оСЕННЯЯ искра

      Медленно кружащие свой вальс осенние листья не давали забыть, что наступила осень, а за нею придёт зима. Тёплые дни становились всё холоднее, и морозное дыхание уже чувствовалось долгими вечерами и тёмными ночами.       Арсений зябко передернул плечами... то есть, крыльями. Нет, он, наверное, никогда к этому не привыкнет. Ворон прикрыл черные глаза, лишь бы не видеть мрачное, затянутое серой поволокой небо, в ближайшей луже. Осознание, что он, скорее всего, не доживёт даже до зимы, больно укололо маленькое сердечко. Безвольно повисшее крыло не оставляло никаких шансов. Слабая надежда на помощь людей перекрывалась жестоким знанием истинной человеческой натуры.       Разве тот злой бородатый мужик из дач неподалёку был прав, выстрелив в Арсения солью? Да, он сидел на чучеле, уставший бесцельно летать в поисках сам не зная чего. Он даже не трогал скудный урожай, чтобы больно получить по крылу и только чудом спастись, упав на что-то мягкое на крыше проезжавшей машины.       Со времён своего существования в птичьем теле Арсений видел мало хорошего от людей. Отовсюду его гнали, везде ненавидели. Только дети радостно смотрели вслед и махали своими маленькими ладошками. Даже будучи человеком он не получал от людей ничего хорошего, а сейчас...       Самое горькое – Арсений не понимает почему? Почему стал таким? Тысячи раз за прожитые весну и лето он искал ответ в воспоминаниях, прокручивая плохо связывающиеся отрывки, откапывая в памяти новые и соединяя их в целую картину. Но даже сложив все пазлы в узор, не получил ничего, кроме истории своей жизни.       «Прошлой жизни», – поправляет он сам себя мысленно, вздрагивая от формулировки.       И всё же, как бы ни было тяжело осознание, следующее за воспоминаниями, он раз за разом, пытается вернуться в события последнего дня.       ∆       Вчерашний день с вызовом на работу с дистанционки дался Арсению тяжело. Ему было тяжело среди них, среди шума голосов и техники, прикосновений, без личного пространства и с вопросами, на которые никто не ждал ответа. Дождь за окном, словно вторил ему, безутешно рыдая. Он шёл всю ночь и только к утру затих, позволив измученному сознанию забыться недолгим сном без барабанного боя скорби по крыше.       Ненастный день хмуро заглядывал в плохо зашторенные окна, словно строгий родитель, который смотрит, как дитя не просыпается ко времени в школу, но не будит «в назидание» на будущее.       К счастью, Арсению было некуда торопиться. Медленно собравшись и ощущая себя улиткой на беговой дорожке, он напялил на себя жёлтый дождевик, совершенно не подходящий настроению, и вышел из дома. Ярким неправильным пятном дошагал до остановки и забился на дальнее сидение в полупустом автобусе.       Однообразная нагота природы, не сочетающаяся со светящимися, но словно проникшими в общую апатию вывесками, угнетала. Мерная тряска автобуса убаюкивала, тихим шёпотом хитрого паука уговаривая уснуть. И, кажется, Арсений поддался сладкому ядовитому голосу, потому что из липких объятий вынырнул резко, когда транспорт, неуклюже дернувшись, затормозил на остановке.       Мужчина поглубже натянул на голову капюшон, не спасающий от холода, ворвавшегося в открывшиеся двери и проследил за вышедшим пассажиром в чёрном пальто, который размылся в туманной мороси, не отступившей даже днём. Пейзаж давно сменился лишь на тёмные мокрые стволы, иглами пронзающие усталое небо и не позволяющие низкому небосводу окончательно рухнуть, погребая под собой всё живое.       Арсений вышел на отставке, обозначенной одним лишь знаком, едва не наступив в лужу. Асфальтированная дорожка, убегающая вдаль вывела к открытым кованым воротам, и, пробежав ещё немного, спряталась, сменившись просторной протоптанной тропой. Местность слегка оживляли высокие вечнозелёные кипарисы, возвышаясь памятниками конца.       Пропустив вперёд небольшую процессию Арсений свернул в бок, на неприметную тропку и, петляя среди высоких стволов и перешагивая лужицы, направился в ему одному известном направлении. Редкие высаженные на могилах бархатцы притягивали взгляд, выбиваясь из общего настроения. Искусственные цветы, истерзанные погодой и ветрами, гнулись, но упрямо продолжали стоять, провожая мужчину своими разинутыми пастями.       Высокие зелёные свечи, высаженные явно искусственно, но хорошо прижившиеся, перемежались и с другими деревьями. И чем дальше Арсений отходил от главной дороги, тем больше стволы перерастали в лес. Мужчина остановился в тени очередного кипариса, у нестарой могилы, которая, однако, уже успела осесть. Простой, ещё не водруженный крест, со слишком похожей, но все–таки не его фотографией, стоял рядом, прислоненный к металлической ограде, на которую Арсений сел, за не имением ничего другого. Он сам не знал, зачем пришёл, его тянуло сюда, как магнитом, а когда полюса соприкоснулись, оказалось, что они отталкиваются. Однако, стоило сделать несколько шагов назад и притяжение возобновлялось с большей силой чем раньше.       Ни уйти, ни остаться. Арсений не знал, сколько пробыл тут, на покрашенной ограде, бездумно разглядывая фотографию, пожухшую траву и опавшие разноцветные листья. Он очнулся лишь тогда, когда хмурое небо вновь зарыдало крупными частыми слезами. Последний раз осмотревшись, Арсений, в каком-то странном порыве, потянулся и сорвал со стройной поминальной свечи зелёную веточку, едва уловимо пахнущую хвоей.       