Ведь мы семья

Спустя два года. Воздушный шарик, тот самый, последний и сдувшийся, остался в той квартире, где прошли лучшие и худшие годы. Как и запах восковых свечей, и след от детских ладошек на стекле, и трещина на кухонном кафеле — памятник чьему-то внезапному гневу. Я вылечилась. Тело, наконец, перестало быть полем битвы и стало просто сосудом, в котором живу я и моя усталость. Иногда по утрам, глядя в зеркало, я ловлю себя на мысли: вот она, Наталья, которой тридцать. У которой есть шрам ниже пупка и шрам повыше, под рёбрами, куда не достает взгляд. Коля готовился к первому классу, раскладывая по яркому рюкзаку карандаши и ластик в форме динозавра. Мы жили в съёмной квартире на другом конце Белграда. Окна выходили на шумную улицу, не на тихий двор. Здесь не было гула из-за стены. Здесь была только тишина, которую я покупала ежемесячно, переводя деньги агенту. Тишина стоила дорого, но я могла себе позволить — Gensyxa всё ещё была востребована. Мы с Вадимом развелись. Полгода назад. Точнее, штамп в паспорте остался, но мы разъехались. Без злости, с ощущением глубокой, костной усталости. Мы не справились. Пытались — да, еще какое-то время после больниц и обещаний. Но нас поглотило не прошлое, а настоящее. Оно оказалось тяжелее. Оно состояло из взглядов, которые не встречались за ужином, из моего страха новой беременности, из его возвращающегося, как наркотик, гула в наушниках. Мы пытались чинить лодку, уже находясь по разные стороны пробоины. Теперь он жил там, в нашей — его — квартире. А я здесь, с сыном, среди чужих стен и запахов предыдущих жильцов. Иногда, укладывая Колю, я думала: он засыпает под шум незнакомого города, а не под папин голос из кабинета. Это было и освобождением, и потерей. Вадим часто приходил. Вернее, он назначал «визиты». Привозил дорогие игрушки, водил Колю в дорогие кафе, смеялся слишком громко. Потом смотрел на меня поверх головы сына, и в его глазах было что-то вроде вопроса и извинения. Но в основном он был в разъездах — новые проекты, коллаборации. И в стримах, конечно. Снова. Часы его эфиров снова поползли вверх, как столбик термометра при смертельной болезни. Ну, ожидаемо. Может быть, у него уже появилась женщина. Какая-нибудь амбициозная девушка из индустрии, которая понимает его «горение» и не просит быть просто человеком. Может, даже смотрит его стримы. Я не спрашивала. Мне казалось, что если я допущу эту мысль до конца, то пойму, что мне не всё равно. А это было бы страшнее любой ревности. Потому что означало бы — я не смогла пережить это. Я вылечилась. Но однажды, помогая Колю застегнуть те самые ботиночки, с которых началась наша последняя мирная осень, я поняла: некоторые болезни лечат не для того, чтобы жить. А для того, чтобы просто продолжать дышать. Ровно, механически, день за днём. Без надежды на чудо, но и без страха новой катастрофы. И иногда, в редкие тихие вечера, когда Коля спал, а я гасила свет в чужой гостиной, мне казалось, что я слышу отголосок того гула. Но это был уже шум города. Просто шум жизни, которая идёт мимо. Без нас.