Вывернутый демогоргон

      Бар был маленьким, липким и пахнул пивом, дешёвым дезодорантом и подростковым бунтом. Уилл, зажатый в углу у стойки в черной рубашке, чувствовал, как ритмичный грохот бас-гитары отдаётся в его рёбрах.       Он пил тёплую колу — в двадцать один он всё ещё ненавидел вкус алкоголя — и наблюдал.       На сцене был его личный хаос. Его Майк.       Рыжий ирокез Майка, тот самый, о котором он болтал в одиннадцать лет после просмотра концерта Боуи по телевизору дома, теперь яростно торчал вверх, будто бросивший вызов гравитации. Он вцепился в микрофон, кричал хриплым, сорванным голосом что-то о системе, тоске и разбитых уличных фонарях. Его группа, «Вывернутый демогоргон», выдавала три аккорда с такой яростью, будто от этого зависела судьба мира. Или, по крайней мере, Хоукинса, Индиана. — Он забывает слова во втором куплете, — с лёгкой улыбкой сказал Уилл.       Он видел, как взгляд Майка на долю секунды потерялся, прежде чем тот с новым рыком бросился в припев.       Оди, сидевшая рядом с Уиллом и методично опустошавшая пачку чипсов, крикнула ему на ухо:  —В прошлый раз он упал со сцены! —Прогресс, — парировал Уилл, не отрывая глаз от сцены.              Когда последний аккорд растворился в свистках и аплодисментах, Майк, весь в поту и гриме, спрыгнул со сцены и пробился сквозь толпу прямо к ним. От него пахло металлом и дешёвым лаком для волос. —Ну что? — выдохнул он, его карие глаза, подведённые чёрным, сверкали адреналином и ожиданием. — Разнесло в пух и прах? Я чувствовал, сегодня мы были… атомными. —Ты был громким, — отозвался Уилл, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Очень, очень громким. Мои барабанные перепонки теперь носят чёрное в знак траура.       Майк фыркнул, но уголки его губ дрогнули. Он наклонился, обняв Уилла за плечи, прижавшись липкой щекой к его идеально чистому воротничку.  —Ты носишь чёрное каждый день, фальшивый гот. —А ты красишь волосы каждый месяц, чтобы скрыть седину от стресса, фальшивый панк, — не моргнув глазом, ответил Уилл, но его рука мягко легла на талию Майка, пальцы вцепились в потрёпанный ремень его косухи.       Майк рассмеялся — тот самый смех, высокий и искренний, который он прятал от всех на сцене.  —Пойдём домой. У меня отваливаются ноги, и я хочу, чтобы ты нарисовал на мне что-нибудь злое фломастерами, пока я засыпаю. —Требуешь многого, — вздохнул Уилл, отодвигая стул. Но он уже доставал ключи.        Его «дом» был крошечной квартиркой с плакатами «Баухауса» рядом с рисунками Уилла в стиле фэнтези и гитарными медиаторами на полу в ванной. Это был их хаос. Не идеальный, не громкий, как музыка, но тёплый.       На выходе Майк, уже накинув на плечи Уилла кожаную куртку, вдруг остановился.  —А вообще… тебе понравилось? Тот посмотрел на него — на этого большого, неловкого панка с сердцем, которое до сих пор иногда билось так же тревожно, как в подвале в двенадцать лет.       На своего Майка. —Это было ужасно, — тихо сказал Уилл, поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его в уголок губы, пахнущий пивом и надеждой. — Абсолютно отвратительно. Приходи на бис в субботу.