Трахни меня для рейтинга

Наверное, это слишком даже для лучших друзей, прошедших и один горшок, и детские стычки из-за понравившейся в куче других лишь одной необходимой обоим игрушки, и подростковый бунтарский период, когда море по колено и чувство самосохранения летит к чертям в угоду смелому — «один раз же живём, ну!». И, наверное, вообще нельзя было соглашаться на это предложение, поступившее от лучшего друга простой смс-кой час назад, когда Ваня уже собирался спать. Наверное, Ваня совсем уж плохой и вообще отвратительный друг, раз так легко и быстро согласился на чертовски простое, но переебавшее всё внутри своим содержимым: «Трахнешь меня для поднятия рейтингов?». О том, что Ванюша занимается вебкамом, Ржевский узнал случайно и совершенно по-глупому: тот просто не закрыл вкладку в ноутбуке, когда Ваня был в гостях. Закипающую внутри ярость некуда было деть — Ваня не смел никаким образом давить, запрещать и ставить ультиматумы, они лишь друзья. Ваня не его альфа, а Ванюша — не его омега. К сожалению. Выйдя из такси, что тут же срывается с места, поднимая столб пыли, Ваня нервно проводит рукой по голове, взъерошивая и без того неуложенную шевелюру. Во второй руке он держит пакет с бутылкой вина, шоколадом и фруктами, за которыми забежал в первый попавшийся магазин. Перед глазами — знакомый до каждой писульки на нём подъезд, но сейчас он кажется таким устрашающим, что хочется убежать без оглядки. Он волнуется и нервничает, ведь одно дело помочь другу передвинуть шкаф, а другое — потрахаться на камеру, что в итоге увидят сотни, а то и тысячи незнакомых людей. С другой стороны, он же и правда единственный, кто мог бы помочь Ванюше с этим. Ваня вздыхает, признавая поражение хотя бы перед самим собой: не только в дружбе причина, вернее, даже вообще не в ней. Хотя бы так он сможет попробовать эти пухлые губы на вкус, ощутить под пальцами бархатную кожу, вдохнуть запах омеги полной грудью, напитавшись им сполна, ведь едва ощутимого аромата печёных яблок и пряных специй ему не хватает — хочется узнать все оттенки этого запаха, изучить досконально каждую составляющую. Хотя бы на пару минут он сможет ощутить Ванюшу ближе — так, как хотелось уже несколько лет, но как он и мечтать не смел. Собрав в кулак всю свою решимость по кусочкам, он заходит в подъезд и быстро преодолевает три пролёта, оказываясь перед знакомой дверью. Набрав в лёгкие воздуха, нажимает на звонок и чуть дёргается, когда сердце выдаёт особенно сильный удар по грудной клетке. Дверь открывают почти сразу, Ванюша будто в коридоре всё это время сидел и поджидал. Он встречает друга со смущённой улыбкой, пропуская в квартиру. — Привет, — топчется на месте, наблюдая, как Ваня снимает с себя верхнюю одежду и отставляет в сторону пакет, — ты быстро... Ваня вскидывает взгляд и уже едва не давится воздухом: белая майка на тонких лямках открывает вид на выступающие ключицы и подчеркивает остроту плеч. Взглянув вниз, он покрывается мурашками от вида коротких шортиков на стройных ногах. Дыхание уже немного учащается, а ведь он только порог переступил. — Привет, — севшим голосом шепчет, после чего чуть прокашливается и силится улыбнуться. Он проходит в квартиру, стараясь не выдавать своего напряжения и волнения так явно, но вряд ли это получается. Разувшись почти не глядя, варварски топчась носками по пяткам, он поднимает пакет с пола и крепче перехватывает его ручки, опуская взгляд, — я тут... тут вино и фрукты, в общем. Если у тебя найдётся сыр, то вообще бомба будет. Бомба, кажется, тикает и в альфе, отсчитывая секунды до взрыва. Его взгляд то и дело касается деталей на теле Ванюши: его кудрявых мягких волос, длинных пальцев с выступающими косточками, лёгкого румянца на щеках, будто не он совсем недавно написал безапелляционное «трахни меня»; и не может не представлять, каким он будет под ним, умоляя быть жёстче и брать его глубже. У Ванюши также грудная клетка ходит ходуном: он ведь обычно смелый, уверенный в себе, даже если вспоминать тот разговор, когда Ваня спалил то, чем он зарабатывает. Он только отстаивал себя, своё «хобби», которое приносит ему деньги, он уверял Ваню, что ничего плохого в этом нет, что он выполняет только самые обычные и нормальные просьбы, не переходя грань. Он всегда был один в этом занятии. Только не сегодня. Сейчас перед ним стоит сильный альфа, его лучший друг, который без раздумий почему-то согласился на эту авантюру. Ванюша не надеялся, что он придёт, хоть и писал ему уверенно, с вызовом. А теперь стоит и мнётся перед ним, нервно теребя край и без того короткой маечки. Убедить себя, что сейчас он действительно займётся сексом с Ваней... кажется почти невозможным. А признать, что Ванюша давно хотел этого... — Ого, ты прям подготовился, — голос дрожит. Он ведёт себя так, словно