Кипарис – дерево скорби, памяти об ушедших, бессмертия души. ∆       Глухим гулом разносящиеся по асфальту шаги будят ворона. Провалившееся в воспоминания сознание нехотя возвращается в крошечное тельце, дрожащее от холода. Распахнутые чёрные глаза с ужасом смотрят на огромного, даже по людским меркам, человека. Крошечное сердце начинает больно трепыхаться в груди, когда птица понимает, что от такого ей не уйти.       «Не подходи», – поднимая перья, чтобы казаться больше, и ощетиниваясь, каркает ворон.       К удивлению Арсения, человек останавливается и склоняет голову на бок, оглядывая птицу.       – Интересно... – бормочет он, делая ещё шаг, в сторону нахохлившегося грозного комка.             «Не приближайся», – в ужасе шипит Арсений, отступая крошечными, по сравнению с этими бесконечными ногами, лапками.       Человек в два широких шага оказывается рядом и присаживается на корточки. Фонарь на фоне резко вычерчивает его силуэт, удлиняя тени, и подкрашивает волосы в золотые всполохи, в беспорядочных вихрях крутящиеся при малейшем движении.       – ...давно ли люди в птиц обращаются по своему желанию? – продолжает незнакомец говоря, то ли сам себе, то ли Арсению, застывшему с открытым клювом.       «Понимаешь?..»       Птица в изумлении хлопает глазами, разевая шире клюв. Воинственный настрой сбивает смятение. Он сходит с ума? Или ему показалось? Может из-за долго нахождения в одиночестве он просто додумывает то, чего нет, или же он уже близок к тому свету и придумал себе этот силуэт как образ ангела?       – Понимаю, отчего не понять, – человек щурится, хотя в тени, скрывающей лицо, это трудно разобрать. – Ставшее превратным – это по моей части.       С интересом выглянувшая из-за туч луна выхватывает его ласковую улыбку.       «Что?» – теряется ворон.       – Заблудшие души нарушают строй. Души потерянных рушат порядок. Ты не должен быть здесь, потому тебе нужно вернуться.       Арсению казалось, что шире его клюв просто не открывается, но это оказалось не так. Да и если бы у него были брови, то сейчас они полезли бы на лоб. Не укладывающаяся в крошечную черепушку информация вываливается под ноги, как виноград из переполненной корзины. Или это не из-за размера черепушки, а от сюрреалистичности сказанного? Хотя что может быть страннее, если ты уже превратился в ворона, пусть и не убедился, что всё это не бредовый сон или кома.       «А как мне вернуться?» – кое–как собирает мысли в кучу ворон.       – Хм... – странный незнакомец пристально осматривает птицу со всех сторон, но, видимо, к единому выводу не приходит. – Для начала следует понять, как ты таким стал, но до этого стоит тебя накормить и вылечить крыло, пойдём, - он протягивает к Арсению раскрытые ладони и тот, подумав, решительно шагает навстречу надежде.       «А, как...?» – соображает птица, чихая в тёплых руках.       Наконец получается разглядеть красивое лицо, когда незнакомец поворачивается к свету. Нереально яркие зелёные глаза, к которым его поднимают, словно сияют крохотными искорками, завораживая.       – Антон, – представляется тот, поглаживая ворона по перышкам и осторожно засовывает за пазуху, где птица перестаёт дрожать, согреваясь.       «Арсений», – уже плавая на грани сна под мерный стук чужого сердца, думает Арсений.       – Хорошо, – отвечает Антон тихим убаюкивающим голосом, гладя сквозь куртку уставшего ворона, которому уже всё равно как, главное, что услышали.       ∆       – Рябина, – замечательное дерево, – улыбался Алексей, когда ему удавалось вытащить хмурого коллегу на обед в парк. А выходило это далеко не часто, но больше потому, что Арсений, не желая быть в офисе с людьми, уходил на удалённую работу, благо та позволяла.       – М–м... – вся реакция, которую Алексею удавалось добиться. Но тот не нуждался в вопросах, кивая на любой ответ. И, продолжая разговор за собеседника, задавал вопросы сам себе.       – А почему, Алексей? – спрашивал Алексей тонким писклявым голосом, пародируя так любую речь, что считалась не от его лица. И, выдерживая короткую паузу, возвращался к своему родному голосу. – Рябина издавна считалась деревом–защитником, – нравоучительно вещал он одновременно Арсению и никому конкретно, разговаривая, казалось, сам с собой.       Мужчина не особо слушал коллегу, поэтому, когда тот задавал вопросы, на которые реально хотел получить ответы, – Арсения пихали в бок, чтобы привлечь внимание, и спрашивали прослушанное снова.       – Ты пробовал рябиновое варенье?       Отрицательный кивок головой, и Алексей, понятливо кивнув, принялся рассказывать о необычном лакомстве, которое перевернуло его мир, став самым любимым с первой ложки. ~       Алексей пропал резко, словно вырезанный из жизни кривыми ножницами судьбы. В офисе разводили руками и уточняли «А про какого Алексея речь? Хм... А разве такой у нас работал?»       Арсений впадал в ступор, но упорно спрашивал всех, кого мог, снова и снова. Звонил на единственный узнанный номер сотню раз на дню, в очередной раз выслушивая безжизненный голос оператора «...номер набран не правильно...» Арсений пытался искать, но уткнулся в глухую стену непонимания и сочувствующих взглядов. О своих бы рассудках переживали, тьфу.       Алексей пропал неожиданно и настолько полностью, что, поддавшись уговорам врачей, Арсений и сам однажды подумал, что выдумал собеседника.       