Когда цветёт маллорн

Торжественный зал сиял, как живой светлячковый луг, в сиянии сотен цветов-люминоров. Они стояли в изящных кашпо из корней, и их теплое, золотистое свечение мягко пульсировало в такт тихой, словно дыхание леса, музыке. Длинные столы, вырезанные из причудливо изогнутых стволов, тянулись вдоль стен. Их поверхность была волшебной: под тонким, хрустально-прозрачным слоем смолы навеки застыли настоящие осенние листья, крылатые семена и гроздья рубиновых ягод, создавая иллюзию замерзшего лесного ручья. Особое оживление царило у высоких резных дверей. Именно сегодня королевство Зеленолесье ожидало гостей, чей визит был зримым символом наступившей новой эпохи — Короля Элессара и Королеву Арвен со своим юным наследником. Когда глашатай возвестил об их прибытии, музыка смолкла на такт, уступая место почтительному гулу. Первой в зал вошла Арвен Ундомиэль. Даже среди бессмертных эльф её красота была иного порядка — глубокая, спокойная, подобная вечернему небу после грозы. Её платье цвета сумерек оттеняли лишь серебряные нити, вышивавшие узоры, подобные ветвям нолдор. Рядом с ней, твёрдой и надежной скалой, шагал Арагорн, король Элессар. На его лице, хранящем отпечаток долгих странствий и мудрости, лежало выражение дружелюбного покоя, а взгляд тёплых, проницательных глаз сразу отыскал в толпе хозяев — короля Трандуила и принца Леголаса. Но истинным лучом солнца, ворвавшимся в лесной полумрак зала, стал маленький Эльдарион. Его тёмные кудри были ещё неуклюже приглажены для торжества, а глаза, унаследовавшие ясность матери и пытливый огонь отца, с жадным любопытством озирали волшебный зал, сияющий живыми цветами. Леголас с Нулир двинулись им навстречу. При встрече не было чопорных реверансов — Леголас и Арагорн обменялись крепким, братским объятием, хлопнув друг друга по плечу, а между эллет пробежала тихая, понимающая улыбка. Нулир и Арвен склонили головы в изящном, полном взаимного уважения приветствии, их пальцы на мгновение мягко соприкоснулись. - Добро пожаловать под сень нашего леса, — сказал Леголас, и его голос звучал непринуждённо и радостно. — Он рад услышать снова шаги друзей и… особенно — лёгкую поступь будущего короля, — добавил он, и его взгляд с неподдельной теплотой опустился на Эльдариона. Мальчик, немного смутившись, прижался к платью матери, но улыбался в ответ. Нулир опустилась на одно колено, чтобы быть с ребёнком на одном уровне. - Надеюсь, наши лесные огоньки не слишком пугают? — спросила она мягко, указывая взглядом на пульсирующие люминоры. — Позже, если захочешь, я покажу тебе, как они устроены. Леголас и Нулир, стоя рядом, завершали церемонию приветствия высоких гостей. Улыбка Нулир была светла и неизменна для каждого, но требовала усилий. Её серебряное платье, сотканное, казалось, из лунного света и тумана, струилось по мозаичному полу, а в волосах, убранных в изящную укладку, покоился венок из незабудок и белых ромашек — такой же, в знак единства, красовался и на челе Леголаса. Когда, наконец, супруги заняли свои места по правую руку от короля Трандуила, Нулир позволила себе сделать лишь пару глотков прохладной воды и отломить крошечный кусочек ягодного пирога. Проклятый корсет, невидимый под струящейся тканью, сжимал её рёбра стальным кольцом. Дышать полной грудью в нём было невозможно вот уже несколько часов. Ещё во время одевания она жаловалась служанке Элеон, что та перетянула шнуровку, но эллет лишь удивилась, уверяя, что затянула как всегда. Нулир, не желая спорить, уступила. Теперь же она мысленно корила себя и твёрдо решила после открывающей песни увести Элеон, чтобы перешнуровать всё заново. В самом разгаре пира, когда общее внимание ненадолго рассеялось, по залу, словно юный оленёнок, вдруг промчалась маленькая тёмноволосая тень. Эльдарион, ускользнув от бдительного взора няни и утомлённый церемониями, обнаружил под одним из столов идеальный лабиринт из резных ножек и струящихся скатертей. Его счастливый, беззаботный смех, такой непохожий на сдержанные эльфийские беседы, пронёсся по залу. И что удивительно — строгие лица эльфов Лихолесья не помрачнели, а, напротив, озарились улыбками. Для народа, чьи дети