впервые пустил Ваню в эту квартиру, но спешно идёт с ним на кухню, чтобы распаковать пакет. В холодильнике находит сыр и молчаливо уточняет у Вани, подойдёт ли такой, а получая его согласие, начинает раскладывать всё на тарелку, попутно поручая Ване достать бокалы и разобраться с вином. Хотя вино сейчас кажется совершенно лишним, потому что Ванюшу и без того безумно мажет от чужого запаха: крепкого наваристого глинтвейна, который ярко отдаёт нотками цитрусов. Ванюша не скрывает, что глубоко, полными лёгкими вдыхает окутывающий запах, кажется, начиная пьянеть. Тёмно-карие глаза снова и снова находят силуэт Ванюши. Эти долбанные шорты, которые практически не прикрывают ягодицы и которые словно кричат о причине, по которой Ваня сегодня приехал, всё не дают ему покоя. Хочется увидеть больше, но и торопиться нельзя — Ванюша может невесть что подумать. Руки подрагивают то ли от нервного напряжения, колотящего всё тело, то ли от прохлады, врывающейся в кухню из приоткрытого окна запахом осенних листьев и мокрого асфальта. Ваня плечами передёргивает, крепче перехватывая бутылку вина и вставляя штопор в пробку. С тихим чпоком та достаётся, а следом в бокалы льётся рубиновая жидкость, наполняя небольшую кухоньку терпким запахом. Оперевшись бёдрами о столешницу, Ваня неотрывно следит за длинными пальцами, выкладывающими на тарелку сыр. — Давай сейчас выпьем. Немного. И можно будет начать, да? А потом поедим. Или хочешь наоборот? — Лучше потом поесть, я сейчас... Не смогу, — и ведь они так долго знакомы, что можно было бы сказать всё напрямую — что он боится, что волнуется, но почему-то страшно сказать об этом, страшно сознаться, страшно вообще упоминать всё то, что они затеяли. Ванюша берёт бокал, покачивая вино в нём, и выдыхает рвано, протягивая руку Ване, чтобы чокнуться не пойми за что. Алкоголь растекается по венам, гоняя быстрее кровь, смешиваясь с ней. Ваня старается успокоиться, но инстинкты ещё никогда не играли в нём так сильно в присутствии друга, как сейчас. Потому что раньше было нельзя ничего, а сейчас, кажется, можно позволить себе очень многое. И от этого осознания язык начинает жечь множеством вопросов: — Какую ты предпочитаешь позу? Ванюша почти давится вином, горло тут же обжигает его горечь и он жмурится, краснея ещё сильнее. В глаза Ване смотреть невозможно, он отворачивается, берёт кусочек сыра, но так и не ест его, только держит в пальцах. — Не знаю, без разницы, как ты сам захочешь, — бормочет спешно, откладывая сыр и делая ещё один крупный глоток вина. А перед глазами уже неумолимо всплывают картинки, как Ваня прижимает его к кровати, нависает сверху, смотрит своими невозможными тёмными глазами в самую душу, и от этого внизу уже тугой узел затягивается. Ваня улыбается едва заметно — самыми уголками губ — и делает неспешный глоток, не отрывая пытливых глаз от пылающего лица напротив. Забавно так: они с Ванюшей с самого детства бок о бок, знают друг о друге всё и даже самые, казалось бы, личные вещи обсуждали однажды под бутылочку мартини на двоих, но сейчас всё иначе. Воздух накалён до предела и жжёт кожу, их запахи сгущаются, преобразуя их в совершенно иной — слишком яркий и слишком терпкий. — Так не пойдёт, — голос становится ниже, тише, теряясь в гуле часто бьющегося сердца. Ваня бокал отставляет в сторону и со спины к Ванюше подходит, укладывая свои руки на его обнаженные плечи. Касание током простреливает, внутренний зверь рычит, желая сжать сильнее, прижать к себе, наконец сделать своим, присвоить, но Ваня утихомиривает сущность всеми силами. Ласково, но с нажимом, проводит ладонями от затылка к плечам, мнёт кожу, большими пальцами жмёт на зажатые точки, расслабляя тело, помогая чуть выдохнуть. — Я ведь не просто так спрашиваю, — Ваня к уху его склонятся и шепчет, слегка задевая губами горящую мочку уха. — Хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. Ванюша вздрагивает в каком-то внезапном страхе, зажимаясь, замирая, прекращая дышать. Он сильного альфу за спиной ощущает каждой клеточкой своего тела, до дрожащих коленок, до сбитого дыхания. Конечно, Ванюша и раньше чувствовал и замечал, что Ваня очень сильный, всегда может защитить, встать на его сторону, только сейчас всё ощущается иначе, всё приобретает интимный характер, новый, какой они ещё не испытывали. Массаж не расслабляет, но и не напрягает, Ванюша выдыхает на полустоне, неосознанно выгибаясь навстречу, почти вжимаясь ягодицами в его пах. — Мне уже хорошо, — хмыкает, пытаясь вернуть себе здравый рассудок. — Наверное, вот так... Когда ты сзади, — он вдыхает глубже, чаще, промаргивается, потому что голова начинает кружиться от опьяняющего запаха. — Сзади, — раздаётся эхом и рассыпается мурашками по шее. Ваня выдыхает медленно, руками стекает ниже, касаясь почти невесомо