Остались только его рассказы. Рассказы, которые, Арсений был уверен, не мог его мозг выдумать сам. Вдохновлённый бесполезным желанием что–то кому–то доказать, он сам собрал ведёрко ягод в лесу неподалёку от города и отвёз сестре единственного друга, оставшегося с университетских времён, с просьбой сварить из них варенье.       Рябина – защита от тьмы, помощь в трансформации, исцеление. ∆       Открывать глаза не хочется совершенно, но разум отдохнул, а тело выспалось и требует движения. Ворон лениво распахивает веки и неторопливо выбирается из кокона оранжевого тёплого шарфа, свернутого гнездом на кресле. Мягкий подлокотник терпит крепкие когти на обивке, Арсений старается ничего не портить. Самая обычная, но красивая комната удивляет. Казалось, после таких речей, он мог очутиться деревянном старом доме посреди дремучего леса или в лодке перевозчика через мифическую реку, но никак не в квартире с современным ремонтом. Светлые обои жёлто–зелёными пятнышками узоров смущённо прячутся за большим, во всю стену шкафом, с раздвижными стенками-зеркалами. В серванте со стеклянными створками разместились книги, порой ютясь на полках, словно утренний народ в электричках. Широкий диван напротив буфета и низенький столик перед ним. И как будто принесенное из другой картины – кресло, спинкой к окну. Посмотревшись в зеркало, Арсений карабкается на спинку, а оттуда перепрыгивает на подоконник и замирает. За балконом открывается вид с небоскрёба. Золотое солнце, освещая осенние улицы, топит мир в золотом сиянии. Весёлые солнечные зайчики, отбившиеся от стайки собратьев, заглядывают даже сюда, весело отскакивая от зеркал обратно в бесконечное море света.       Кое–как придя в себя от захватывающего вида и подобрав едва не упавший на пол клюв, ворон спускается на пол и резво прыгает в сторону двери серванта. Приоткрытая створка пропускает его внутрь. Широкая гостиная оказывается отделена от кухни барной стойкой. Мягкие зелёные тона позволяют утонуть в лете, а от обилия картин... Нет, всё-таки у него нет человеческих бровей.       – Уже проснулся?       Ворон подскакивает от неожиданности. Антон появляется с боку от кухни, как будто из воздуха. Хотя, скорее, из другой комнаты. Птица кивает, выражая согласие, и теряется, не зная, что говорить в таких ситуациях.       – Тогда давай завтракать, – Антон подходит к плите, задумчиво рассматривает конфорки и оборачивается, – тебе яичницу с мухами?       «С чем?» – каркает Арсений, когда до него доходит смысл слов. Нет, ему, конечно, не в новинку есть насекомых: привык за полгода птичьей жизни, – но...       Мужчина весело смеётся и подходит, поднимая ворона на стол. Налив воды в кастрюлю, ставит на огонь, закидывая туда два яйца. Пока те варятся, мелко нарезает сыр и кусочек колбасы из холодильника. Чистит вареные яйца, кроша их в ту же тарелку, перемешивает посолив. Тарелку ставит перед птицей, подошедшей поближе у нему почти к краю стола и садится рядом на стул, подтягивая к себе чашку с заваренным чаем.       Арсений почти облизывается и набрасывается на еду. Он бы довольно застонал от восхитительного вкуса свежеприготовленной из хороших продуктов еды, но сомневается, что птицы могут издавать таки звуки.       Слопав всё предложенное угощение и запив водой из предложенной миски, ворон почти разваливается на столе, разморенный сытостью и возможностью никуда ни от кого ни зачем не бежать.       – Как ты стал таким, расскажешь?       Голос заставляет встрепенуться, вспомнив, зачем он здесь. Арсений было открывает клюв, но... Так же закрывает его. А что он может сказать, если и сам ничего не понимает? Жил жизнь, а потом раз — и проснулся уже таким. Но что стало причиной, ему не ясно.       Похоже, Антон сам понимает это по его заминке и кивает. Мужчина прикрывает глаза, а когда распахивает и смотрит на ворона, Арсения пробирает до самых костей. Ему не показалось. Зелёные глаза действительно светятся, а искорки гуляют не только по радужке, срываются с ресниц и тают в воздухе.       И пусть наваждение длится всего несколько мгновений, Арсений застывает на долгую минуту, боясь даже вдохнуть.       – Рябина, – констатирует Антон, блуждая взглядом по картинам на стенах. – Она спасла тебя от твоих желаний. Это я точно вижу.       «Что это значит?»       – М–м? – Антон наклоняет голову, с интересом смотря на птицу. – Разве ты не знаешь, что пожелал?       Арсений... знает. И от знания бросает в дрожь. Маленькое сердце заходится в груди, а паника не вмещается в тельце. Страх забирается под перья, сковывая, мешая дышать, он ведь действительно пожелал...       – Тише, тише, – его обнимают тёплые руки. – На это и желания. Далеко не каждое должно исполниться. А некоторые не должны никогда.       Соляная капля срывается с чёрного глаза и скатывается с чёрных перьев на стол. Ворон всхлипывает, стремясь скрыться от ласкового взгляда в обнимающих ладонях.       – Не плачь, – Антон гладит содрогающуюся спинку и за клюв поднимает голову, заставляя посмотреть на себя, – мы постараемся всё исправить, хорошо?       Арсений кивает и доверчиво жмётся к рукам, пытаясь согреться в чужой доброте. Мужчина легко поднимает птицу, целуя в чёрный лоб, между таких же глаз.       – Вечером сходим к зеркалам, а сейчас мне нужно работать. Пойдёшь со мной, Арс?

