Поглощение.

Тёмная, просторная, холодная квартира с панорамными окнами. Приглушенный свет, стакан виски на туалетном столике. Безопасность. Или только её илюзия? В воздухе витало напряжение. Шаг его сапога по паркету прозвучал громоподобно в тишине. Младший вздрогнул, но не обернулся. Мужчина подошёл сзади, не касаясь. Остановился так близко, что тепло его тела обволокло второго, как туман. Тот почувствовал запах его кожи, знакомый и внезапно чужой. — Ты замёрз.— его голос был низким, безжизненным. Не вопрос. Констатация. Феликс молчал, глотая ком в горле. В отражении в тёмном стекле он видел его силуэт, огромный, накрывающий его собственный, как могильная плита. И своё лицо — размытое, с тёмными провалами вместо глаз. Его руки поднялись медленно, театрально, давая тому время отпрянуть. Он не двинулся. Его тело, предавшее его, жаждало этого контакта, в то время как разум кричал "беги". Огромные, тёплые ладони легли на его плечи. Сначала просто касание. Потом — крепкий, неоспоримый захват. Между ними пробежала молния, но грома не последовало. Только тишина, заряженная ожиданием разряда. — Ликс, ты не понимаешь...— прошептал Хенджин губами у самого его уха. Дыхание обожгло. — Я единственная стена между тобой и тем, что тебя сломает. Ты можешь злиться на стены. Но ты не сбежишь из последнего укрытия в шторм. В его словах не было извинений. Была чудовищная, искривлённая логика. И он, к своему ужасу, находил в этом… покой. Ужасный, ядовитый покой. Его воля, только что клокотавшая протестом, стала оседать, как муть в стакане. Одна его рука скользнула с плеча вниз, обвила его хрупкую талию и притянула к себе спиной. Феликс почувствовал всю его твёрдую, непоколебимую силу и возбуждение, настойчивое и требовательное, прижатое к его пояснице. Это был не жест любви. Скорее напоминание: "Ты мой. Даже когда брыкаешься." Он закрыл глаза. Внутри всё оборвалось. Гнев превратился в изнеможение. Страх — в странную, густую апатию. А желание… желание вспыхнуло грязным, стыдным пламенем. Он обвис в его объятиях, позволяя своей голове упасть ему на грудь. Капитуляция. Хван выдохнул, и в этом выдохе была победа. Он наклонился, губы коснулись его виска — жест, одновременно нежный и собственнический. — Всё кончено, — сказал он тихо, имея в виду и ссору, и его попытку вырваться. — Ты успокоился. Теперь всё будет как надо. — Уйди от меня — говорил младший, зная, что это бесполезно. — Ты опасен. — Для других да. — соглашался он, не отпуская его руку. — Но для тебя, я единственное безопасное место в этом городе. Все остальные боятся тебя тронуть. И это моя любовь к тебе. Он повернул его к себе лицом. Феликс не сопротивлялся. Его взгляд был пустым, смотрел куда-то в область его рук. Хенджин взял его лицо в руки, большие пальцы провели по влажным следам слёз, стирая их. — Я тебя люблю. — произнёс он, и это прозвучало как приговор и оберег одновременно. — Поэтому я никому не отдам. Никому. И ничему. Даже твоей глупости. — Ты смотришь на меня так, будто я могу сломаться от одного твоего прикосновения. — прошептал Ли. — Нет. — он провёл пальцем по его щеке. — Ты сломаешься, если я перестану к тебе прикасаться. А я не могу. Он поцеловал его. Нежно. С бесконечным, пугающим терпением. Второй ответил. Его поцелуй был горьким, как пепел, и таким же отчаянным. Он цеплялся за него, за своего тюремщика и спасителя, потому что в этом страшном мире, который он нарисовал, только в его тюрьме и оставалось место, называемое "безопастнотью". Хван на руках унёс его в спальню, тот не смотрел на городские огни. Он лишь спрятал лицо у него на шее, вдыхая запах власти и обещания, что больше никогда, никогда он не даст миру обидеть младшего. Это была не близость. Это была церемония. Он начал разоблочать младшего молча, с торжественной медлительностью, будто снимал печати с древнего святилища, которому сам же и поклонялся. Каждая пуговица на его рубашке расстёгивалась с таким вниманием, словно он обезвреживал мину. Феликс стоял, покорный и дрожащий, позволив ему это. Позволив ему работать с его телом, как с драгоценным, но крайне хрупким артефактом. Его пальцы были тёплыми и невероятно точными. — Доверяй. — прошептал он, не в первый раз, проводя ладонью по обнажённому плечу. И это было не просьбой. Это была инструкция. — Как? — Ты не хочешь знать. Поверь мне. Просто... доверься. Твой мир - здесь, за этими стенами. Светлый, чистый. Мой мир - там, за дверью. И я сделаю всё, чтобы он туда никогда не просочился. Даже если мне придётся стать его частью, чтобы удерживать границу. Он уложил Феликса на кровать — свою кровать, огромную, тонущую в темноте и белых простынях. Сел рядом, не спеша снимая часы. Металл щёлкнул о мрамор тумбы. Звук был холодным и окончательным. Младший следил за его движениями расширенными зрачками. Страх и желание в нем сплелись в один тугой, болезненный узел под рёбрами. Он хотел