предплечий и останавливаясь на запястьях, чтобы сжать чужие пальцы своими, переплести их. — Хорошо. У тебя всё готово? — хрипит он, едва сдерживаясь, чтобы не толкнуться бёдрами в ответ. Ваня никогда себя не вёл так рядом с Ванюшей, но его поведение не пугает, наоборот, распыляет ещё сильнее. Едва кивая, Ванюша медленно отстраняется, плавно выходит из кухни, оборачиваясь, стреляя взглядом, прежде чем спрятаться за поворотом стены. Ему этот флирт даётся очень тяжело, он от волнения ощущает себя сейчас самым неуклюжим в мире. Но Ване хочется понравиться. В спальне уже всё настроено, подготовлено: и смазка, и некоторые игрушки в тумбе, и камера стоит на своём месте. Комнату освещает мягкий свет от настольной лампы и неонов по потолку, создавая личную интимную атмосферу. В этот раз Ванюша перепроверил всё по несколько раз, чтобы ничего не помешало и не понадобилось в процессе. Он садится на кровать и красиво вытягивает свои ноги, немного оттопыривая задницу, чтобы снова встретить Ваню во всей красе. Ваня следом идет, как привязанный, и глаз не может оторвать от этой чёртовой модели: Ванюша идёт перед ним ровной походкой, виляя своими чёртовыми бёдрами, за которые его уже пальцы колет притянуть грубо к себе и вжать в собственное тело. Ваня чувствует себя так грязно, думая о своём лучшем друге в таком ключе, но столько лет хранившиеся внутри подсознания желания никак не удаётся сдержать. Атмосфера в комнате располагает именно к сексу, расслабляя и подсвечивая их приятным и не режущим глаза светом. Ваня чувствует себя все ещё немного сковано, но вино и нарастающее возбуждение делает свое дело, а желание узнать, что же под одеждой у его прекрасного друга, уже достигает своего предела. Дыхание от предстоящей ночи перехватывает — сейчас, по сути, сбудется его мечта, он наконец почувствует своего омегу полностью, не прикрываясь тупыми «мы же друзья» и «так нельзя». Сегодня — можно. Глаза выхватывают в полутьме красный огонёк камеры, но Ваня не задерживает на нём взгляд. Всё самое интересное — перед ним — сидит, смотря из-под полуопущенных ресниц, пальцами сжимает в волнении край шортиков и взглядом своих нежно-голубых глаз прожигает насквозь, выжигает собственное имя в груди, прямо на сердце — так, что уже никто и никогда не сможет занять это место. Ваня ближе подходит медленно, будто боясь спугнуть, показаться обезумевшим зверем. Склонившись, он пальцами за подбородок приподнимает лицо Ванюши и соскальзывает взглядом на пухлые губы, уже не в силах сдерживать себя, впиваясь в них глубоким, чувственным поцелуем. Ванюша мычит, отвечает не сразу, теряясь в моменте от такой резкости, но, опомнившись, тоже обхватывает нижнюю пухлую губу, скользит языком внутрь, сплетая с чужим, растворяясь в этом мгновении. Внутри всё одномоментно скручивает, а потом будто взрывается каким-то фейерверком всех самых разных чувств. Он закрывает глаза и полностью отдаётся в этот поцелуй, прекращая думать о чём-то постороннем. Не выдержав, он падает на подушки, утягивая Ваню за собой, так и не отрываясь от мягких губ. От сводящих с ума поцелуев в голове стелится плотный туман, как если бы он выпил не несколько глотков вина, а всю бутылку, и Ваня вскоре не выдерживает напряжения в штанах и ощущения толстой ткани под пальцами, скрывающей всё самое интересное. Глухо рыкнув, он перехватывает одной обе руки Ванюши, заводит их над его головой, вжимая в подушки, а второй забирается под майку, гладит нежную кожу и, смяв ткань в кулаке, рывком тянет её наверх. Воздух встаёт поперёк горла, а глаза мигом теряют ясность, заполняя зрачком и так тёмную радужку, делая глаза практически чёрными, утягивающими в себя. Он жадно осматривает подрагивающий от частого дыхания плоский живот и мажет взглядом по косым мышцам пресса, которые язык жжёт попробовать на вкус. Красиво. — Ты красивый, — шепчет, вторя своим мыслям. Хочется, чтобы Ванюша воспринял это именно как истину, а не игру на публику, оттого Ваня и говорит едва слышно, смотря прямо в голубые глаза. Тоже безумно красивые. Лёгкий комплимент быстро вгоняет в краску. Ванюша отворачивает голову, ещё больше открывая тонкую длинную шею, не понимая, как сейчас правильно себя вести. Они ведь друзья, они никогда не планировали, чтобы их отношения зашли вот так далеко, чтобы Ваня сейчас был настолько близко, шептал комплименты после самого нежного и сладкого поцелуя. Ванюше просто нужны деньги на оплату обучения и этой съёмной квартиры, а видео в паре принесёт больше реакций и донатов. Ему некого было больше звать, кроме Вани. Лёгкий дискомфорт всё ещё стоит комом в горле, мешая полностью насладиться процессом. Ведь он хотел бы, чтобы это произошло, но не на камеру. Не так вынужденно, как сейчас. — Вань, — зовёт одними губами, так и не продолжая предложение. Только