***

      Ворон дожидается на трюмо в коридоре, пока Антон кутается в тот самый оранжевый шарф поверх фиолетового худи, и выезжает из квартиры на чужом плече, стараясь не впиваться когтями слишком сильно. Лифт тихо пиликает, открывая свои двери пассажирам, и мягко везёт вниз. Подъезд провожает их до самого выхода на улицу, а та, в свою очередь, встречает весёлым щебетом птиц на медно–золотых деревьях. Сразу перед домом простирается парк, постепенно разрастающийся вширь и заканчивающийся где–то вдалеке у не слишком высоких, но внушительных зданий.       – Слезай, крылья тебе на что, – ведёт плечами Антон, морщась.       Кажется, Арсений от удивления сжал когти слишком сильно.       «Но у меня ведь...» – договорить Арс не успевает.       Антон легко отцепляет птицу от себя и силой подкидывает вверх. Ворон испуганно каркает от неожиданности и ужаса и со всей дури молотит крыльями по воздуху. И, взлетая ввысь, чуть было не открывает клюв на лету, нет, он точно помнит, что одно было сломано. Но ощущение полёта перебивает и страх, и обиду, и удивление. Арсений парит на встречном ветру над горящими деревьями, делая широкий круг. И возвращается к спокойно идущему по дорожке Антону, садясь на невысокую ветку чуть впереди него.       – Кар! – выражает птица своё искреннее недовольство, демонстративно отворачиваясь.       – Ну прости, прости, – смеётся Антон и, проходя у ветки, мимолётно гладит пёрышки.       Ворон косится на человека чёрными точками глаз и жалеет, что птицы не могут улыбаться. Злости на Антона нет совершенно, но пококетничать для вида внезапно очень хочется, и Арсений удивляется, ловя за хвост это желание.       Пока Антон идёт по тропинкам, лавируя между направлениями и выбирая путь, Арсений следует за ним, перелетая с дерева на дерево, и осматривается. Поражает темное, словно затянутое однотонной дождевой тучей небо. Даже яркое солнце, кажущееся закатным, не разгоняет его хмурости. Однако свет ясно даёт понять, что сейчас день. Между осенними деревьями и кустами совсем нет травы, только чистая, будто недавно прибранная земля. Маленькие птички мелькают в ветвях слишком быстро, чтобы их рассмотреть, а по цветастому оперению Арсений никак не может понять, кто же они.       И совсем нет людей.       Ворон понимает это внезапно. Грызший до этого червячок неправильности наконец находит причину этого чувства, донося до мозга хозяина.       Антон останавливается у молодого клёна, и Арсений подлетает ближе, откладывая мысли в долгий ящик. Ступать по земле птичьими лапами непривычно; чувствовать лёгкую вибрацию копошащихся в ней червячков – тем более. Ворон с интересом разглядывает дерево, но не находит в нём совершено ничего особенного, недоуменно оборачиваясь на человека.       Антон переводит на птицу грустный взгляд и ободряюще поднимает уголки губ. Арсений нервно сглатывает, не понимая причины.       Клён вспыхивает постепенно. Не быстро, но обречённо листья загораются друг за другом, пока свет не охватывает все до последнего. Ещё несколько секунд разноцветно–осенние листы трепещут от дуновения проснувшегося ветра, а после срываются с веток, золотым дождём опадая вниз. Но не успевают достигнуть земли, и, подхваченные усилившимися потоками, закручиваются, кружа свой последний вальс вокруг человека.       Антон протягивает руку, и на ладонь к нему приземляется красивый, переливающийся желто–красным светом лист.       – Чистая душа, – восхищённо, но с грустью шепчет Антон, и остальные листья замирают в воздухе, будто тоже впечатленные, а Арсений распахивает клюв, но так и не решается нарушить момент.       Свет в руке Антона вспыхивает ярче, заставляя ворона прикрыть глаза, чтобы не ослепнуть. А когда сияние гаснет, чёрные бусинки глаз обнаруживают на руке человека маленькую птичку. Сотканное будто из солнечного света тельце с жёлтым брюшком и синей спинкой распахивает небесно–голубые крылышки. Птичка, кажется, изучает сама себя, вертя крохотной головкой с искорками–глазками и, что–то весело чирикнув на своём языке вспархивает с ладони. Взметнувшийся переливающийся всеми оттенками синего хвост оставляет после себя сноп синих искр, которые, падая, быстро гаснут. Антон провожает крошку–птичку взглядом и плавно, как дирижёр, ведёт рукой. Замершие листья приходят в движение и взметаются вверх, растворяясь в небесной тёмной синеве, оставляя после себя лишь золотые, медленно осыпающиеся на землю искры.       «Что это?» – решается задать вопрос Арсений, всё ещё завороженно смотря в небо.       – Ушедшие души, – Антон тоже провожает взглядом «сгоревшие» листья и поворачивается к ворону. – Пойдём.       Почему–то не рискнув попросить объяснения, Арсений кивает и летит следом.       С дуба слетает всего один лист, а с берёзы три. Антон провожает их в последний путь, и они растворяются в небе. Наконец ворон понимает, почему вокруг так светло – листья на деревьях мерцают. В лучах почти закатившегося за горизонт солнечного диска это видно отчётливее. Ярче или тише, лишь по контору или весь изнутри, будто лампочка, – каждая душа горит, в них теплится жизнь.       Арсений сглатывает, когда до него доходит простая мысль, что он уже не в своём привычном мире. Так где же он?       – Где? Это Осень, – отвечает Антон, и ворон вздрагивает, понимая, что, кажется, задал вопрос вслух.       «Мир Осени?»       – Интересное название, – не спорит Антон, которого язык уже не поворачивается называть человеком.       «Куда они уходят?» – задаёт не дающий покоя вопрос Арсений, когда очередной лист растворяется в темноте небес.       – Они уходят в Зиму.       «Разве не наоборот? Мне казалось, что смерть – это Зима», – переминается Арсений на замерзающих лапках.       – Зима – это покой. Зима – это подготовка. Она начало рождения и конец сущего. И я на сегодня закончил.       Ворон неуклюже прыгает ближе и громко чихает от прилетевшего со стороны ветра. Слова требуют осмысления, и пока птица соображает, Антон присаживается рядом на корточки.       – Замёрз?       