vanquished

Наоя Зенин всю жизнь презирал женщин. Это было аксиомой, фундаментом его мира, таким же незыблемым, как иерархия клана и его собственное превосходство. Женщины — существа слабые, эмоциональные, созданные для двух вещей: служить фоном для мужской силы и рожать наследников. Они не шли, а плелись на три шага позади. Их голос был не мнением, а фоновым шумом. Он смотрел на них свысока, с холодным, почти научным интересом, как биолог на бактерии. И он всегда, всегда контролировал ситуацию. Но тогда почему же сейчас он, с лицом, залитым румянцем, с трудом ловит воздух, пока ты сидишь у него на коленях? Его безупречная форма, его осанка победителя — все это обратилось в камень под твоим весом. Его руки, способные одним движением сломать кости, беспомощно лежали на подлокотниках кресла, пальцы впивались в дорогую кожу. А ты... ты была спокойна. Спокойна, как хищница, нашедшая слабое место в броне самого надменного из зверей. Твои пальцы мягко лежали у него на подбородке, заставляя его смотреть прямо на тебя. Его глаза — обычно узкие, пронзительные щели, полные насмешки и презрения, — были неестественно широки. В них плескалось что-то дикое, непризнанное: растерянность, гнев и та самая опасная близость к благоговению. Он пытался сохранить маску, поджать губы в привычную высокомерную складку, но они предательски были приоткрыты, обнажая ровный край зубов. — Чего уставилась? — его голос прозвучал хрипло, язвительная интонация дала трещину. Он пытался нападать, это была его единственная знакомая территория. — Думаешь, тебе можно всё, раз я позволил тебе вот так... приблизиться? Ты не ответила. Вместо этого твой палец двинулся. Медленно, с невозмутимой нежностью, он проскользнул от его подбородка вниз, по напряженной линии челюсти, к точке пульса у основания шеи. Его кожа под твоим прикосновением была горячей, почти обжигающей. Он вздрогнул. Небольшая, почти незаметная судорога, которую он тут же попытался подавить, заставив свое тело еще больше окаменеть. Но было поздно. Ты почувствовала, как под твоей ладонью резко забилась его сонная артерия — бешеный, неконтролируемый ритм, кричащий о панике и желании. — Ты... — он начал, но слова застряли в горле, когда твой большой палец провел по его адамову яблоку, заставив его сглотнуть. «Это ненормально», — кричало что-то у него в голове. «Останови ее. Схвати, переверни, прижми к полу и напомни, кто здесь главный. Кто всегда главный». Его разум метался, как загнанный зверь, но тело... его предательское тело отказывалось подчиняться. Оно тянулось к твоему прикосновению, как к источнику воды в пустыне, впитывая каждый миллиметр твоего движения с болезненной, унизительной жадностью. — Я что? — наконец прошептала ты, наклоняясь так близко, что твое дыхание смешалось с его. — Я делаю что-то не так, Наоя-сама? Этот почтительный суффикс, произнесенный с такой сладкой, дразнящей интонацией, стал последней каплей. В его глазах вспыхнула ярость — но не та, холодная и расчетливая, что он обращал на врагов, а горячая, беспорядочная, направленная внутрь себя. Ярость на собственную слабость. — Ты просто невыносима, — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, и он резко отвернул голову, пытаясь скрыть, как алый румянец заливает не только щеки, но и кончики его ушей. Жалкая, детская реакция. Если бы кто-то увидел... он бы убил его. Убил бы и стер с лица земли, как свидетеля самого чудовищного преступления. Но тебя он не мог убить. Не сейчас. Может, и никогда. Потому что ты была аномалией. Ты вошла в его жизнь не с поклоном, а с вызовом в глазах. Ты говорила с ним не как с божеством, а как с равным — нет, порой даже свысока. И вместо того, чтобы раздавить тебя, как насекомое, он... заинтересовался. А потом эта чертова заинтересованность превратилась в навязчивую идею, а та — в это физическое бессилие, в эту невыносимую жажду, тупую и требовательную. Твоя рука опустилась ниже, скользнула под воротник его кимоно, ладонь легла на ключицу. Он замер, дыхание прервалось. Его мозг выл от протеста, но каждое нервное окончание ликовало. Это была пытка. Самая сладкая пытка, которую он когда-либо испытывал. — Хватит, — прошипел он, но в его голосе не было приказа. Это была мольба загнанного в угол животного. — Хватит? — ты повторила с показной невинностью, и твои пальцы начали расстегивать пояс его хакамы, медленно, намеренно затягивая каждое движение. — Но ты же даже не сказал «пожалуйста». Его самообладание, выстроенное