тянет к его шее одну руку, притягивает ближе, прижимаясь щекой к щеке, чтобы вдохнуть поглубже запах, который и будоражит, и успокаивает одновременно. С Ваней не страшно, с ним хорошо. К запаху печёного яблока прибавляется едва заметная горечь, и Ваню как током бьёт, когда своей грудью он ощущает чужое сердцебиение на грани. Он отстраняется, губами касаясь горячей щеки, на локти падает по обе стороны от головы Ванюши и перехватывает его лицо ладонями, заглядывая в глаза. — Если ты сомневаешься или не хочешь, или боишься, мы можем ничего не делать, — Ваня говорит торопливо, губы облизывает, то и дело соскальзывая взглядом на чужие припухшие от его — Господи боже — поцелуев. — Мы просто... Просто забудем. Будто ничего не было. Ванюша сразу поднимает на него перепуганный взгляд, он будто вжимается в кровать, пытаясь слиться с одеялом. Не отвечает долго, кажется, целую вечность, но бегает по карим глазам и, наконец, отрицательно мотает головой. — Я хочу, — тоже облизывает свои губы, соскальзывая взглядом на чужие, — с тобой... Пожалуйста. Я правда хочу. А сказать что-то более внятное уже язык не поворачивается. Но Ване большего и не надо — не сейчас, когда от возбуждения между ними воздух искрит и перед глазами чужие стройные ноги мелькают. Он кивает мелко, слезает с Ванюши и одним ловким движением сдёргивает с себя футболку. На губы улыбка ложится, пальцы, словно живя своей жизнью, сами спускаются к ремню, щёлкают пряжкой, а следом — тянут молнию вниз. Из груди вырывается тихий облегчённый стон, когда на напряжённый член больше не давит ширинка, и Ваня, избавившись от штанов, скорее возвращается на кровать, накрывая собой и своим запахом омегу. Ванюша внимательно следит за руками альфы, он видит, как тот уже возбуждён, и это осознание приятной волной раскатывается по телу, к паху, заставляя беспощадно мокнуть. — Раздень меня… — просит, заставляет, умоляет и чужое внимание не может не льстить. Густой аромат яблок в ноздри забивается, Ваня им дышит жадно, до трепыхающихся крыльев носа, не скрываясь, что обнюхивает совершенно по-звериному. Шорты летят в сторону к майке, а Ваня уже тем временем осматривает ничем больше не прикрытое тело друга, впитывая в себя каждую малейшую деталь, каждый шрамик и родинку. Игнорировать сочащийся ароматной смазкой ровный член не выходит, да и не хочется. Ваня от этой ночи планирует всё взять. С тихим выдохом он вниз склоняется, губами находит выступающие тазовые косточки, тычется в них поцелуями по очереди, сходя с ума от кружащего голову медово-яблочного запаха, который всё гуще становится ближе к паху. Одна рука соскальзывает на округлую ягодицу, сжимая её и чуть оттягивая, а вторая поднимается к груди и мягко поглаживает бусинку соска, пощипывая и заставляя твердеть. Ванюша гнётся в пояснице, предоставляя всего себя в руки Ване. Он будто везде, его руки касаются то тут, то там, доводят до частых вдохов и выдохов, до подрагивающих коленок. Щёки печёт от стыда, но Ванюша задирает ноги, подхватывая под коленками, показывая себя уже не камере, будто забывая про её существование, а именно Ване. Между ягодиц мокро, естественная смазка блестит в мягком свете комнаты, и Ванюша хоть и не говорит, но молча показывает, что до такого состояния его доводит именно Ваня. Именно его запах сейчас забивается в лёгкие, вытесняя кислород. Ваня не моргает, надеясь записать себе это зрелище на подкорку, запомнить так доскональное, насколько вообще возможно. — Я так понимаю, — хрипит он не своим голосом и, как завороженный, тянется к густой капле, вытекающей и грозящей упасть прямо на простыни, но он ловит её и растирает между пальцев, — что дополнительная смазка нам не нужна, — на губах играет самодовольная улыбка. Хочется заурчать от понимания того, как он на своего лучшего друга действует. Не дожидаясь ответа, он резко вставляет в омегу сразу два пальца, млея от того, как же в нем узко и горячо. По комнате сразу же разносится громкий стон. Ванюша цепляется пальцами в простынь, выгибаясь навстречу, сжимаясь на двух пальцах так крепко, чтобы каждой клеточкой прочувствовать их внутри. Его сразу скручивает спазмом возбуждения, член дёргается, а из сфинктера опять выделяется смазка прямо на пальцы Вани. Ему стыдно, но это самый приятный стыд в его жизни. — Толкнись... Ещё, пожалуйста... — смотрит из-под ресниц совсем осоловело. Кислород с таким трудом проходит в лёгкие, что Ваня не понимает, как ещё не задохнулся. Он держится исключительно на запахе Ванюши, разбирает его невольно на составляющие: яркий — печёного спелого яблока, сладковатый и чуть горчащий на языке — корицы, обволакивающий и насыщенный — поджаренных орешков. Во рту слюна собирается совсем бесконтрольно, Ваня её еле успевает сглатывать. Он беспрекословно исполняет чужое желание, входя