рождались так редко и чьи сердца до сих пор хранили шрамы недавней войны, вид человеческого ребёнка, чувствующего себя в их чертогах в безопасности и веселья, был лучшим благословением. Старый воин, шрам на щеке которого говорил о многих битвах, незаметно отодвинул своё кресло, чтобы расчистить малышу путь для его «охоты». А одна из эллет-музыкантов, увидев его восторженный взгляд на своей арфе, тихо провела по струнам, извлекая весёлую, прыгающую мелодию, от которой Эльдарион захихикал ещё громче. Арагорн сделал движение, чтобы встать и вернуть сына в рамки приличия, но Трандуил, восседавший рядом, слегка поднял руку, останавливая его. В глазах короля Лесного Королевства, обычно холодных и недоступных, вспыхнула редкая, тёплая искра. «Оставь, сын моего друга, — тихо произнёс он. — Пусть бежит. Звук жизни, свободно льющейся в этих залах, — вот истинная музыка для нас сегодня». Арвен, наблюдая за этим, положила свою руку на руку Арагорна, и в её взгляде была глубокая благодарность. Это было больше, чем гостеприимство. Это было принятие, исцеление. Лишь увидев это всеобщее, нежное одобрение, Нулир позволила себе на миг забыть о своём дискомфорте и улыбнулась, глядя, как Леголас ловит на лету удирающего принца, чтобы с добродушным ворчанием водворить его обратно к родителям, но не раньше, чем показал, как пускает солнечного зайчика от своего перстня по стене, вызвав новый взрыв восхищённого смеха. Только после этого, когда веселье немного улеглось, прозвучали первые официальные тосты, и наступил её черёд. По традиции, именно принцесса должна была открыть праздничную часть торжества песней, задав тон веселью. Поднимаясь со своего места, Нулир почувствовала, как пол под ногами будто зыбко колышется. С каждым шагом к небольшому помосту воздуха в её легких становилось всё меньше. Сладкие, тяжёлые ароматы вина, ночных орхидей и горячего воска сплелись в дурманящую поволоку. Вместе с другими эллет она поднялась и запела. Её голос, чистый и высокий, поплыл под сводами, и зал затих, подхватив мелодию. Но чем глубже она дышала, чтобы брать ноты, тем сильнее сдавливала её грудь невидимая удавка. Она впервые в жизни с отчаянным нетерпением ждала окончания собственной песни. Леголас, наблюдавший за ней в двух шагах, уже заметил неестественную бледность её кожи и болезненный блеск в глазах. Он сделал движение, чтобы подойти, но её едва заметный, почти невидный со стороны жест — крошечное движение пальца — остановил его на месте. От этой вынужденной беспомощности в его глазах вспыхнула тревожная искра, быстро перераставшая в тихую ярость. Последняя нота отзвучала, растворившись в громе аплодисментов. Нулир сделала неуверенный шаг с возвышения, и её рука инстинктивно впилась в рукав Леголаса, который одним стремительным движением оказался рядом. Она цеплялась за него, судорожно ловя ртом воздух, которого катастрофически не хватало. - Позови Элеон, — выдохнула она, едва шевеля побелевшими губами. — Мне нужно… ослабить эту морготову ловушку. Леголас, не теряя ни секунды, остановил первого попавшегося на пути эльфа, отдав тихий, но чёткий приказ, и, обняв Нулир за талию, почти понёс её на ближайший балкон. Струя свежего, ночного воздуха обожгла лёгкие, но облегчения не принесла. Перед её глазами плясала серая пелена, сквозь которую смутно проступали очертания леса. Она словно погружалась на дно глубокого озера, едва различая приглушённый, далёкий голос Леголаса, предлагавшего немедленно позвать лекаря. - Нет, — прошептала она с остатками силы. — Нельзя… Какой стыд… Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность. Вид того, как её супруга тает на глазах, стал для Леголаса невыносим. В следующее мгновение, потеряв последние остатки терпения, он ловким движением достал из-под полы своего праздничного плаща короткий охотничий нож. Без колебаний он провёл лезвием по спине Нулир, разрезая, словно паутину, драгоценную ткань платья, а следом — и тугой шелк шнуровки. Нулир ахнула, и в её лёгкие хлынул холодный ночной воздух. Она делала глубокие, жадные вдохи, словно только что вынырнула из пучины. Леголас в это время уже снимал с себя плащ, чтобы укутать её, скрыв от