда не получишь, будто ты не достоин. Но это самое большое вранье этого мира, Эв. Ты достоин всего, – Илья подошел ближе и ободряюще встряхнул парня, вызывая улыбку. – Не отказывайся от себя, от жизни в целом из-за ужасных людей. Они не достойны такой жертвы.  – Я не знаю… я… – Эверетт заплакал и уткнулся лбом в плечо Розанова. На мальчике все еще был шлем. – Простите, я не должен, я… – Все хорошо. Важно выпустить эмоции, – Илья неловко похлопал парня по спине. Он не думал, что является хорошей идеей обнимать своего ученика в тренерской комнате. Для многих это выглядело бы странно. И последнее, что сейчас было нужно Илье, это высосанный из пальца секс-скандал с участием несовершеннолетнего. – Еще важно понимать, что вокруг много вариантов. Тебе необязательно жить там, где тебе тяжело.  – У меня нет денег на… – продолжая всхлипывать, ответил парень.  – Это не проблема. Мы можем что-нибудь придумать. Если ты захочешь.  Эверетт продолжал плакать еще пару минут прежде, чем отстраниться с неловкой улыбкой и начать тереть и без того красное лицо.  – Мне надо подумать… о многом типа.  – Хорошо. Это правильно, – согласился Илья. – Ты в состоянии продолжать тренировку?  – Да, никаких проблем. Только умоюсь.  – Давай.  Оставшаяся часть занятия прошла спокойно. Со льда Пито ушел последним, так как вызвался собирать шайбы и конусы в знак извинения перед командой за свое поведение. Парни одобрительно стукнули клюшкой по льду. Перед уходом Эверетт сказал скромное «спасибо» Илье.  Под конец дня Розанов чувствовал себя выжатым. Слишком много серьезных разговоров с детьми за два дня. Слишком много тупых директоров школ. Слишком мало сна. Слишком много всего.  Однако это не означало, что он собирался отказаться от свидания с мужем. Пожалуй, время наедине с Шейном – единственное, что заряжало его социальную батарейку так же эффективно, как сон.  Когда он вернулся домой, Холландер уже был там. Илья нашел Шейна в их ванной перед зеркалом в попытке красиво уложить волосы.  – Вау. Ты выглядишь замечательно, – на Шейне была белая рубашка, серая брюки и жилет им в тон.  – Спасибо. Тебе нужно поторопиться. Столик заказан на восемь.  – Дай мне полчаса.  Они выехали без опозданий, поэтому Шейн был доволен. В ресторане они вкусно ели и много смеялись, потому что теперь у каждого был целый вагон забавных историй, связанных с клиентами или с детьми. Это было замечательное времяпрепровождение – говорить с Шейном о прошедшем дне, о странных клиентских запросах, о невыносимых подростках, политике клуба, давлении менеджеров, расстановке сил перед молодежным плей-офф, «Кентаврах»; вспоминать общие истории из прошлого и какие-то личные моменты.  Илья чувствовал себя пьяным уже в десять, хотя и выпил совсем немного пива. Он оставил щедрые чаевые прежде, чем они покинули ресторан.  На улице пахло весной, ветер был теплым, небо ясным, значит, завтра будет хороший день. Суббота. У «Громовержцев» только одна тренировка с утра, остальной день свободен.  – Давай пройдемся до парка, а потом обратно до машины. Погода хорошая, – Шейн согласился. Поэтому они взялись за руки и не спеша пошли вдоль улицы.  В такие моменты к Илье возвращалось это чувство, о котором он говорил с Эвереттом. Неужели он действительно заслужил все то, что у него есть? Неуж… – Хейден приглашает на обед завтра. Только мы и он с Джеки, – прервал его почти случившееся забвение Шейн. Он тоже научился угадывать, когда стоит Илью отвлечь от самого себя.  – Отлично. Надеюсь, Джеки приготовит пирог с капустой. У нее отлично получается.  – Ты действительно хочешь пирог? Или просто хочешь слушать бубнеж Хейдена на то, что весь их дом пропах капустой?  – Конечно же, второе!  Они засмеялись.  – Дети разорвут нас, если останутся еще на одну ночь у Юны с Дэвидом, – сказал Илья, когда они дошли до парка.  – Мы заберем их после обеда.  – Хорошо. Кстати, ты помнишь, что завтра утром везешь Аню к ветеринару?  – О нет! Какой черт дернул меня записаться на восемь утра.  – Не смотри на меня! Ты сам все решил.  – Я был не в себе, а значит, в любом случае дело в тебе.  – Это еще почему?  – Потому что я так тебя люблю, что все кажется нереальным, – наклоняясь для поцелуя.  – Целовать под фонарем. Разве нам не слишком много лет для этого?  – Неа. Тебе еще нужно очень много практики, чтобы сказать, что ты много лет целуешься, – довольно сказал Илья в чужие губы, ожидая, пока до Шейна дойдет смысл подкола.  – Ну ты и… – начал было Холландер, но был прерван поцелуем в губы. Под фонарем. Да.  Дома Илья прошел на кухню, чтобы положить вкусняшки Ане, бросив перед этим пиджак на кресло. Шейн тут же его подобрал, потому что «Миша сделает затяжки».  – Итак, теперь, когда твои руки пахнут собачьей едой, мы можем подняться наверх?  Илья обернулся, продолжая почесывать чавкующую собаку. Шейн неловко стоял посреди дома, держа в руках его пиджак.  – Да, дорогой, ты такой тонкий и… интригующий, – рассмеялся Розанов и поднялся на ноги. Шейну тяжело давалось быть соблазнительным в привычном для многих понимании этого слова. Но Илье и не было нужно, чтобы его муж пытался вылепить из себя кого-то, кем никогда в жизни не являлся. – Заткнись, – беззлобно бросил Шейн, двигаясь навстречу.  Илье нравился их секс. Потому что это был их с Шейном секс. Потому что Илья любил этого мужчину так сильно, что порой было даже удивительно, на что было способно его сердце. Потому что они старались друг для друга – Шейн старался быть более открытым, Илья старался давать ему понять, что он любит любым. Розанов помнил, через что они прошли, чтобы оказаться здесь, поэтому каждый раз, как в первый, удивлялся тому, как Шейн раскрывался для него, только для него. Шейн никогда не думал, что ему это было нужно, Илья знал, но он хотел быть рядом с Ильей, он хотел чувствовать это единение, хотел испытывать это вместе с Ильей так интимно, как это было возможно. Такова сексуальная философия Шейна. Илье потребовалось какое-то время, чтобы понять, чтобы отличать это от «он себя заставляет». Нет, Шейн себя не заставлял. Он поклялся больше этого не делать. Он поклялся больше никогда-никогда этого не делать. И Илья ему верил. Илья видел, что это было правдой, потому что каждый раз глаза Шейна горели светом, нежно проходились по его лицу, а не были зажмурены в страхе, пальцы Шейна не сжимали простыни в попытке перетерпеть, а мягко пробегались по спине Розанова, его шее, бедрам, голова Шейна была пуста, он был полностью в моменте, Илья это видел, теперь Шейн не считал про себя, успокаивая бешено колотящееся сердце. Шейн целовал его в губы, шею и грудь. Шейн скидывал одежду, помогал снять собственную. Шейн доверчиво укладывался под него. Шейн тяжело дышал, по-прежнему смущался и краснел, но уже не так много. Шейн мог захихикать, если вдруг Илья скажет какую-то глупость или дунет на внутреннюю часть бедра – тогда по телу Холландера пробежится щекотка и он засмеется, громко и заливисто. Шейн выгибался навстречу. Шейн искал прикосновений. Шейн был рядом и шептал его имя так бессвязно, что оно превращалось в нежный набор звуков – «Илия… Иля…» – перемежаясь с признаниями в любви.  Когда все заканчивалось, Шейн раскрывал свои объятия и Илья укладывал голову ему на грудь или плечо. Шейн целовал его в макушку и боролся со сном отчаянно – его так легко утомить.  – Илья, – позвал Холландер сонным голосом.  – М? – целуя ключицу, отозвался Розанов.  – Роуз Лэндри предложила мне сделать ей снимки для журнала. В Монреале.  