Беги, Мёрфи!..

      В следующий раз я уже понял, что проснулся окончательно (всё-всё, спокойно, больше никакого желтушного света и хлопков в спину), вырвался таки из бесконечного кошмара. И сразу же пожалел, что пришёл в себя. В небытие было намного комфортнее.       …А сейчас меня укладывали на койку животом вниз. В лазарете, судя по характерным запахам. И, судя по следам шипрового аромата в носу, где-то рядом тёрся замком.       В следующее мгновение мозг прогрузил боль.       Блядь! Срань господня…       У меня болело всё. Вообще всё, даже лицо. Кажется, я всё же переломался. И теперь ни новый метаболизм, ни волшебная фарма медбро на ноги меня не поставят… Я злорадно выдохнул — хер теперь вам, а не актив, замком Кински.       Медбро, шипя что-то сквозь маску, всё пытался воткнуть в меня иглу капельницы. Над ухом запиликало, электронный голос бездушно оповестил:       — Сканирование завершено. Диагностика завершена. Критических повреждений не выявлено. Общее состояние: удовлетворительное. Регистрируются поверхностные гематомы и нейрогенный шок первой степени. Восстановление прогнозируется в течение 24-48 часов.       Вот блядь. Значит, я всё же уцелел. А что болит… поболит и пройдёт.       — Пришёл в себя, Мёрфи?       — Нет. Для вас я умер, замком Кински…       — Каков драматизм… Новости не поднимут настроение? Сто семнадцать и шесть. Хибан извлечён, данных достаточно, научштаб уже приступил к обработке и составлению прогнозов. Поздравляю, Мёрфи, самое сложное мы прошли.       — Себя поздравляйте, замком. Получили ещё одну ачивку за вскрытого цуруги. Бегите скорее, хвалитесь командиру Тэтчеру… Он вас за такое в дёсны засосёт…       Блядский боже, ну что я нёс. Обида же душила, хотел его так отделать словами, изранить, прошибить насквозь — как он меня.       — Хм… Любопытные у тебя фантазии, Мёрфи. Ладно. Спишем на последствия ушиба о ловушку. Я настою на том, чтобы научштаб принёс тебе официальные извинения за некорректно настроенный механизм. Ловушка однозначно рассчитана на твои скорости и даже на сверхзвук, но техслужба, видимо, не ожидала от тебя такой прыти.       Я лежал, принципиально отвернув от него голову. Медбро надо мной протянул куда-то пару голубых медицинских перчаток. Голос замкома тихо поблагодарил. С меня стянули простыню до самой задницы — а я вроде как совсем голый. Под ригом-то трусов не было.       — Даже не смейте меня трогать, замком Кински. Вообще никогда. Ясно?       — Хорошо, Мёрфи, как скажешь…       К горящей и извергающейся болью спине прикоснулось что-то восхитительно-ледяное. Утешило, уняло один развороченный кратер. Потом (осторо-о-о-жно) ещё один…       — Я же сказал… Не трогайте меня!       — Ш-ш-ш… Я не трогаю. Просто накладываю регенерационный гель. Он и обезболит, и ушибы быстрее пройдут. Не вредничай…       — Фу так обесценивать, замком... И вы продолжаете меня трогать. А я запретил.       — Я тебя не трогаю, Мёрфи. Я облегчаю твоё состояние.       — А у медбро копыта отвалятся делать то же самое?       — Я должен сам. Меня так воспитали. Испортил — исправь. Сломал — почини.       — Вы меня не сломали. Вы меня убили, замком. Стреляли мне в спину раз за разом и всё-таки прикончили. Так что, зря стараетесь. Я уже умер.       — Коля Саенко после извлечения хибана неделю лежал в искусственной коме с обморожением внутренних органов. Он даже своё кагами легче пережил… Акира, после первого же удачного эксперимента, неделю боялся заснуть. Спал урывками, только когда я держал его за руку…       — … Чё-о? Вы и Тошибу за руку держали?       — А что тебя так поразило? Да, Мёрфи, не тебе одному здесь было плохо и страшно. Вот и сейчас ты удивительно легко отделался.       