Ведь мы семья

Через неделю мы были дома. Не у меня в съёмной квартире. Мы были дома, в нашей старой квартире, куда его привезли прямо из аэропорта на «скорой», а я с Колей вернулась следом. Это было не решение, не примирение — это была необходимость. Он не мог быть один. Я не могла одна с Колей и беременностью ухаживать за ним и бегать между двумя адресами. И вот мы все вместе. Привычно и непривычно одновременно. Вадим всё ещё был в гипсе — громоздкий, неудобный, похожий на разбитого робота. Он в основном лежал на диване в гостиной, который теперь стал его штаб-квартирой. Иногда, скрипя зубами от боли, вставал на костыли и неуклюже передвигался по квартире, как огромная, раненая птица. Его мир сузился до размеров этой комнаты, до телевизора, до ноутбука, который он теперь мог листать только одной рукой. Быт наладился с странной, военной чёткостью. Я готовила еду, помогала ему мыться — это было неловко, молчаливо и стерильно, как процедура медсестры, следила, чтобы он пил таблетки. Коля, после первых дней испуга, привык к папе-«роботу» и с важным видом носил ему воду и пульт. Мы были как экипаж повреждённого корабля, где у каждого свои обязанности, а капитан временно выведен из строя. Слова, сказанные в больнице — «родители, а не муж и жена» — висели в воздухе невидимым, но незыблемым договором. Не было нежных прикосновений, случайных взглядов, заряженных чем-то большим, чем усталость. Была вежливая забота на расстоянии вытянутой руки. Я поправляла ему подушку, не касаясь плеча. Он говорил «спасибо», глядя в телевизор. Мы обсуждали расписание врачей, меню на ужин, новости Колиного сада. Всё. Больше ничего. По ночам, когда все затихало, а его ровное, тяжёлое дыхание доносилось с дивана, я лежала в нашей бывшей спальне и думала, что добилась своего. Было спокойно. Предсказуемо. Безопасно. Он был под присмотром. Ребёнок внутри меня перестал капризничать, угроза миновала. Коля был счастлив, что папа «дома», даже в таком виде. Но это спокойствие было похоже на воду в закрытой бутылке — стоячая, без движения, без вкуса. В квартире, где когда-то гудели компьютеры, потом гремели ссоры, потом звучал смех гостей, теперь царила тишина. Не та, целительная, а тишина перемирия, где каждый боится сделать лишний звук, чтобы не нарушить хрупкий, искусственный мир. Мы были все вместе. Дома. По привычке. И это «привычно» было самой страшной частью. Потому что привыкали мы не к жизни, а к этой новой форме существования — к совместному выживанию, где главным правилом было «без всего этого». И самое пугающее было то, что, казалось, это всех устраивало. Даже его. Особенно его. Он погрузился в это состояние с какой-то обречённой покорностью, как человек, отбывающий пожизненный срок в четырёх стенах, которые когда-то были его крепостью, а теперь стали тюрьмой по его же собственному приговору.