Три В для Вендетты

Один —  Выкуп.       Детский дом пах забвением. Запах каши, хлорки и немытых тел, впитавшийся в стены насквозь. Место, где Судьба забывала детей пачками.       Он вошел без стука. Человек в черной толстовке, лицо скрыто в тени капюшона. Директриса, женщина с глазами, как у обожравшейся крысы, не удивилась. Здесь никто не удивлялся.       Девочка. Ее вытолкнули вперед. Недолгий торг. Сумма с четырьмя нулями. Цена старой, но исправной вещи.       Ей было восемь. Потухший взгляд. Слишком большое платьице, два выцветших банта на голове, последний отсвет какой-то чужой, глупой нежности. — Воспитывать будешь? — сипло, с грязной ухмылкой, спросила директриса, уже пряча конверт.       Он не ответил. Взял девочку за руку. Холодная. — Теперь ты Вендетта, — отнял он ее имя, как только закрылась дверь приюта. — Запомни. Два —  Воспитание.       Он растил ее в старом доме на отшибе, где пыль ложилась на вещи мертвым покрывалом. Воспитывать было странным словом для того, что он делал.       Хотя были мгновения, когда, глядя, как она спит, он вдруг протягивал руку, чтобы поправить одеяло, но рука замирала в полуметре. Отцовский порыв угасал, сменяемый  искрой мести.       Он не покупал ей кукол, а покупал патроны. Учил не писать буквы, а чистить затвор. Не читать сказки, а читать мишени — где сердце, где спинной мозг, где сонная артерия. Он вскрывал перед ней мир, как труп, показывая гниль под тонкой кожей морали. — Мир сделан из предательства и грязи, — его голос был единственным звуком в тишине.       Однажды она спросила: — Ты знал моих маму и папу? — Мамми, Паппи —  больше не святое помни. Для остального придет время.       И больше она не спрашивала.       Бывало ночами она кричала во сне. Он слушал, но не утешал. Эти крики были топливом.       Систематически он рассказывал ей о матери. Про пьяный вечер, жалкий секс и, нежеланную ее, ставшую язвой на девяти месяцах жизни.       Рассказывал об отце. Про его вкус к юным телам без паспорта и шампанскому. Перечислил всех, кого он трахнул. — Мамми была для твоего паппи лишь одноразовым, как презерватив шансом. Но даже не было его, ведь так, без оргазма, появилась ты.       Он не воспитывал. Он формировал Вендетту с одним-единственным целеуказанием. — Они живы, — констатировал он факт, голосом лишенным тембра и сделал паузу. — Она счастлива, у нее новая жизнь, а он продолжает спаивать шампанским тех, кому нет даже шестнадцати.       Она слушала всегда глядя перед собой.   Три — Восемнадцать.       В этот день он поставил на стол красную коробку. На крышке надпись: “Если птица поднимает крылья вверх — значит вендетта” — Подарок.       Внутри лежал старый, но ухоженный пистолет, нож с креплением на бедро и два конверта. Она не спросила что это. Она знала — необходимых два убийства.       Всю свою сознательную жизнь она только к этому и готовилась. Ее банты давно сменились тугой, строгой косой. В ее глазах не осталось ничего детского. Только ровная, вымороженная пустота и готовность.       Они смотрели друг на друга. Творец и Вендетта.       Она вскрыла первый конверт. Там был адрес. — Вот тебе пули для пистолета. У нее новый ребенок все в том же животе, и, о боже, ее они ждут и любят. Убей ее и ту, что в животе, ведь обе — суки.       Она ушла, а ему, сидя в кресле с равнодушной мстительной улыбкой, оставалось лишь ждать Вендетту.       Ни один ее мускул не дрогнул. Безупречно. Холодно. Эффективно.       Глубокой ночью запах пороха и крови заполнил комнату. Он сидел все на том же месте. — В обойме остался один патрон, — сказала она, помещая пистолет обратно в коробку, и в упор смотря на него. — Значит ты не экономила на нее, — холодно и удовлетворенно ответил он ей, — Хорошо. Я люблю твой стиль.       Подойдя к ней ближе, он также не отрывал взгляд от ее лица. Протянув руку, мазнул по щеке большим пальцем: — Я сотру следы от ее крови.       И сейчас ни один ее мускул не дрогнул.       Она вскрыла второй конверт. Там был номер. — Вот тебе твои банты. Позвони и сделай прекрасным голос. Притворись, что все под его контролем и смейся с его ёбанных шуток чтоб его хуй рос. После встань на колени и расстегни ему джинсы, но чтобы он не кончил, его кайф под запретом. Когда начнет он стонать, лишь отгрызи…       Она ушла, а ему, сидя в кресле с равнодушной мстительной улыбкой, снова оставалось лишь ждать Вендетту.       Это было омерзительно. Безупречно. Холодно. Эффективно.       Уже светало когда она вернулась.       Его не было на том же месте, на котором он сидел, когда она покинула дом для очередного убийства. Она нашла его на заднем дворе, с которого открывался вид на большой старый дуб. Он стоял на крыльце и смотрел на птиц, сидящих на голых ветках. — Никак не хотел подохнуть от потери крови, пришлось зарезать его, — бесстрастно сказала она, стоя позади него. — Что же не застрелила? — спросил он продолжая смотреть на птиц.       Вендетта протянула руку, держа пистолет в руках. — Не для него эта пуля…       На мгновение повисла тишина, птицы прекратили копошиться на ветвях, сама природа остановилась. В тишине было все: десять лет уроков тратить порох по смертельным точкам, ночных криков и целенаправленного взращивания характера с когтями.       Он кивнул и улыбнулся.       Щелчок взвода.       Взмахи крыльев и крики воронов, взлетевших с дерева, унесли с собой громкий звук. — Если птица поднимает крылья вверх — значит вендетта.       Обойма стала пуста.