пальцами снова и снова, резче, глубже, намеренно давя на комок нервов внутри. Ванюша сжимает челюсти, жмурится, крепче цепляясь за одеяло под собой, будто боясь куда-то отодвинуться от Вани. Ему так хорошо: он рот открывает, стонет совсем открыто, вдыхая жгучий терпкий запах вина, смешанный с ягодами и цитрусами, они щекочат нос, лёгкие, хочется вдыхать чаще и интенсивнее. Ваня пальцами попадает так чётко куда нужно, что Ванюша переживать начинает: — Вань... Ваня, мх, я так быстро... Быстро кончу, — а ведь нужно подольше продержаться, они только начали, а ему уже хочется по кровати распластаться. — И что? — Горячим дыханием между поцелуями, кружащими, но не касающимися члена. — Твоим подписчикам не нравится, когда ты быстро кончаешь? Ваня замирает, осознавая, что сказал, и челюсти сжимает до скрипа зубов. Еще чуть-чуть — и точно сломаются и посыпятся мелкой крошкой. Чёртова реальность бетонной плитой жмёт, вынуждая сгорбиться, а долбанный красный огонёк на камере будто в насмешку мигает чуть ли не азбукой Морзе: «Это всё не по-настоящему». В моменте хочется психануть и бросить всю эту затею. Уйти, хлопнув дверью, потому что он не хочет так. Не потому что нужно, не ради денег, не для помощи другу. Хочется по любви. Чтобы Ванюша желал именно его — своего лучшего друга. Чтобы до горящих от искреннего желания глаз и его слетающего имени с припухших от страстных поцелуев губ. Хмыкнув, Ваня пристраивает третий палец, растягивая омегу ещё больше, вынуждая раскрыться сильнее, и вновь бьёт прицельно по нужной точке, нависая напротив искажённого от наслаждения лица и выдыхая прямо в губы: — Кончай столько, сколько потребуется, чтобы понять — я тебя не выпущу из комнаты ближайшую ночь. Ванюша не видит, как искажается лицо друга от упоминания о подписчиках, но собственное сердце пропускает болезненный удар, а Ваня уже добавляет палец, не давая ни подумать, ни что-то сказать. Он снова гнётся навстречу инстинктивно, но собственный запах опять начинает кислить от волнения, что что-то не так, что Ване не нравится, что это всё только ложь. Ванюша тянется за ним, дыша одним дыханием, но не касаясь губ, заглядывая в самую черноту его глаз. Хочется протестовать, закричать, что подписчики ни при чём, что он не играет, а стонет по-настоящему, только язык будто присыхает к нёбу. Сказать правду трудно, страшно, и он просто продолжает принимать в себя пальцы, на этот раз первым целуя Ваню. Нежно, медленно, пытаясь хотя бы через поцелуй передать все свои чувства, мысли, переживания, пытаясь именно так доказать, что всё реально. — Забудь о камере, — шепчет едва слышно, прикусывая его пухлую губу. От контрастного поцелуя пульс замедляется, синхронизируется будто с сердцем Ванюши. Движение пальцев становятся мягче, нежнее, Ваня одёргивает себя, напоминает, что он не животное, что должен сделать все, чтобы его мальчику было хорошо. Не его. Чёрт, он ведь не его. — Перевернись, — губы не слушаются, почти не шевелятся, когда Ваня шепчет эту просьбу, но достаёт пальцы и глазами продолжает прожигать насквозь. Вся эта идея была невероятно глупой, Ванюша всецело это понимает именно сейчас. На просьбу он только кивает, послушно переворачиваясь и вставая сначала в коленно-локтевую, а потом уже съезжает прямо на грудь, прогибаясь максимально, что аж позвонки хрустят. Он вытягивает руки вперёд, раздвигая ноги, открывая шикарный вид на подтянутые ягодицы, немного виляя ими призывно, а сам пытается отключить свою голову. Такая беспрекословная покорность тешит самолюбие и кормит внутреннего зверя. Но сам Ваня почему-то колеблется и только спустя пару мгновений понимает — слишком тихо. Его друг притих, как кролик перед удавом — были б такие же длинные уши, точно прижал бы их к себе. Осознание, что его боятся, бьёт по голове кувалдой. Ваня кислящий яблоками воздух дрожащими губами хватает и смаргивает с глаз мешающую думать пелену возбуждения. Член напряжён до боли, так и молит провести хотя бы собственной ладонью, но Ваня игнорирует и это. Осторожно, боясь сделать резких движений, он ладонь кладёт на острые лопатки, ведёт ею ласково до копчика и обратно, и склоняется, чтобы оставить горячими губами поцелуй на пояснице. — Нам необязательно это делать, — повторяет шёпотом то, что уже говорил ранее. — Ты... Если я тебя пугаю, прости меня. Я не хочу, чтобы ты боялся меня, Ванюш. Снизу слышится тяжёлый вздох. Ванюша встаёт на колени, корпусом поворачиваясь к Ване. Ловит его взгляд на себе и слышит, что он говорит искренне, нежно. Они так запутались друг в друге, из-за чего Ванюша устроил тут какой-то театр одного актёра. Он переводит взгляд на камеру сбоку, смотря тупо в сам объектив, понимая, что видео и так уже «испорчено». Когда-то он очень долго привыкал в тому, что показывает себя публике, привыкал к