Волшебный гель (или пальцы?) обволок упоительным забытьём уже половину спины. Боль унялась, провалилась в жёсткий матрас. Нежно-бережные, почти невесомые касания замкома начали вызывать экстатические ощущения, меня топило мелкими мурашками.       — Ненавижу вас, замком. И буду ненавидеть… до следующего вторника точно.       — Как скажешь, Шон. Даже по регламенту запретить не могу. Но раз ты через двадцать минут после раскрытия своего хибана уже способен испытывать такой продолжительный сарказм — твои дела не так плохи.       — Видимо, не каждого вы способны довести до множественного сарказма, замком.       — Хм… Я владею парой особых техник…       Сука. Ведь совсем не то хотел сказать. Унизить, больно сделать… Чтобы и грёбаная сигарета ему не помогла. Но зачем-то принялся травить тупорылые шутейки, как в дебильном ситкоме и до крови грызть губы, чтобы не смели мне тут расплываться в кривой улыбочке…       Вместо кромешной злобы на замкома, у меня странное ощущение… Как бы объяснить самому себе…       Будто мы с Кински — давнишняя парочка, уже лет десять вместе, повидали всякое дерьмо, и перетрахались во всех каких можно позах, и вещи друг друга из окна выкидывали бывало…       А потом разосрались окончательно, разошлись с клятвами убить при случайной встрече. Но вот спустя время снова пересеклись и… поняли, что любовь… она никуда не делась.       И вот, говнимся изо всех сил, задевая друг друга, фыркая и царапаясь… чутко ожидая случайного сигнала, когда пружина слетит и мы набросимся друг на друга с поцелуями (ничего не хочу помнить — я тоже — гори оно всё)...       Блядь, сука, обидно так, что слёзы навернулись.       Последний островок боли начал укутываться прохладным, разглаживаясь чуткими пальцами. Я приподнял голову и повернулся к нему лицом — думал, может хоть так раздражение воскресить. Нихуя… Ну какого хера он такой красивый. Не честно…       — Как себя чувствуешь, Шон? Всё ещё больно?       — А вы… как себя чувствуете после всего этого? — вроде, достаточно язвительно вышло. Даже горько. Можно гордиться собой. — Больно вам?       Он домазывал последнее на раны, которые сам же и наделал (сволочь, сволочь) на моём теле. Брови эти скорбные… лёд глаз будто к ожогам прикладывал, чтобы излечить.       Промолчал. Взглядом только ответил.       — Хм… вот это да, замком.       — Что, Мёрфи?       — Я-то подумал было, что вы эдакий нездоровый вид идейного садиста. А вы, оказывается, такой же долбаный мазохист, как и я.       Замком Кински поджал губы, аккуратно снял перчатки, бросил в контейнер.       — Отдыхай, Мёрфи. Не буду больше тебя бесить. Сейчас боль успокоится, постарайся поспать. До завтрашнего утра тебя никто не тронет…       Я с трудом оторвал от него взгляд и отвернулся обратно — чтобы не видеть, как он уходит.       — Всё равно вас ненавижу, замком Кински.       Он мягко, чтобы не потревожить, опустил на меня простыню, подоткнул около шеи. Наклонился, сказал тихо, обдавая тёплым ухо:       — Да, я помню, Мёрфи. До следующего вторника. Видимо, мы с тобой оба легко отделались…       И вдруг легчайшее касание к щетинке волос, за ухом. Блядь, он же это губами… Я не видел точно — может, просто ток воздуха или рукавом задел — но всем телом это почувствовал… Изо всех сил зажмурился, чтобы не всхлипнуть.       Шаги, пищание электронного замка двери…       Я открыл глаза и только сейчас заметил, что в лазарете, кроме нас, не отсвечивают ещё пятеро медбро. Просто расселись, притворяясь, что у них важные дела к всяким мониторам и приборам — а сами смотрят бесплатный стендап двух долбоёбов-импровизаторов.       — Не слышу аплодисментов. Зря, что ли, мы тут выёбывались…       Они мгновенно отвернулись, зашарили по столам.       А я лежал и думал, какой же я безнадёжный болван. И замком Кински, по видимому, недалеко ушёл.