Арсений снова чихает и кивает, передёргивая крыльями. Антон снимает с шеи шарф и заматывает птицу в ткань, ещё хранящую тепло тела. Получившийся кулёк он поднимает на руки, не спеша направляется обратно.       «Получается, ты – Смерть?» – отогревшись, пытается понять Арсений.       – Я – проводник, – не соглашается Антон.       Для Арсения это мало что значит, но он всё равно затихает, не желая больше спрашивать. Ворон наклоняет голову и задумчиво рассматривает Проводника бусиной глаза. Они идут по улице невысоких красивых домов, и солнце, так и оставшееся висеть у края горизонта, раскрашивает асфальт, как луна свою дорожку на воде. Розовато–красные лучи путаются в кудрях, делая их похожими на застывшее в причудливых формах море взбитых сливок. Лицо красивое, с лучиками морщин–смешинок у глаз. А сами глаза...       Антон переводит их на птицу, вопросительно поднимая брови, и Арсений уверен, что покраснел бы до кончиков волос, если бы птицы могли краснеть. Он отрицательно трясёт головой и зарывается клювом в шарф, пытаясь успокоить не к месту разошедшееся сердце.       Арсений едва не засыпает, убаюканный размеренным широким шагом.       ∆       Холод забирается под кожу, заставляя открыть глаза. Первым делом зрение фокусируется на высоте, и от этого захватывает дух. Арсений не помнит, как уснул, но точно знает, что если и не добрался до кровати, то, по крайней мере, был дома. Каменный выступ высокого стрельчатого окна, с неопределённым витражным рисунком, не позволяющим увидеть собственное отражение, пропускает мороз по коже, соприкасающейся с кладкой.       Первая волна паники отступает, сменяясь недоумением. Арсению знаком этот пейзаж, пусть и не с такой высоты. Он смотрит вверх на красивые каменные шпили и резные завитушки лепнины на стенах. Видит мраморные ступени далеко внизу и стройные молодые туи, обнимающие своим кольцом площадку перед входом. Но отсюда всё кажется слишком мелким.       Арсений осторожно подходит к краю и заглядывает в пропасть высоты. Как он здесь оказался и как спуститься с этого уступа – все мысли, что занимают голову. Узкий каменный парапет нехотя принимает неуверенные попытки уйти. Прижавшись к стене, Арсений аккуратно переставляет ноги, стараясь смотреть перед собой, но взгляд то и дело соскальзывает вниз, мимолётно отмечая выходящих из дверей людей. Старая потрескавшейся штукатурка опасно осыпается под ногами, но, к счастью, уступ выдерживает навалившийся на него вес. Резкий крик заставляет вздрогнуть, неосторожный шаг — и нога соскальзывает вместе с куском краски. Отчаянные попытки зацепиться за гладкую стену ни к чему не приводят, и Арсений валится вниз.       Где–то в горле застревает воздух. Он отчаянно взмахивает руками и, случайно поймав поток… летит. Сбившись, несколько раз кувыркается в высоте, но кое-как выравнивает движение, больше автоматически, работая словно на барахлящем автопилоте. Неуклюже Арсений приземляется, хотя больше падает на землю, заваливаясь на бок. Он тяжело поднимается на ноги, поражаясь, что ничего не сломал, и пытается восстановить дыхание.       Громкий разговор, то и дело перерастающий в ругань, не затихает. И Арсений, во-первых, искренне удивлён, что на его перформанс не обратили внимания, во-вторых, очень хочет попросить спорщиков заткнуться. Или выругаться на них самому. Он тут, вообще-то, куда большая жертва ситуации, и ему «объяснения» требуются куда больше. Отряхиваясь от земли, Арсений не выдерживает очередного, режущего по ушам крика и почти так же громко огрызается на орущего.       Воронье карканье прерывает ссору, и Арсений не сразу понимает, что хмурые взгляды устремлены на него, потому что звук вырвался из его горла. Он нервно сглатывает, наконец замечая, что несмотря на то, что он поднялся с земли со своим немаленьким ростом, обернувшиеся на него люди кажутся великанами.       Рот открывается сам собой, когда мозг распознаёт знакомые фигуры. Подъезжающая машина забирает внимание на себя. Несколько человек забираются в неё, затаскивая и длинный закрытый короб, остальные уходят за туи к ждущим машинам. Арсений отходит от первого шока и бежит за ними. Женщина лет пятидесяти и молодой парень, что недавно ссорились, а теперь просто делают вид, что рядом никого не существует, усаживаются в одну чёрную Тайоту.       Торопясь изо всех сил, Арсений добирается до захлопнувшихся дверей автомобиля, чтобы в отражении блестящего металла увидеть… себя?       Он не успевает осмыслить увиденное, машина плавно трогается, уходя от возможности дать ответы, а Арсений так и садится на землю с открытым клювом. Это просто бредовый сон. Ну не мог же он… не мог же в самом деле стать птицей…       Нет, он просто спит и сейчас проснётся! Арсений крепко зажмуривает глаза, но проезжающая совсем рядом с ним машина заставляет испуганно отпрыгнуть в сторону. Что ж, в сложных ситуациях Арсения всегда спасали его нестандартные идеи, и сейчас он снова откапывает их на задворках сознания, куда пришлось выставить всё «не соответствующее стандартам обычного мира».       «Реальностью это быть не может, а раз это сон, то рано или поздно он закончится. Так не лучше ли досмотреть его до конца?» – думает птица, отбрасывая подальше все панические мысли о том, что слишком настоящим кажется всё вокруг.       Не с первого раза, но крылья покорно слушаются хозяина, поднимая легкое тело в воздух. Арсений взлетает. Над свечками туй и красивыми шпилями. Оставляет далеко внизу пятачок асфальта и вьющуюся ленту дороги. Вспоминаются чьи–то запомнившиеся слова, что когда человек во сне летает – он растёт. Арс думает, что, наверное, во снах часто был птицей.       Резкий порыв прилетевшего с бока холодного ветра сбивает с курса, остужая голову. Острым взглядом ворон находит змеящуюся трассу и процессию чёрных автомобилей, изменяя направление своего полёта. Желания видеть этот сон нет совершенно, но он бредил им так долго, что уже почти смирился. А новый необычный ракурс, пожалуй, даже оживляет картину и вызывает небольшой интерес.