этого. Пиздец как. Каждый его нерв пел о нарушении запрета. Он доверился волку, который теперь обнюхивал свою добычу, и его тело отзывалось на этот осмотр предательской дрожью ожидания. Старший прикоснулся к нему сначала так, будто проверял температуру. Широкой ладонью провёл от ключицы вниз, к животу, заставив её кожу вспыхнуть мурашками. Тот ахнул, и звук застрял в горле. Хенджин наблюдал за этой реакцией с отстранённым интересом учёного. Потом повторил, уже сильнее, оставляя на коже лёгкую полосу жжения. Это не было больно. Это было заявлением: "Я здесь. Ты это чувствуешь." — Никто. — сказал Хван голосом, низким и густым, как смола, — Никто не коснётся тебя так. Никто не увидит тебя таким. Никто не узнает, какой ты тут… — Его рука скользнула между его бедер, и тот вздрогнул всем телом, выгнувшись. — …живой. Это было ключевое слово. Живой. В его устах оно звучало как диагноз и как оправдание. Феликс был слишком живым, слишком хрупким, слишком ярким для жестокого мира. И потому — только для него. Его забота была кислотой, разъедающей его волю, но в этот момент он ощущал её как бальзам. Хенджин разделся, и Ли увидел его силу не как абстракцию, а как физическую реальность. Рельеф мышц, шрамы, ту властную, неспешную уверенность, с которой он двигался. Он был не просто мужчиной. Он был территорией, на которую младший ступил. И обратного пути не было. Хван раздвинул его ноги, пристроившись между них и когда он вошел в него, это не было порывом. Это было вступлением во владение. Медленное, неумолимое, глубокое. Феликс вскрикнул, вцепившись ему в плечи, не в силах решить — отталкивать или притягивать. Боль, острая и ясная, смешалась с таким всепоглощающим ощущением полноты, что у него потемнело в глазах. — Мой. — прошептал он в его в губы, и это было похоже на заклинание. — Весь. Навсегда. И начал двигаться. Не в ритме страсти, а в ритме утверждения. Каждый толчок был как печать на незримом договоре. Каждое движение, доказательством его силы и его… его чего? Его необходимости? Его предназначения? Ли терялся. Мысли младшего расползались, как дым. Оставались только ощущения. Его вес, пригвождающий к матрасу, его руки, держащие бёдра Ли с такой силой, что завтра останутся синяки, его следы. Его дыхание, горячее и ровное, у уха младшего. Феликс тонул, буквально задыхался в своих же стонах. Цепляясь за старшего, как за возможность. Ли кончил внезапно и тихо, с надрывным всхлипом, как будто что-то внутри сломалось и высвободило волну слепого, животного признания. Это не было наслаждением в чистом виде. Это была капитуляция на клеточном уровне. Хенджин наблюдал за его лицом, искажённым экстазом, который он ему подарил, и в его глазах горело мрачное удовлетворение. Только тогда он позволил себе отпустить контроль. Его движения стали резче, грубее, превратились не в обладание, а в поглощение. Он заглушил новый стон младшего своим ртом, и его финал был беззвучным мощным толчком, после которого он замер, вложив в него всю тяжесть своего тела и своей одержимости, что тот выгнулся, царапая его спину, и хваьая ртом воздух. Тишина. Только их тяжёлое дыхание. Хенджин не отстранился сразу. Он остался внутри, прижавшись лбом к плечу Ли, как будто черпал силы из самого его истощения. — Видишь? — наконец прошептал старший, и его губы коснулись его кожи. — Только так. Только здесь. Только с тобой. Енбок не мог ответить. Он лежал, чувствуя, как тело, разобранное им на части, медленно и беспомощно собирается обратно. Но уже не таким, как было. В нём теперь навсегда останется его отпечаток — не только физический, а некий глубинный сдвиг. Хван "оберегал" его от всего мира, но в этот момент он с ужасной ясностью понимал, самое опасное в его вселенной — это тихий, властный и в тоже время спокойный мужчина, чьё сердце билось в унисон с его и чья любовь была самой красивой и прочной клеткой из всех возможных. Хенджин сдвинулся, достал салфетки и вытер капли пота с его висков с нежностью, от которой захотелось плакать. Потом накрыл его одеялом, укутал, как драгоценность. — Спи. — приказал он, и в его голосе снова была та привычная, железная нота заботы. — Я здесь. Ничего тебя не тронет. И Феликс закрыла глаза. Потому что после того, как он владел его телом с такой абсолютной, всеразрушающей силой, эти слова звучали не как угроза, а как единственное возможное спасение. И в этом заключалась самая страшная правда из всех. Возможно что то ему предстоит узнать. Но одно он знал точно. Он доверился. И теперь будет стоять до конца. Одержимость это странная болезнь, я одновременно и пациент, и диагноз, и лекарство. И единственный симптом — это ты. Ты в каждой паузе между делами, в каждой строчке чужой песни, в каждом отражении в окне. Ведь любить — это одно. А быть одержимым — это когда граница между «я» и «ты» начинает растворяться. Мои мысли надевают твои привычки, а мои мечты говорят твоим голосом.