камере, к красной точке, привыкал делать так, чтобы приятно было не себе, а другим. Но никогда ему ещё не было настолько некомфортно перед мёртвым глазом объектива. Ванюша промаргивается, выходя из своих глубоких размышлений и снова поворачивает голову к Ване рядом. — Вань... — голос предательски ломается, к горлу подступает ноющий ком. — А ты хочешь... без камеры? То есть... без этого обязательства. В общем, просто меня? Боже, нет, — язык путается, он уже мелет какую-то чушь, ещё больше закапывая себя. — Я хотел сказать, что мне она и не нужна совсем. Понимаешь? Внутри всё падает так стремительно, ухает чуть ли не со звуком, разбиваясь вдребезги. Ваня буквально чувствует стеклянную крошку на языке, которой только хрустеть остаётся, давясь и шипя от боли — и иначе никак не описать то чувство, что его охватывает, стоит в опечаленные глаза друга заглянуть. Друга ли? Пальцы потряхивает от охвативших чувств, Ваня встряхивает ими слегка, пытаясь этот морок рассеять, но получается с трудом. — Ванюш... — горло саднит, будто он кричал во весь голос несколько часов подряд. Кашель надсадным выходит, но не помогает ни черта — слишком охватило волнение. Он руку чужую цепляет бережно, сжимает прохладные пальцы своими горячими и к губам подносит, оставляя на них мелкие поцелуи-касания. А сам глаз с глаз напротив не сводит. Надеется, что в его видно ту правду, которая спрятана была столько лет глубоко, на самом дне. Не дай Бог ей вылезти, чтобы ничего не разрушить, но сейчас с губ наконец срывается искреннее и такое необходимое для освобождения: — Да. Хочу. Губы Ванюши трогает облегчённая улыбка. А потом он и вовсе тихо хихикает, разглядывая, как Ваня выцеловывает его руку. — Вань, что ты делаешь? — улыбается уже широко-широко, едва сдерживая подступающую влагу к глазам. Не останавливая его, он второй рукой тянется к татуированной шее, гладит холодными пальцами, проводя ими от ключицы до самой скулы, касается большим пальцем нижней губы, останавливая от истязаний другой руки, и произносит тихое: — Поцелуешь меня? Сдержать ответной улыбки не получается — слишком заразительно, слишком красиво. Ваня ещё раз по пальцам проходится губами, оставляет невидимый след от поцелуя на ладони Ванюши и ластится к руке на своём лице. Носом тычется, целует в запястье и смотрит-смотрит-смотрит прямо в глаза. Дайте ему выбор, чем бы он хотел заниматься до конца своих дней, и он сказал бы честно и без прикрас — смотреть в глаза любимого человека. Этот поцелуй хочется считать их первым. Искрящий нежностью, плавный и чуткий. Ваня опускает чужую руку и перекладывает ладони на спину, прижимает Ванюшу к своей обнаженной груди, слегка вздрагивая от контакта кожи с кожей. Переплетая свой язык с чужим, он ласково ведёт по нему, касается кромки зубов и мягко отстраняется, напоследок целуя в уголок губ. Тихонько усмехнувшись, Ваня вжимается своим лбом в его и шепчет: — Ты недавно спрашивал мою любимую песню. Я соврал. Лучший саундтрек мой — твои выдохи и вдохи. Щёки Ванюши очаровательно краснеют в миллионный раз. Он жмурится, мотая головой, но не может спрятать свою поплывшую улыбку. — Ну, Ваня, — булькает неразборчиво, опять тянется к губам, оставляя невесомый поцелуй. Потому что уже дорвался, теперь его от Вани не отклеить. — Ты меня смущаешь!.. — Но опять поворачивается спиной к груди, прижимаясь и ловя руки Вани в свои, укладывая куда-то себе на талию. — И разве это плохо? — он смеётся хрипло, всё ещё чувствуя отголоски отброшенного на задний план возбуждения. Но снова видеть перед собой стройное обнажённое тело любимого человека — как контрольный в голову. Только в этот раз Ваня уже не торопится и не напирает. Он ладонями поглаживает по бокам, щекочет слегка вокруг пупка, отвлекая короткими поцелуями в длинную тонкую шею, и на последних крупицах воздержания притирается слегка вновь окрепшим членом между ягодиц. — Ты хочешь? — спрашивает тихо. — Мы можем не торопиться. Ляжем и просто поспим вместе. Ты мне ничего не должен. — Хочу, — отвечает, почти не задумываясь. — Правда, очень хочу. А потом вместе спать, — и сам начинает ненавязчиво тереться о чужой пах, крепко сжимая запястье Ваниной руки. Наверняка они ещё потом всё досконально обсудят, но даже такой небольшой разговор очень успокоил Ванюшу, снова напоминил ему, что ничего плохого ему не сделают. К тому же, густой запах глинтвейна снова просачивается под самую кожу, не позволяя отодвинуться ни на миллиметр от Вани. — Хорошо. Дышать вновь тяжелее становится и Ваня насильно себя заставляет концентрироваться на вдохах и выдохах, чтобы окончательно не потерять голову. Рядом с Ванюшей это даётся тяжело, хочется всего и сразу, на резких контрастах: грубо и нежно, ласково и жёстко. До пылающих от стыда щёк за свои желания, до сорванного дыхания и часто