***

      С широкой ветки Арсений наблюдает за скорбной процессией, пробирающейся по нешироким тропкам. Знакомый сон идёт своим чередом, но всё же что–то, кажется, не так, и ворон не может понять, из–за того ли это, что слишком необычно оказаться птицей, или какие–то детали и правда поменялись?       С высоты ему было удобно смотреть на людей. Сидя на земле, Арсению оказалось сложно поднимать голову высоко вверх в новом странном теле и разглядеть лица почти не удалось. Не то чтобы это было нужно, всех немногочисленных гостей Арсений помнил наизусть.       У свежевырытой продолговатой ямы рядом со свечой кипариса шествие останавливается. Фигуры копошатся вокруг короба, и Арсений закрывает глаза в нежелании переживать снова. Скоро голоса смолкают, и несколько тяжёлых ударов молотка отмеряют страшное «после». Ворон отворачивается от спускаемого в яму ящика и всё же решается взглянуть на гостей.       Осунувшееся за последние дни лицо матери такое же родное, пусть он не видел её все эти полгода, встречая только в одном из раза в раз повторяющемся кошмаре. Такой Арсений её запомнил, когда, поссорившись под этим кипарисом в пух и прах, решил исключить из своей жизнь. Именно эти глаза преследовали его, наполненные слезами, видящие вину во всех окружающих, но только не в себе. Возможно, и Арсений был не прав в своих жестоких словах, но за потёкшее патокой время так и не нашёл в себе вины за них или не хотел её признавать.       Ворон трясёт головой, выныривая из спутанного комка мыслей и безразлично глазеет на остальных. Родственники сменяются, такие же безучастные, как и он сам. Они здесь, скорее всего, исключительно для галочки, а по большему счету плевать на всё хотели. Два племянника-подростка в сторонке что-то обсуждают, весело хихикая, стараясь, чтобы не заметили взрослые, двоюродная сестра даже не пытается строить печальный вид, уткнувшись в телефон и что–то быстро печатая… остальные не оказываются лучше. Арсений мысленно кривится, и как только не замечал этого раньше?       Последним к краю подходит он. Арсений переводит на себя взгляд и… роняет клюв. Шок смешивается с настоящим ужасом, когда брат поднимает голову, и, скользнув взором по дереву, на котором сидит птица, отходит в сторону.       Кажется, он пропускает всё, что происходит дальше. Все силы уходят на то, чтобы не свалиться с ветки и вдыхать хотя бы через раз. Принесённый братом крест цветной улыбающейся фотографией безошибочно находит ворона, глядя на него, Арсения, лицом.       По какой–то старой семейной традиции на закопанную яму возлагают привезённые ветки тиса, укрывая свежий холм.       Тис – долголетие, смерть, возрождение. ∆       Птица трепыхается, запутавшись в шарфе, и Антон едва не роняет её, крепче прижимая к себе и шикая.       – Тише, что ты? Кошмар приснился? – Проводник осторожно выпутывает полураскрытые крылья и треплет ворона по взъерошенным перьям на голове.       Арсений встряхивается, сбрасывая остатки сна, забывшегося сразу после пробуждения, и неуверенно пожимает плечами. Со стороны это явно выглядит забавно, потому что Антон негромко фыркает, но тут же возвращает себе серьёзный вид, лишь в глазах сияют лучики смешинок.       Похоже, спал Арсений совсем недолго, да и много ли надо сна маленькому птичьему телу? Антон останавливается, осматривая небо, и кивает сам себе. Он сворачивает к красивому пятиэтажному дому и заходит в подъезд.       «Куда мы?» – удивляется Арсений.       – Домой, конечно, – не понимает его беспокойства Антон и поднимается по лестнице на третий этаж.       Четыре разные двери выглядят почти одинаково, закрытыми и до жути обычными. Но Проводник толкает ту, что оказывается напротив него, выбирая словно наугад, и она поддаётся, беззвучно пропуская неожиданных гостей внутрь квартиры.       Если Арсений и думал, что уже ничто не может его удивить, он ошибался. Антон проносит птицу через прихожую в кухню и сажает на стол. Челюсть ворона тут же падает туда же, ведь… это оказывается та же самая квартира, в которой он проснулся сегодня утром. Пока ворон пытается совладать с эмоциями и выискать хоть какие–то детали, подтверждающие, что его мозг не проел червячок безумия, Антон отходит к плите, напевая себе под нос.       Всё выглядит точно так же, лишь вид из окна меняется. Теперь за ним – небольшая детская площадка во дворе–колодце. Несколько деревьев закрывают обзор, а солнце, судя по свету, почти село, но красивые стены дома напротив освещаются слабо мерцающими листьями в осенней тональности. Среди ветвей весело резвятся крохи–пташки. Одна даже влетает в открытую форточку с зажатым в клюве берёзовым листком. Она настороженно косится на воронами чёрными глазками и быстро перелетает к Антону на плечо. Тот, почувствовав маленькие коготки на одежде, поворачивает голову и подставляет руку. Птичка соскакивает, устраиваясь на его пальце.       – Привет, крошка, – Антон приглаживает пёрышки на спине и осторожно принимает лист, – что ты мне принесла?       Крошка звонко щебечет, освободившись от ноши, а Антон задумчиво кивает, будто понимает её лепет. Хотя почему будто?       – Умничка, спасибо, – благодарит Проводник.       Арсений с интересом подходит ближе, наклоняя голову в бок – так удобнее смотреть. Антон замечает его любопытство, но ничего не говорит. В его глазах снова зажигаются знакомые искры, но они больше не пугают, наоборот, хочется урвать себе больше их мягкого тепла, что обволакивает, словно воздушным пуховым одеялом. Листок в его руке вздрагивает, и Антон отпускает тот в свободный полёт. Покружив по комнате и облетев вокруг Антона, лист вдруг на секунду прижимается к чужой щеке и, выпорхнув в открытую форточку, сгорает в уже совершенно ночном небе. Довольная птица тоже улетает, растворяясь в стайке других пичуг в кронах.       «Кто это?» – Арсений заинтересованно скребет лапками по столу, не замечая этого.       – М? Ты про душу или птицу? – ставит ворона в тупик Проводник, но, не дожидаясь ответа, продолжает. – Заблудшие души. Они сбиваются с пути, а Пусижары приносят их мне.       «Пуси… кто?» – недоумевает Арсений. – «Это что за название?»       – Нормальное название, – спорит Антон, – сам придумал.       «А…» – тянет ворон, шевеля шестеренками в голове. – «Мне тоже нравится, просто оно… непривычное», – слегка лукавит Арсений, передумав смеяться.       Обижать Антона не хочется, а тот, судя по светящемуся лицу, остаётся очень доволен одобрением.       – Это ты ещё Маршмелошадь не видел, – воодушевляется Антон.       «О-о-о…» – всё, что Арсений может сказать.       – Я тебе как–нибудь покажу, – обещает Проводник, расценив скомканный ответ как интерес.