из высокомерия и уверенности в своей избранности, рухнуло в тот самый миг, когда последняя застежка расстегнулась со щелчком. Что-то в нем щелкнуло в ответ — громко, необратимо. «Хватит». В следующий миг мир перевернулся. Рычание, низкое и первобытное, прозвучало из его груди, и его руки, наконец вырвавшись из паралича, вцепились в тебя. Но не чтобы оттолкнуть. Он поднял тебя, как перышко, и резко опустил на пол. Его тело нависло над тобой, тяжелое, дышащее гневом и неконтролируемым голодом. В его глазах не осталось и следа той растерянности — только темная, всепоглощающая решимость вернуть контроль. Любой ценой. — Ты хотела играть? — его голос был хриплым шепотом прямо у твоего уха, пока его руки грубо стаскивали с тебя мешающую ткань. — Так играй. Но помни — я устанавливаю правила. Ложь. И ты это знала. В том, как его губы впервые, жадно и неумело, нашли твои, не было никаких правил. В его поцелуе была вся его ярость, все его замешательство, вся ненависть к самому себе за эту порочную, непреодолимую тягу. Это был не поцелуй мужчины, уверенного в своем праве. Это был поцелуй утопающего. Он торопился, движения его были резкими, почти грубыми, будто он боялся, что если замедлит, то снова окаменеет под властью твоего взгляда. Но когда ты, вопреки всему, выгнулась навстречу, обвила его шею руками и ответила ему с той же яростной страстью, в нем что-то сломалось окончательно. Его темп сменился, стал глубже, отчаяннее. Его пальцы, впившиеся в твои бедра, разжались, стали водить по коже с какой-то почти недоуменной нежностью, прежде чем снова вцепиться, будто он не мог решить — притянуть тебя ближе или оттолкнуть навсегда. И тут ты остановила его. Ладонью, прижатой к его груди, ты создала крошечную, но непреодолимую дистанцию. — Нет, — прошептала ты, и в твоем голосе прозвучала мягкая, но безоговорочная власть. — Не так. В его глазах вспыхнуло непонимание, готовое сорваться в ярость. Но ты лишь приподняла бровь, и без слов, одним медленным, властным движением, развернула его, заставляя лечь на спину. Теперь ты была сверху, а он — внизу, пойманный в ловушку собственного сбившегося дыхания и твоего тяжелого, удерживающего его взгляда. На его лице снова промелькнуло то самое опасное изумление, смешанное с вызовом. Он ненавидел эту позицию подчинения, ненавидел, как ты смотришь на него сверху вниз, как будто ты оцениваешь его. Но он не сопротивлялся. Он позволил, затаив дыхание, наблюдая, как ты опускаешься… но не на него. Ты опустилась выше, удобно устроившись на его груди, твои бедра по обе стороны от его головы. Он понял мгновенно. Его тело вздрогнуло всем весом, будто пораженное молнией. — Ты с ума сошла, — вырвалось у него хрипло, но в его голосе не было силы приказа. Была лишь плохо скрываемая паника. — Я не… Ты думаешь, я стану… это делать? Ты не ответила. Ты просто поднялась выше, позволив ему почувствовать жар твоей кожи, запах твоего возбуждения так близко, что у него перехватило дыхание. Его руки дернулись, словно желая оттолкнуть тебя, но замерли в воздухе, пальцы сжавшись в беспомощные кулаки. Весь его мир, все его принципы рушились в эту секунду. Наоя Зенин, наследник клана, гений, презирающий слабость, лежащий под женщиной… и та самая женщина предлагает ему опуститься до уровня слуги, до уровня инструмента для ее удовольствия. Это было немыслимо. Это было осквернение всего, во что он верил. Но… твое тело над ним было реальным. Твой тихий, нетерпеливый вздох был реальным. И та дикая, запретная, пожирающая его изнутри жажда — была самой что ни на есть реальной. С тихим, сдавленным стоном, похожим на рычание загнанного зверя, он сдался. Его руки опустились, с силой прижав твои бедра к его лицу. Он замер на мгновение, будто в последний раз осматривая поле битвы, которое собирался проиграть. А потом… он прикоснулся языком. Первое движение было неуверенным, резким, почти оскорбительным. Но даже оно заставило твое тело выгнуться, а его — содрогнуться от шока. Твой вкус на его языке был самым унизительным и самым пьянящим наркотиком. Он попытался отстраниться, но ты прочно сидели на нем, не давая отступления. И тогда в нем что-то переключилось. Если уж он это делает, то черт возьми, он сделает это лучше всех. С новым, мрачным упорством, словно осваивая сложнейшую технику клана, он углубился в тебя. Его язык стал более настойчивым, ищущим. Он нашел тот чувствительный узелок и, прислушиваясь к твоим резким вдохам и подавленным стонам, начал ласкать