бьющегося сердца под ладонью. — Ложись, — он мягко подталкивает Ванюшу лечь обратно на спину и нависает над ним, рассматривает сверху, прикусив губу. — Ты красивый такой, у меня слов не хватает, чтобы описать, — Ваня лёгкой щекоткой рисует невидимые узоры кончиками пальцев по рёбрам и животу. Кружит ими, спускаясь всё ниже, и поглаживает бархатистую кожу на внутренней стороне бедра, одновременно с этим опускаясь с поцелуями на его шею. Та местами уже краснеет от его же касаний, и чувство собственничества накрывает с головой. — Расслабься, Ванюш. Я рядом. Ванюша снова начинает беспощадно мокнуть под этими ласками. Он извивается, показывает свои изгибы, гнётся навстречу горячим поцелуям, тоже мягко оглаживая пальцами каждую татуировку — змею на шее, скорпиона прямо на плече и ниже — череп, совсем рядом с соском. Ванюша не теряет возможности легонько зацепить его пальцами, прежде чем снова вернуть ладони на мощную шею. — У меня ощущение, что я сплю... — всё выше поднимает одно колено, ведя по боку Вани, раскрываясь только для него. — Самое время проснуться, — ухмыляется он и надавливает подушечками двух пальцев на вход, уже не встречая сопротивления мышц, проскальзывая беспрепятственно внутрь по стекающей по коже смазке. В ответ — стон, протяжный, довольный, Ванюша насаживается на пальцы, потому что уже давно достаточно растянут. Он хочет большего, хочет Ваню. — Перестань мучать меня... Ваня и сам уже на пределе — как бы не кончить позорно спустя пять минут. Он устраивается удобнее между разведённых ног, гладит по бархатной коже и тянется к тумбе, где отражает приглушённый свет лампы фольгированный квадратик. Не отрывая пристального взгляда от подёрнутых пеленой возбуждения глаз Ванюши, он зубами рвёт упаковку и натягивает на свой член латекс, проводя ладонью от головки до основания. С губ нетерпеливый выдох срывается, и Ваня направляет себя, бегает глазами от зелёных любимых глаз до сжимающегося в предвкушении колечка мышц. — Я люблю тебя, — раскрывая все карты одной тихой, но важной фразой, входит медленно, заполняя своего омегу миллиметр за миллиметром. Ванюша ахает несдержанно, на мгновение даже теряя чёткость зрения, вцепляясь пальцами в татуированные руки. Внизу начинает распирать, член входит уверенно, приятно растягивая стенки, и Ванюша задыхается от размера, точно так же, как и от произнесённых слов. Воздух из лёгких будто выбивают, он сначала сжимается, а потом расслабляет мышцы, чтобы всем было легче, и терпит до конца, пока Ваня не войдёт до упора. Горячо. Он тянет руки нему, касаясь губами щёки, рвано дыша ему на ухо, не сразу собирая буквы в слова: — Я тоже... Ваня, я тоже люблю тебя... — и стонет тихо, впутывая пальцы в тёмные кудри. Ваня замирает на мгновение, на повторе в голове прокручивая услышанное, запечатывая себе на замочек с самыми дорогими и важными словами и воспоминаниями — и, что совсем не удивительно, все они связаны с Ванюшей. Его сжимают так сильно, что перед глазами темнеет, но он готов ослепнуть, лишь бы это всё не прекращалось. Под его ладонью, сжимающей запястье, рвано пульсирует вена, на пухлых губах теплятся вопросы и невысказанные слова, но сейчас не до этого. Сейчас — только их сплетённые тела, смешанные одуряющие запахи и дыхание одно на двоих. И когда Ваня начинает двигаться — медленно, тягуче, — Ванюша теряет связь с реальностью. Нос забивается жгучим алкоголем, его мажет так, словно он всё это время в его кровь действительно попадает спирт. Становится жарко, душно, он покрывается мелкой испариной, разглядывая нависающего Ваню над собой. А когда опускает глаза вниз — млеет, потому что, стоит втянуть живот, и внизу проступает отчётливое очертание крупного члена. — Да, да, вот так, ещё, — еле двигает языком, теперь не пряча глаза, смотря только на Ваню. — Самый лучший. Самый прекрасный. Только мой. Шёпот и язык и губы жжёт, Ваня бормочет всё, что думает, не разбирая, не взвешивая слова перед тем, как выпустить их на волю. Любит Ванюшу нежными касаниями, чуть грубыми укусами в тонкую кожу шеи, плавными, глубокими толчками до упора, до напряжения в каждой клеточке тела. Рука укладывается на живот омеги, поглаживает по выпуклой части, прослеживая движение своего члена и рыча глухо, наслаждаясь ощущением вседозволенности. Ещё никогда Ванюше не было так хорошо, хоть он уже давно заметил, что он всегда лучше всего чувствует себя именно с Ваней. С ним дышится легче и думается проще. И все эти годы их останавливал страх потерять то, что у них уже есть. Они никогда не переходили черту, и Ванюша именно сейчас понимает, как долго оба терпели. — Ваня, Вань... — отвечает неразборчиво, постоянно называя его имя, хватаясь за широкие плечи. И снова тянется к губам, бесконечно целуя-целуя, только бы ощущать Ваню рядом всем своим телом. Ваня