Кокон

Гордон замер. Пронзительная нота сладкого голоса ввинчивается в уши, перетягивая внимание на себя. На охладевший труп охранника опускается разноцветная масса, накрывая точно простынью. Им стоит продолжать идти, — и впереди действительно маячит два белоснежных халата, — но резкое движение заставляет помедлить. Ему неоднократно приходилось наблюдать за тем, как стремительно наращивается кокон, — или что это вообще такое, черт побери. Первичный шок быстро прошел. Нет времени удивляться очередной выходки Бенри, тем более, что глумлением над мертвыми он занимался с завидной регулярностью: прижимался всем телом, чавкал, может даже пробовал на вкус; к тому времени Фримен уже отворачивался, но воспаленное сознание само дорисовывало жестокие картины. Но еще никогда тощие руки не погружались в невесомую массу, растягивая ее в сторону. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤНа кончике языка назревает вопрос. — Красота природы! — восклицает доктор, стоило только заикнуться недоумением. «Твоюж блядь», — испуганно чертыхается, провожая Кумера взглядом. Его возглас привлек внимание не-человека, обернувшегося с резкостью насекомого. Сладкий голос затих, пока пальцы продолжают эту странную, непонятную мантруляцию. Бенри напоминает паука, закутывающего давно сдавшуюся мушку в липкий шелк. Вот-вот закончит и вонзится хелицерами, пуская под сердце желудочный сок. У Гордона перехватывает дыхание. Холодный пот обдает спину, прокатывается жуткими иголочками под кожу. Считанные секунды растягиваются в сраную вечность — а какого это? Оказаться в пестрых тисках, когда последние крупицы жизни покидают тебя; на корне языка отдает голубикой. Бенри, словно услышав его мысли, растягивается в зубастой ухмылке и хищно щурится. Приглядывается, упираясь ладонями в пол. И резко поднимается. — йо, не втыкай. — толчок в плечо. Гордон с трудом сдерживает порыв выпустить всю обойму в сутулую спину. И старается не оборачиваться. По трупу стекают лохмотья кокона. Точно законсервированный до лучших времен.