возможных взглядов. Когда дыхание немного выровнялось, Нулир подняла на него взгляд, пытаясь ободряюще улыбнуться: всё в порядке. Но тень тревоги с его лица не сошла. Он лишь притянул её к себе, бережно, но крепко обняв. -Умоляю, больше никогда не пугай меня так, — прошептал он ей прямо в ухо, и его горячее дыхание вызвало дрожь по всей её коже. — Никогда. Теперь придётся переодеваться, — уткнулась носом в его мускулистую грудь она, уже почти плача от досады. — А платье было таким красивым… На балкон влетела запыхавшаяся Элеон. Её испуганный взгляд метался между принцем и принцессой, закутанной в мужской плащ. -Всё хорошо, Элеон, — слабо успокоила её Нулир, кутаясь плотнее. — Но мне срочно нужно переодеться. -Выйдем из зала тайным ходом?» — предположила служанка, ловко поправляя съехавший с головы Нулир венок. - Да. Это будет лучше всего. Они успели сделать лишь несколько шагов в сторону скрытой двери в стене, когда ноги Нулир окончательно подкосились, и мир резко ушёл из-под её ступней. Последнее, что она почувствовала, прежде чем погрузиться в пустоту, были его сильные руки, подхватившие её, и два перекрывающих друг друга голоса, полные ужаса: «Нулир!» и «Ваше Высочество!». *** То, что это сон, она поняла сразу, едва лишь открыла глаза вновь. В руках у неё лежала книга в переплёте из тёмной кожи, которой она никогда прежде не видела. Над ней раскинул свой зелёный шатёр древний дуб, щедро защищая от полуденного зноя. Этот укромный садик во внутреннем дворике она знала как свои пять пальцев — приходила сюда почти каждый день. Из беседки, что виднелась в нескольких шагах, доносились детские голоса. Звонкие, переливчатые, они звенели, как хрустальные колокольчики, наполняя воздух чистой радостью. Нулир попыталась подняться, чтобы подойти и заглянуть за стену из цветущего плюща, но тело не слушалось, ноги были ватными и неподъёмными. -Мамочка! Мамочка! — наперебой закричали два маленьких эльфа, выбегая из своего укрытия. Первым подлетел мальчик с волосами цвета спелой пшеницы и серьёзными, светлыми, как утренний иней, глазами. Он шумно врезался в её колени, обнимая их. Следом, с другой стороны, пристроилась девочка с тёмными, как ночь, кудрями и взглядом цвета весеннего неба. Нулир, не управляя своими действиями, словно наблюдая со стороны, обняла их, поцеловала каждую макушку и спросила, что же случилось. -Мамочка, это правда? — прошептала девочка, теребя длинный рукав её платья. -О чём ты, мое милое озерцо?» — слова вышли сами, без её воли. И в тот же миг в сознании вспыхнуло: Гилаэниэль. Звездное Озеро. Ведь её глаза были точно такими — ясными и бездонными, как вода в лесном омуте. -Что ты нас не любишь, — хныкнул слева мальчик, и в его серебристых глазах навернулись настоящие, крупные слёзы. Кто вам сказал такую нелепость? — улыбнулась эллет её собственными, но не её губами, сжимая маленькие ладошки в своих. -Тогда почему ты не узнала нас, когда мы только пришли в этот мир? — раздался уже не детский, а низкий, спокойный мужской голос. Нулир подняла взгляд. Перед ней стоял он — тот же мальчик, но уже взрослый, статный эльф. Она попыталась обнять детей, но её руки сомкнулись в пустоте. Серые глаза незнакомца смотрели на неё с бездонной нежностью и глубоким почтением, а в их глубине мерцали отражённые звёзды. -Гилорион… — прошептала Нулир, протягивая руку, чтобы коснуться его щеки. Но его силуэт дрогнул и рассыпался, как мираж, унося её прочь из зелёного сада и возвращая в объятия ждущей реальности. Сознание вернулось к ней не плавно, а болезненным толчком, вырвавшим её из глубин сна в резкую, невыносимую ясность. Нулир проснулась в слезах, которые уже успели проложить горячие дорожки к вискам и впитаться в подушку. В горле стоял тугой ком, предвещавший рыдания, и она впервые в жизни не смогла его сдержать. Она метнулась на ложе, её руки в отчаянии потянулись в холодную пустоту рядом, жаждая знакомой, тёплой твердости руки Леголаса. Его не было. И тогда боль, острая и всесокрушающая, прорвалась наружу — не тихими рыданиями, а полнозвучным, горловым стоном, полным волчьей тоски и материнского отчаяния. Она плакала так, как не плакала никогда, даже в