его ноги себе за спину закидывает, заставляя скрестить лодыжки, прижимается ещё теснее, становясь так близко, как никогда прежде. По вискам и вдоль позвоночника тянутся струйки пота, мышцы слегка сводит от приятной усталости, а в голове, наконец, стелется благоговейная тишина, и только сладкие тонкие стоны Ванюши прерывают её, будоражат кровь и сознание. — Никому тебя не отдам, — губы мочки уха касаются, острые зубы слегка прихватывают её и оттягивают, а бёдра резко движутся вперёд. — Всегда мой. Ванюша гнётся дугой, насаживается на член, подмахивая бёдрами в ответ, часто кивая: — Твой... Не отпускай меня... И когда Ваня так близко к шее, когда его клыки совсем рядом с нежной кожей, он кроется мурашками, на каких-то внутренних инстинктах открывая шею, где пульсирует вена. С приоткрытых губ едва слюна не капает — до того сладок запах печёных яблок с посыпкой из сахара и корицы. Шея — фарфоровая, изящная, как самый искусная в мире скульптура, — притягивает голодный взгляд тёмных глаз. Ваня сглатывает с трудом, замирает, рассматривает каждый светлый волосок, каждую выступающую сквозь тонкую кожу жилку, и едва держится, чтобы не впиться зубами в неё. Не присвоить Ванюшу себе окончательно. Он движения бёдрами возобновляет, с размахом скользя по стекающей каплями пахучей смазке, опирается удобнее на вытянутую руку и жмурится, чувствуя, как вот-вот подступит долгожданное наслаждение. Член ритмично попадает по комку нервов, собственный уже истекает предэякулятом, Ванюша обхватывает его в крепкое кольцо пальцев, подстраиваясь под толчки Вани. Всё напряжение внизу копится и копится в тугой узел, готовый вот-вот взорваться от переполняющих чувств, заставляя всё больше теряться в этой реальности. Мыслей нет, только назойливое желание кончить, получить из этой ночи максимум. Ванюша даже не сразу замечает, как из члена обильно выходит сперма, как он сжимается на Ване, как царапает его спину второй рукой, боясь провалиться в какую-то придуманную пропасть. Тело мгновенно охватывает жаром, а потом его будто окунают в ледяную воду, и Ванюша совсем обмякает на одеяле, только сжимая и разжимая мышцы ануса, пытаясь параллельно поймать взгляд Вани на себе. И Ваня смотрит. Жадно, пристально, прожигая насквозь, в желании увидеть как можно больше, запомнить каждую малейшую деталь этого сумасшествия, сделавшего его самым счастливым на свете. Он шипит сквозь зубы, когда Ванюша сжимается на нём до искр перед глазами. Тело током бьёт, разряды в каждую точку, мышцу попадают и перетряхивают всё внутри. Ваня ещё держится несколько мгновений, по инерции двигаясь взад и вперёд, и кончает, выдыхая горячо в шею, заполняя презерватив до упора. Тело обмякает в секунду, но руки вовремя опору находят, чтобы не придавить весом. Ваня дышит шумно ртом, мажет вслепую губами по щеке и шее, не разбирая, куда попадает, и забирается одной рукой под спину, прижимая к себе, как самое драгоценное и важное, что только есть. Ванюша неровно дышит, закрывает глаза, пытаясь восстановить дыхание и рассудок. Он устало обнимает Ваню, тоже прижимаясь носом куда-то в его шею, как раз туда, где запах самый яркий и насыщенный. Сердце выбивает чечётку в ушах, он жмурит глаза несколько раз, смаргивая подступившие слёзы, выдыхает так облегчённо, будто с плеч только что свалилась непосильная ноша. Тело полностью расслабляется в чужих руках, мышцы немного тянет приятной болью и Ванюша легонько улыбается уголками губ, ловя тёмную копну волос, зарываясь пальцами в волосы, мягко массируя. Ваня в себя приходит, когда узел начинает набухать стремительно, и выходит поспешно из обомлевшего под ним омеги, перекатываясь в сторону. Сдёрнув использованную резинку, в сторону её откладывает, наверняка пачкая ковёр, но сейчас плевать — надо будет, сам его лично отмоет. — Иди ко мне, — он Ванюшу на себя тянет, под свой бок, чтобы носом вжался в рёбра и под защитой себя чувствовал. Поцелуй в отросших мягких локонах теряется вместе с шёпотом: — Надеюсь, ты понимаешь, что теперь вот это, — в сторону камеры едва подбородком указывает, — в прошлом? Я тебя ни с кем делить не хочу. Ванюша урчит смущённо, трётся носом о его плечо, тихонько «угукая», как совёнок. В груди растекается приятное тепло от этой заботы, оно щекочет, вновь заставляя чувствовать слишком много. Он устало закрывает глаза, обнимая Ваню, легонько касаясь губами его кожи где-то рядом. — Я понял... Я всё понял, Вань... — поднимает голову, едва касаясь губами его подбородка. — Не отпускай меня никогда. — Никогда. Никогда больше, — и скрепляет своё обещание чувственным, трепетным поцелуем. Зная наверняка, что он горы свернёт, но не даст Ванюше больше чувствовать себя одиноким. Никогда и ни за что не покинет свой уютный мир, пахнущий самыми сладкими на свете яблоками с корицей.