его — сначала нерешительно, потом с растущей, яростной целеустремленностью. Он делал это с той же концентрацией, с какой тренировался убивать. Каждое движение его языка было вызовом — самому себе, своим убеждениям, тебе. Он ненавидел каждую секунду этого. Ненавидел твои пальцы, вцепившиеся в его волосы. Ненавидел то, как его собственное тело отвечало на твои стоны диким, неконтролируемым возбуждением. Но он не останавливался. Потому что в этом акте абсолютного подчинения была своя, извращенная власть. Власть сводить тебя с ума. Власть чувствовать, как твои бедра дрожат над его лицом, как твое тело сжимается в предвкушении, как ты теряешь контроль из-за его рта, его языка. Он, Наоя, делал женщину слабой от наслаждения. И в этот момент эта мысль горела в его мозгу, смешивая презрение с триумфом. Когда ты наконец достигла пика, он, прижав тебя к себе еще сильнее, ощутил вкус твоего удовольствия на своем языке как окончательную, горькую победу. Он лежал под тобой, тяжело дыша, его лицо было мокрым, его губы горели, а в глазах бушевала буря из стыда, ярости и животной гордости. И прежде чем ты успела опомниться, ощутить послесладость, он двинулся. Его руки, сильные и властные, перевернули тебя на спину. Теперь он снова был сверху, но все было иначе. Его взгляд пылал новой, осознанной одержимостью. Он только что совершил самое немыслимое для себя. Теперь все дозволено. — Довольна? — прошипел он, его голос был хриплым. Он не ждал ответа. Он ввел в тебя два пальца, заставляя тебя вздрогнуть, и наклонился так близко, что его губы почти коснулись твоих. — Теперь моя очередь. И тогда он набросился снова. Не было больше нежных прелюдий, дразнящих ласк. Был только голод, острый как клинок, и потребность — заполнить тебя собой, стереть с твоей кожи память о своем унижении, доказать хоть что-то, хоть каплю своего превосходства. Он вошел в тебя резко, одним движением, и вы оба застонали — ты от внезапной полноты, он от невыносимой, сводящей с ума тесноты. Он двигался с бешеной, неритмичной силой, и каждый толчок был словно битвой — с тобой, с самим собой, с этим чувством. Его губы приникали к твоей шее, к плечу, оставляя не поцелуи, а метки. Он бормотал тебе в ухо — то ругательства, то твое имя, срывающееся с его языка как признание поражения. А ты принимала его, каждое жесткое движение, каждый сдавленный стон, обнимая его ногами за спину, впиваясь ногтями в его плечи, отвечая ему тем же напором. Это не было любовью. Это было сражением на самом краю, где ненависть и одержимость сливались в одно целое, где он пытался сломать тебя, но ломался сам, снова и снова. Когда его тело напряглось в последний раз, и он, издав хриплый, сломанный звук, обрушился всем весом на тебя, в комнате повисла тишина, нарушаемая только его тяжелым, прерывистым дыханием. Он лежал, не двигаясь, лицом утыкаясь в твои волосы. Его тело, еще несколько минут назад пылающее яростью, теперь было тяжелым и расслабленным, полностью подчинившимся физиологическому истощению. А потом, очень медленно, он поднял голову. Его лицо было близко. Никакой маски, никакого высокомерия. Только опустошение и какая-то первобытная ясность. Он смотрел на тебя, его острый взгляд скользил по твоим чертам, как будто видел впервые. В его глазах все еще плавали обломки его убеждений, но теперь среди них было что-то новое. Что-то неустойчивое и опасное. Он не сказал ни слова. Не стал язвить, не стал притворяться, что это была его победа. Он просто продолжал смотреть, а его рука, почти неосознанно, поднялась и большим пальцем провела по твоей нижней губе, стирая след влаги. Затем он резко, почти отталкивающе, поднялся с тебя. Спиной к тебе, он стал натягивать свою разбросанную одежду, движения резкие и угловатые. Казалось, обычная надменность вернулась к нему с каждым застегнутым поясом. Он поправил волосы, встал, прямой и незыблемый, как колонна. Но прежде чем выйти из комнаты, он обернулся. Его взгляд упал на тебя, все еще лежащую на полу, и в нем снова вспыхнула та самая сложная смесь — ярость, нежелательное восхищение, ненависть и обладание. — Не думай, что что-то изменилось, — бросил он, голос снова обрел привычную ледяную твердость. — Ты по-прежнему всего лишь женщина. Но он не ушел. Он стоял в дверном проеме, будто ожидая ответа, вызова, чего угодно. И в этой паузе, в этом его нежелании просто повернуться и уйти, и была вся правда. Битва была проиграна. Война — только начиналась. И оба вы это прекрасно понимали.