Илья непроизвольно напрягся, о чем тут же пожалел. Шейн наверняка почувствовал это и теперь ощущал себя не очень хорошо. Илья и сам не знал, почему ревновал к Роуз Лэндри. Она же женщина! Шейна не привлекали женщины. Наверное… в общем, блять! Ревновать Шейна было полной глупостью, потому что это блять самый верный человек на земле и они в браке уже двенадцать лет, алло!  Однако ничего не помогало перестать вести себя как придурок.  Илья вздохнул и взял мужа за руку, потирая пальцем его кольцо.  – Ты хочешь это сделать?  – Это… интересно. Новый уровень.  – Да, это круто. Если ты действительно хочешь попробовать, соглашайся. Я тебя поддержу.  – Ты даже не спросил, какие это числа и на сколько я уеду.  – Какая разница? Если ты хочешь это сделать, значит, все остальное решим. Ты и так… отказался от своей работы, когда родились мальчики. Пора что-то сделать для себя, знаешь.  – Правда?  – Да, – Илья повернулся, и они поцеловались. – И насколько придется уехать?  – Три дня. Съемки в разных локациях, и их не удалось согласовать в один день. Это будет в конце месяца. Я посмотрел ваше расписание, это домашние игры.  – Хорошо.  – Надеюсь, ты не успеешь привыкнуть к моему отсутствию за три дня, – шутливо сказал Шейн.  Илья закатил глаза и пихнул его в ребра.  – Это я должен переживать. Мой муж и голивудская актриса наедине в течение трех дней в Монреале?  – Думаешь, ее типаж – это гей с двумя детьми?  – Кто знает, что у нее на уме. Я почти уверен, что ты очаровал ее своими веснушками! И она теперь без ума от тебя.  Шейн захихикал, из-за чего голова Ильи начала чуть подпрыгивать. Это был хороший знак. Шейн смеялся, а не накручивал себя.  – Никто кроме тебя не без ума от этих темных точек. То, что у тебя странный вкус, не зна… – Что? – Розанов отстранился и оперся на локоть, чтобы смотреть мужу в глаза. – Не смей критиковать мой вкус! Мой вкус привел меня к самому прекрасному мужчине мира, окей?  – Не знаю… – Ты еще сомневаешься в его красоте? В красоте моего мужа? Ах ты! – Илья забегал пальцами по чужим ребрам, вызывая у того приступы смеха и визжания. – Месть!  – Нет-нет-нет! Илья! – Шейн смеялся почти до слез.  Они уснули за полночь, вдоволь навозившись и нацеловавшись.  – В воскресенье генеральная уборка, – уже на грани сна шепнул Шейн. У него был пунктик на чистоте, и он заставлял всю семью прибираться КАЖДОЕ воскресенье.  – Знаешь, мне не стоит волноваться о Роуз Лэндри. Потому что она не сможет выдержать еженедельные уборки. Это заводит только меня.  – Наконец-то ты понял.  // Илья переживал. На дворе уже декабрь, прошло два месяца с тех пор, как они с Шейном вроде как встречались, и они даже не целовались в губы. У Ильи нет спермотоксикоза, хотя бы потому что у него есть рука и фотки Шейна из инстаграмма и те, которые он сделал сам на свой телефон. В общем, Илья догадывался, что Холландеру понадобится намного больше времени прежде, чем он решится на что-то большее, чем объятия на диване, но он думал, что они хотя бы об этом поговорят. Однако ничего не происходило, и Илья думал, что… что он не привлекает Шейна в сексуальном смысле. Может, ему нравились более, эм, ну, феминные парни? Может, наоборот – более высокие? Они были почти одного роста, Шейн слегка ниже. Может, ему не нравились кудрявые? Или… славяне?  Да блять.  Илья нервничал! Он всю жизнь пользовался популярностью у женщин, да и у мужчин бы тоже, если бы ходил в определенные места, не боясь быть застигнутым и выкинутым из Лиги. Он нравился даже тем, кто не нравился ему. И вот теперь, когда он впервые влюбился, этот человек, похоже, совсем не рассматривал его в качестве полового партнера. Это… грустно. Это, блять, полный пиздец! Шейн его не хотел! Илья ему не нравился! И что теперь…? Может, Шейн хотел предложить открытые отношения? Может, с Ильей он будет делить дом, а с кем-то другим – постель? Но Илья… Илья не сможет на этой пойти. Одна лишь мысль, что кто-то другой касается Шейна, убивала, вспарывала грудь, ломала грудную клетку и сжимала сердце когтистой лапой. Нет-нет-нет, такого быть не могло. Не могло ведь?  