***

      После нехитрого ужина Антон полностью открывает створку окна, впуская на удивление тёплый воздух в комнату. Арсений не знает, что там видно в этом тёмном небе, но перелетает на подоконник и поднимает голову за компанию.       – Ч–ш–ш, – прикладывая палец к губам, шепчет Антон куда–то в темноту.       Арсений изумлённо хлопает глазами, когда понимает, что сказанное, кажется, предназначалось деревьям. Их свет не пропадает, но становится тише и на тёмном покрывале Осени медленно, но уверенно загораются синие искры звёзд, рассыпаясь, как бисер из короба вышивальщицы.       Проводник долго вглядывается в кружева созвездий. Ворон устаёт пялиться на не меняющийся узор и просто сидит на подоконнике, стараясь не мешать. Небу волшебного мира он предпочитает чужое лицо. Всматривается в каждую деталь и не может наглядеться. Раньше Арсений хотел вернуться в свой «прежний мир», но лишь потому, что совершенно ничего не понимал, а старая жизнь была хотя бы привычной. Теперь мысль о возвращении вызывает внутренний протест. Арсений боится туда вернуться, потеряв ту реальность, что имеет сейчас. Восхищаясь, как маленький, удивительности неизведанной Осени и совершенно волшебному, неземному Проводнику, он впервые за долгое время хочет жить. Но хочет остаться тут, в месте, что давно позабытому в нём ребёнку кажется той самой Волшебной Страной с непонятными и совершенно логичными правилами, с фантастическими персонажами и магическим Проводником.       Антон вздыхает, отворачиваясь от окна, и Арсений выныривает из омута мыслей.       – Луны пока не могут тебя принять, – с извиняющейся улыбкой сообщает Проводник. – Им нужно ещё время, чтобы посмотреть на тебя.       Арсений неуверенно кивает, понимая из чужих слов лишь то, что может ещё хоть ненадолго остаться.       Ночь проходит странно. Проводник признается, что сон ему не нужен, но даже здесь ночь необходима для баланса. Поэтому он просто пьёт из кружки вечный чай, меняя его вкус по желанию, и рассказывает ворону истории. Арсений слушает рассказы, время от времени проваливаясь во сны в неком птичьем режиме жизни. И снова выныривает в реальность, в которой Антон иногда меняет цвет и форму кружки, как он выражается, «для разнообразия» и продолжает свои рассказы с моментов, которые Арсений запомнил.       Утренние солнце нескромно заглядывает в окна, сообщая о начале нового дня, если, конечно, они идут здесь так же.       Ворон просыпается, когда свет уже ярко озаряет комнату, и подозревает, что небесное Осеннее светило подчиняется другим правилам и выкатывается на небосклон, как и прячется за горизонтом, слишком быстро для нашего мира. Зато висит дольше и перекатывается с края на край гораздо медленнее. О последнем ему уже сообщает Проводник, отвечая на случайно озвученный вопрос.       С уже сытой птицей на плече Антон открывает дверь, выходя, как кажется Арсению, в совершенно другой подъезд. На выходе с первого этажа ворон в этом убеждается – уличный пейзаж оказывается отличным от вчерашнего, да и дом выглядит незнакомо. Решая не удивляться таким маленьким странностям мира, птица слетает с плеча, разминая крылья, и кружит над неизвестным районом домов. Антон не спеша идёт по улице, зная, что Арсений пойдёт следом.       В палисадниках у домов растёт зелёная, но местами слегка пожухлая трава, которую ворон вчера не заметил. Капли ещё не высохшей росы блестят на травинках и листьях нечасто растущих деревьев, словно жемчужные ожерелья – бери да срывай на бусы.       Улица заканчивается большой круглой площадью, в центре которой возвышается высокая башня, поддерживающая небо своим шпилем. Антон пересекает брусчатый рисунок плиток, чтобы понять всю картину, что следует смотреть с высоты. Ворон приземляется на верхней ступеньке небольшой лестницы у входа и дожидается, пока поднимется Антон.       Проводник толкает тяжёлую на вид дверь и заходит, придерживая ту для ворона. После солнечного дня царящий в башне полумрак кажется темнотой. Но вскоре глаза привыкают к освещению. Такая же круглая, как и площадь, внутри башня кажется в несколько раз больше, чем выглядела снаружи. Выложенный разноцветными кругами пол расходится от изображения Луны и обнимающих её месяцев посередине. Маленькие лампочки свисают отовсюду, расчерчивая пространство.       Арсений подлетает к вставшему в центре Антону и следом за ним поднимает голову. Тёмная, куполообразная бездна смотрит на него тысячей светящихся огней. Дух захватывает от вида, даже голова кружится от ощущения безграничного пространства за кажущейся пустой тьмой, и ворон чуть не падает, едва удерживаясь на лапах.       – Здорово да? – улыбается его впечатленному виду Антон.       Птица закрывает клюв и глупо кивает.       Антон проходит через зал и заворачивает на не примеченный Арсением винтовой подъём без ступеней. Ворон подлетает и зацепляется когтями за куртку на плече Проводника, радуясь, что тот специально для него надел одежду поплотнее. Словно на личном транспорте, он едет вверх на Антоне, старающемся ступать плавно, чтобы птице было удобнее. Только подплыв ближе к стене Арсений понимает, что крошки–огоньки на самом деле камни, похожие на жёлуди, с такими же шляпками и перемежающими их на ветках дубовыми листьями. Вся башня кажется одним сплошным деревом, растущим внутрь. Ветви лезут будто отовсюду, спускаются с потолка, виснут над пропастью с каждым шагом удаляющегося пола, обнимают стены. Кажется, некоторые даже тянутся к ним, и Антон гладит их, как ластящихся питомцев.       