самые тёмные часы войны, разрывая тишину покоев звуком чистой, невыносимой потери. Через мгновение её уже окружала крепкая, знакомая твердь. Она уткнулась лицом в ткань его рубахи, и лишь по запаху — тёплому, с примесью леса, солнечного дерева и чего-то сугубо своего, родного — поняла: это Леголас. Он примчался из кресла у камина, где прикорнул, не желая её тревожить. Теперь он держал её, а она рыдала, истощая свои силы и разрывая на части не только своё сердце, но и его, полное тревожной, мучительной неизвестности. — Отчего же такие слёзы, моя дорогая? — его голос прозвучал приглушённо, губы коснулись её мокрого виска, а пальцы тщетно пытались поймать и убрать новые потоки слёз. — Ведь вести такие благие… Лекарь сказал… мы ждём дитя. Это же счастье. — Как я могла не понять?! — вырвалось у неё сквозь спазмы в горле, её пальцы впились в ткань на его груди. — Как могла не узнать их, Леголас? Какая же я мать после этого? Какая?! Он медленно, но настойчиво отстранил её на расстояние вытянутых рук, чтобы видеть её лицо. Его ладони, тёплые и твёрдые, бережно обхватили её щёки, большие пальцы нежно смахивали влагу, заставляя её встретиться с его взглядом. — Кого, Нулир? — спросил он тихо, но очень чётко. — О ком ты говоришь? Он был сбит с толку. Весть лекаря, объявившего о её беременности после обморока, наполнила его трепетной радостью и заботой. Но эта боль, эта скорбь — они были о чём-то другом, большем. Нулир, всхлипывая, сняла одну его руку со своей щеки и крепко, с силой, прижала её ладонью к своему ещё плоскому животу, туда, где под сердцем уже теплилась тайна. — Наше долгое ожидание… — прошептала она, и в её голосе наконец пробилась не только боль, но и начало изумления. — Оно не просто принесло плод, Леголас. Оно принесло великое изобилие. Их двое. Две жизни бьются сейчас под твоей рукой. Две души, которых я… которых я не признала. Он замер. Его взгляд, полный беспокойства и вопросов, на миг остекленел. Он смотрел в её красные, опухшие от слёз глаза, затем — на свою ладонь, прижатую к её телу, словно пытаясь сквозь кожу и плоть ощутить то, что уже знала её душа. Тишина в покоях стала густой и звенящей, наполненной биением двух, нет, уже трёх сердец. Недоверие, замешательство, а затем — медленно, как восход солнца над туманной долиной, на его лице стало проступать понимание. Не просто понимание слов — понимание всей глубины её слёз, её сна, её внезапного прозрения. Он не сказал ни слова. Вместо этого он снова притянул её к себе, но теперь уже иначе — не пытаясь утешить, а деля с ней это ошеломляющее открытие, эту двойную бездну счастья и ответственности. Его губы прижались к её макушке, и он просто дышал, позволяя новости обрести плоть и кровь в его собственном сердце. — Две звезды, — наконец прошептал он, и его голос дрогнул. — Два маллорна, чтобы укорениться в нашем доме… Вот отчего твоя душа металась во сне. Он отстранился, и в его глазах теперь горела решимость, смешанная с той самой древней, торжественной радостью, которую испытывает эльф, получивший величайший дар. — Этого нельзя держать в тайне даже до утра, — сказал он мягко, но твёрдо. — Не только потому, что лес уже услышал твои слёзы и волнуется. Но потому, что такая весть — это не просто наша радость. Это знамение для всего королевства. Знак того, что жизнь побеждает, и побеждает с избытком. Он встал, и его фигура в расстегнутой рубахе, освещённая дрожащим светом очага, вдруг обрела королевскую стать. — Я должен сообщить отцу, что мы получили такое великое благословение Валар. И тебе, — он снова опустился перед ней на колени, взяв её холодные руки в свои, — тебе нужно выбрать: хочешь ли ты, чтобы я объявил об этом на рассвете перед всем двором, как велит древний обычай? Или же мы скажем Трандуилу сейчас, а двору — позже, когда твоё сердце успокоится? Это твой выбор, Нулир. Твоя воля, как матери. Он давал ей не просто решение о времени, но власть над тем, как эта хрупкая, драгоценная тайна станет достоянием мира. А за дверями, в спящем дворце, уже чуяло необычайную радость само Зеленолесье, и звёзды в ночном небе, казалось, горели ярче, предвещая утро, которое станет началом новой легенды.