В итоге Илья сам напросился на разговор. И… Шейн психовал, нервничал и ходил из стороны в сторону, пытаясь объяснить, в чем дело. Розанов смотрел на него неотрывно и думал только о том, что проблема не в нем, что никаких открытых отношений не предвидится, и что можно в общем-то выдохнуть. Конечно, то, что преподнес ему Шейн отличалось от предполагаемого формата отношений, но это было не так страшно. Намного страшнее были открытые отношения, серьезно. К тому же теперь они целовались. И это было замечательно.  И все было хорошо, окей? Да, порой снились эротические сны, но кому они не снились? У Илье все еще была рука. И у Ильи было нечто большее, чем регулярный секс, – у него был Шейн. Их общий дом. Их быт. Их уют и любовь. То, чего он так давно хотел и что не рассчитывал когда-либо получить.  А потом Шейн выдал ту хуйню. Илья ненавидел этот день. Серьезно. Хуже только тот, когда он нашел маму мертвой. Все остальное и рядом не стояло с тем мгновением, когда Илья поднял глаза от пупка Холландера и увидел его зажмуренные глаза, его искореженное страхом лицом, его пальцы, что до побеления схватились за простыни. Илья никогда не думал, что Шейн мог так поступить с ним… с ними.  Это было так жестоко – Шейн своими собственными руками протащил Илью через душевный ад в ту ночь. И… на самом деле, боль, обида и даже злость не утихали еще долго. Илье была нужна помощь, им обоим она была нужна, но он не знал, как подступиться к этому разговору. Он был трусом. Они оба были. В какой-то момент Илье показалось, что однажды их это добьет.  Но они справились. Во врем вытащили головы из песка и у них, блять, получилось пройти через препятствия, измениться ради того, чтобы отношения продолжали работать. Илья был благодарен тому времени, но это не значило, что он любил это вспоминать.  Прошло много времени прежде, чем он смог окончательно отказаться от воспоминаний о том самом дне и тех самых сложностях перед тем, как коснуться Шейна. И Шейн всегда считывал эту едва заметную паузу, которую Розанов выдерживал непроизвольно, просто чтобы отогнать ненужные мысли. Обычно это случалось, когда Шейн уже лежал на спине с обнаженной грудью, но еще будучи одетым в штаны. Тогда Илья замирал, глядя на его живот. Шейн втягивал его от нервов, почти прижимая стенки тела друг к другу, потом вытягивал руку вперед, и Илья не мог сопротивляться этому зову. Он поддавался влечению, окончательно отмахиваясь от воспоминаний.  // – Как Джейн и Майкл? – спросила Джеки, пока закипал чайник. Они уже пообедали и убрали грязную посуду, освободив место для десертов. – Давно созванивались?  Да, пирог с капустой был. Да, Хейден бубнил половину вечера. Да, Илья наслаждался его недовольством. Да, Джеки и Шейн веселились, глядя на мужей.  – Эм, я недавно звонил, может, в те выходные. Они как раз гуляли с Фиби по пляжу, – ответил Холландер, поглядывая на Илью.  – Все нормально. Тебе необязательно говорить об этом так, будто это большой секрет, – мягко одернул его Розанов.  – Извини.  Шейн извинялся каждый раз. И каждый раз повторял одно и то же. Та ссора слишком сильно его впечатлила. Они с Джейн уже давно прошли через это, а Шейн все никак не мог успокоиться.  Еву и Максу было семь. Обычный летний уикенд, который они всей большой семьей проводили в коттедже у озера: Юна и Дэвид, Джейн и Майкл, Илья и Шейн с детьми.  – Почему мои дети расстроены? Илья зашел в беседку, глубоко дыша. У него не задался день с самого начала: сначала они проспали, потому что Розанов забыл вечером поставить будильник, из-за чего Шейн немного вынес ему мозг по дороге и они поругались, потом Илья понял, что забыл угли для мангала на кассе в магазине и, когда возвращался из второго захода в магазин, проколол шину. А теперь, вечером, так как Шейн дулся  него весь день и не хотел разговаривать, он пошел посмотреть, чем таким интересным заняты мальчишки в доме, когда все на улице пьют чай с пирожками с малиновым джемом. Оказалось, мальчики едва ли не плакали на плече друг у друга после того, как их тетя отругала их за то, что они рассыпали какую-то крупу на кухне, не убрав ее, так как по пути из кладовой, куда пошли за веником, забылись и начали играть в магов.  Это доконала Розанова окончательно. Он себе не позволял кричать на СВОИХ детей, тогда какого черта это делал кто-то еще, блять? Тем более за такой пустяк! Они не отказывались подметать за собой, они не хамили, они просто, блять, забыли, потому что увлеклись игрой. Какого хуя, Джейн?  – Что случилось? – Шейн тут же встревоженно поднялся из-за стола, отложив пирожок на блюдце, а вместе с ним и свои обиды. Илья не ответил. Он смотрел на Джейн и ждал объяснений.  – Ничего страшного не произошло. Я всего лишь объяснила им, что за собой нужно убирать. Ты еще спасибо должен мне сказать, я делаю вашу с Шейном работу, – хмыкнула она, не прерывая чаепития.  Майкл и родители молча наблюдали за сценой.  – Не надо делать за меня мою чертову родительскую работу, ясно? Мы с Шейном в состоянии воспитать детей без чьих-либо любезных советов. Это раз. А два – даже мы не повышаем на них голос. Тогда какого черта ты это делаешь?  – Илья, – обеспокоенно позвал его Холландер, подходя ближе. Он видел, что Розанов уже на пределе.  Илья старался глубоко дышать, чтобы не наговорить ничего чрезмерно грубого, все-таки Джейн – женщина и его родственница, но он должен был донести до нее, что никто никогда, блять, в жизни не смеет орать на его сыновей.  – Если даже они натворили что-то пиздец ужасное, все, что от тебя требуется, это сказать мне или Шейну, и мы сами решим, как на это отреагировать, потому что это наши дети, – с нажимом продолжил Илья, игнорируя мужа. Холландер взял его за руку и пытался заглянуть в глаза, но безуспешно. Илья хотел добавить, что этот конкретный случай даже не подходил под критерий чего-то ужасного. Однако не успел и рта раскрыть, так как Джейн спокойно и флегматично отметила:  – Если бы не я, твоих детей даже не было бы здесь сейчас.  Это правда. Джейн дала свои яйцеклетки, которые лабораторным путем были оплодотворены семенем Ильи, а потом подсажены суррогатной матери. Да, очевидно, это правда, но… разве у нее есть право указывать на это? Говорить настолько уничижительно? Тыкать Илью в это? Говорить так, будто отныне у нее есть какие-то особые права или будто Илья ей должен? Что за пиздец?!  – И что это, по-твоему, значит? – процедил он. Шейн положил ему руку на плечо.  – Вам надо успокоиться. Немедленно, – вмешалась Юна и зыркнула на дочь. Та пожала плечами.  – Я спокойна. Я вообще не понимаю, в чем проблема.  – Джейн, – мягко обратился Дэвид. В его глазах можно было легко узнать беспокойство.  – Что? Почему вы все так носитесь с этими детьми?  – Этими детьми? Это не «эти дети»! А твои племянники, – Илья продолжал злиться. Джейн никогда не демонстрировала особенно теплых чувств ни к Еву, ни к Максу, хотя, когда только обсуждался вопрос донорства, Розанов переживал, что какой-нибудь материнский инстинкт взыграет и она начнет проявлять слишком много участия. Или даже… попытается забрать детей? Он понимал, что это глупо, в конце концов они подписали договор, по которому Джейн отказывалась от каких-либо претензий. Но Илья никогда не хотел ЭТОГО!  – Это всего лишь дети. Не нужно устраивать скандал на пустом месте.  – Ты не понимаешь, о чем он тебе говорит, – подал голос Майкл. Джейн повернулась к нему и сверкнула глазами, ее подбородок задрался вверх.  – В смысле?  – Ты не можешь понять, потому что… – Майкл замялся, но все и без того поняли, что он хотел сказать.  У Хоука и Джейн не было детей. Несмотря на лечение, которому Джейн пришлось себя подвергнуть, выносить ребенка она была не в состоянии. От суррогатного материнства она наотрез отказалась, не желая, чтобы в их с Майклом семье присутствовала еще одна женщина, тем более вынашивающая их ребенка. Илья понимал опасения Джейн. Даже Шейн ревновал Илью к Бонни, которая родила мальчишек, хотя у него не было никаких оснований (ясное дело, у Шейна было другое мнение на этот счет). Во время обсуждения варианта усыновления или удочерения Джейн сказала, что не готова пока к детям. В семейном кругу это не обсуждалось, Илья знал о всех тонкостях деликатного вопроса от непосредственного участника – Майкла, вывалившего эту историю после какого-то праздника, когда они остались наедине. Илье было жаль их обоих, их отношения, исходя из наблюдений со стороны, испытывали слишком большое давление. Розанов полагал, что однажды кто-то, или Джейн, или Майкл, лопнет.  Вечер закончился молчаливой ссорой Майкла и Джейн. На следующее утро они уехали. А потом Илья узнал от Дэвида, что Джейн подала на развод. Они не разговаривали почти два года, потому что просто не встречались. Холландер переехала в Монреаль и не появлялась на семейных застольях даже в праздничные дни. Шейн не рассказывал, но Илья знал, что у Джейн закрутился роман с каким-то Пирсом Маккоем, и еще он знал, что это жутко не нравится ни Шейну, ни Юне с Дэвидом.  Это было непростое время для всех. Особенно для Майкла. Илья старался не думать о том, что бы произошло с ним, если бы в такой же ситуации оказался он сам – если бы Шейн ушел, если бы подал на развод, если бы завел другие отношения. Было тяжело уложить в голове одну лишь мысль – получается, любви бывает недостаточно? Получается, не каждое препятствие можно преодолеть? Не для каждых отношений нужно стараться преодолеть эти препятствия? А как тогда понять, для каких случаев нужно прилагать усилия, для каких – только время терять? Если Джейн и Майкл не справились, значит, и Илья с Шейном тоже могут?  – Климат Калифорнии пошел Фиби на пользу? – поинтересовался Хейден.  – Да, приступов стало меньше.  Фиби – четырехлетняя девочка, у которой астма. Через два года после развода Джейн и Майкл, никому ничего не объясняя, приехали вместе на празднование юбилея Дэвида и вели себя так, словно и не было никакого расставания, никаких ссор, недопониманий, обвинений и Пирса Маккоя. А во время поздравительной речи Майкл и вовсе заявил, что скоро в доме Холландеров появится первая внучка.  Фиби была удочерена. О ее астме стало известно чуть позже, в связи с чем Майкл и Джейн стали подыскивать новое место с более благоприятным для дочери климатом. Илья по-прежнему считал, что они и без того хотели сбежать из Оттавы, где повсюду сновали напоминания о сложном периоде отношений. Ни Джейн, ни даже Майкл никогда не касались своего воссоединения и того, как они пришли к процедуре удочерения. Они просто снова были вместе и теперь воспитывали маленькую рыжеволосую девочку с астмой.  У Ильи и Джейн отношения оставались приятельскими. Казалось, что с той ссоры в беседке утекло много воды, но иногда, когда они пересекались взглядами, у обоих в глазах вспыхивала тень воспоминания о сказанных словах, а потому появлялось неловкость и напряжение. Шейн всегда очень чутко считывал такие сигналы, наверное, поэтому до сих пор сторонился рассказывать о сестре при Илье.  – Как успехи Артура? – спросил Розанов, чтобы поддержать беседу.  Иногда казалось удивительным то, насколько быстро они с Шейном и их друзья превратились в тех взрослых, которые собирались не на ужины с бутылкой вина и пинтой пива, а на обеды с пирогом с капустой и диетическим салатом, из тем для разговоров уже не сплетни с налетом эротики, а в основном новости из жизни детей да с работы. Кому-то такая жизнь могла показаться скучной и надоедливой, но Илье – нет. Он любил свою жизнь такой, какая она была, потому что она объективно замечательная! У него есть муж, дети, дом и друзья. Все, что нужно для счастья. Близкие, любимые и любящие люди.  Они просидели у Пайков до пяти вечера и кое-как выкатились из-за стола, почти спасаясь бегством от Джеки, все еще пытающейся их накормить.  – Как думаешь, они заставят нас пересматривать «Стар трек»?  Илья усмехнулся, кинув короткий взгляд на Шейна. Он почти лежал на переднем сидении, но, конечно, будучи пристегнутым, и смотрел вперед.  – Думаю, да. Сразу две части, вероятно.  Евгений и Макс по какой-то причине отвергали вселенную «Звездных войн», зато тащились как сумасшедшие по «Стар треку», снятому в двадцать первом веке. Они даже до сих пор надеялись на четвертую часть, хотя некоторые актеры, игравшие знаковые роли, покинули мир.  – Ладно, давно не виделись с Бенедиктом Камбербэтчем… – они смотрели все три части франшизы раз двадцать, не меньше. Мальчикам до сих пор не надоело. – Кажется, в последний раз ты показал им фильм про художника, писавшего котов. А потом мы успокаивали их рев два часа.  – Да кто ж знал, что там такая грустная концовка. Я думал, это будет что-то вроде «Доктора Дулиттла». В описании не говорилось ничего ни про смерть жены, ни про то, что он сойдет с ума от одиночества.  Да. Очевидно, такой фильм не самый хороший выбор для просмотра с детьми.  – «Доктор Дулиттл», кстати, тоже ужасен, – улыбаясь сказал Шейн. Он повернул голову к Илье и смотрел на него так нежно, что замирало сердце. Розанову нужно было следить за дорогой, но он все равно чувствовал ласковое прикосновение взгляда мужа к собственной щеке. – Это твой вкус ужасен!  Они продолжали шутливо препираться, попутно вспоминая фильмы, которые смотрели вместе. Илья наслаждался моментом. Весеннее солнышко раскрашивало обычно серые улочки оранжевыми лучами, рядом сидел Шейн и своим ужасно милым гнусавым голосом пытался убедить Илью, будто фильмы двухтысячных, в которых главные герои – это говорящие животные, кошмарно глупые и нелогичные, они ехали к родителям, чтобы забрать своих детей домой и провести остаток дня с ними перед телевизором в гостиной в компании большой собаки и маленькой кошки. Завтра Илья, Ев и Макс будут все утро дуть губы и строить Шейну глазки, чтобы уговорить его не проводить уборку дома, а вместо этого побездельничать в парке или в торговом центре. Конечно же, Шейн откажется, поэтому половину дня они проведут с тряпками в руках. А потом все вместе пойдут выгуливать Аню, прогуливаясь вниз по улице. Мальчишки будут идти чуть вперед, болтая о новых видеоиграх, комиксах и альбомах их любимых групп. Шейн и Илья чуть позади будут делиться планами на неделю. Их руки будут сцеплены. Илья будет слегка раскачивать их руки, словно по двенадцать не их детям, а им самим, и это их первая любовь.  Хотя… разве не так? Это их первая любовь. Илья так сильно хотел, чтобы его семья была другой, не той, в которой вырос он, чтобы она была настоящей, такой, куда хотелось бы возвращаться. Порой казалось, что он хотел этого так сильно, что отпугивал этим любые возможности. Но потом оказалось, что он всего лишь ждал своего человека, своего Шейна Холландера, с которым у него будут и общий дом, и прекрасные дети.