Одна любопытная ветка подбирается к Арсению со спины, осторожно проводя кончиком по крылу. С громким карканьем ворон срывается с плеча, пугая другие живые змеи и, не рассчитав расстояние, врезается в один из древесных стволов, растущих словно колонны. Обнаружив себя на полу, он нервно дёргает лапами в воздухе и, помогая себе крыльями, переворачивается на бок. Шатаясь, Арсений едва успевает подняться на ноги, как тут же оказывается в рука подоспевшего Антона.       – Ну как ты так, а? – причитает Проводник, опускаясь рядом и водя по перьям руками.       Почти не почувствовавшаяся из–за шока боль, что начала быстро нагонять своё, так же скоро отступает под чужой лаской, кажется, волшебной?       «Что это?» – ещё не отойдя полностью и заикаясь, спрашивает Арсений.       Он жмётся к рукам, заметив заинтересованное шевеление веток, которые тянутся ближе.       – Не пугайте, – просит Антон, и древесные лапы послушно замирают и, будто втягиваясь, укладываются обратно на свои места.       Арсений сглатывает, успокаиваясь под исцеляющими поглаживаниями. Тёплые руки на теле ощущаются слишком откровенно, и он смущённо уворачивается от них, храбро отпрыгивая на пару шагов и встряхиваясь.       – Воспоминания, – не сразу ворон понимает, что это ответ на его вопрос, который он чуть не забыл, увлечённый своими эмоциональными качелями.       «В каком смысле?» – недоумевает птица.       – В прямом, - Антон поднимается на ноги и протягивает руку.       Ветка тут же тянется к нему, заставляя Арсения отступить на всякий случай. Пальцы подхватывают янтарный, мягко светящийся изнутри плод и срывают его с дерева. На раскрытой ладони Антон подносит жёлудь к Арсению, и тот подходит ближе, всматриваясь в искристую золотую поверхность. Откуда–то из глубины камня приходит картинка, проявляясь, как старая фото-лента на свет. Изображение ширится, заполняя границы, расползается и… прорывает рамки, вырастая перед глазами, захватывая обзор. Арсений будто погружается в летнее поле, слышит песню ветра, играющего на колосьях, ощущает неповторимый запах трав…       Всё заканчивается резко. Ворон моргает глазами, пытаясь понять, где он находится.       – Но с воспоминаниями нужно обращаться осторожно, ведь они могут поглотить, – помогает вернуться в реальность голос Антона.       Зажатый в руке жёлудь проводник возвращает ветви, и плод прирастает к ней, как будто никогда и не был сорван.       «Почему они поглощают?» – всё ещё немного заторможено интересуется Арсений.       – У них нет причин и умыслов, – качает головой Антон. – Просто такова их суть. Хранить – значит, помнить. И показывать, чтобы другие тоже увидели и не забывали.       «Кому они всё это показывают?» – удивлённо оглядывается ворон в поисках возможных «кого–то».       – Людям, – Антон беззвучно смеётся его удивленной мордочке и поясняет, – другое название Башни памяти – Дерево снов.       Арсений смотрит вокруг, словно впервые. Пространство, полное мерцающих точек, завораживает и пугает одновременно. Сколько же всего здесь хранится? А главное, как оно всё тут умещается?       Кажется, Антон читает этот вопрос по его глазам.       – Башня куда выше, чем кажется, – улыбается он, подходя ближе к краю лестницы и заглядывая вниз.       Ворон смотрит туда же. С высоты круги оказываются сложным узором с непонятными надписями. Голубые светящиеся прожилки выделяют рисунок, позволяя его рассмотреть. И если раньше пол казался почти таким же огромным, как площадь снаружи, то сейчас он уменьшился в разы.       – Смотри, кольцо лестницы не сжалось ничуть, но поднялись мы высоко. Чем дальше идешь – тем меньше кажется колодец и диск поверхности.       «И что будет, если туда упасть?» – Сил оторвать взгляд от бездны высоты, кажущейся неглубокой обманкой, как дно в прозрачной воде, нет.       – Ничего, – удивляется таким мыслям ворона Антон. – Ветви не дадут тебе упасть. А даже если ухитриться их миновать, то просто зависнешь в сантиметрах от пола. Если честно, это самый быстрый спуск с Башни.       «Чем этот спуск отличается от падения?» – язвит Арсений, наконец отступая от края манящей высоты.       – Тем, что ты знаешь, что хочешь сделать, а Башня считывает намерения, – не понимая риторического сарказма, продиктованного испугом, просто поясняет Проводник.       «Угу», – ворон отходит подальше, забираясь лапами на кроссовку Антона. – «А зачем мы здесь?»       – Посмотрим, – качает головой Проводник, будто и сам не уверен.       Арсений в задумчивости чешет клюв лапой и соглашается. Нет разницы куда – лишь бы с Антоном. Ворон теряет счёт времени, не понимая сколько они идут и успевая прикорнуть на чужих руках.       – Мы пришли, – будит птицу Проводник, трепля пёрышки.       Арсений широко зевает, слетев на лестницу, и оглядывается. Вокруг всё тоже самое и не отличить от пейзажей предыдущих этажей. Наверное, если бы всё это время Антон стоял на месте, ворон не заметил бы разницы. Только высота колодца и далёкий пол, ставший похожим на прикроватный коврик не дают сомневаться.       – Нам нужен вон тот, – Антон указывает на яркую искру камня, висящего аккурат над пропастью на ветке, протянувшейся с края до края лестницы.       «Как его достать–то?» – присвистывает ворон. – «Мне сорвать?»       – Не нужно, вместе пойдём, – Проводник приглашающе машет птице и спокойно шагает в пропасть.       Арсений вскрикивает, подскакивая на полу, но Антон просто идёт по воздуху. Едва заметное голубое свечение создаёт для него что–то вроде моста. Ворон изумлённо каркает, в который раз убеждая себя перестать уже удивляться и, не очень-то доверяя всяким прозрачным еле видным поверхностям, перелетает к Антону на плечо. Проводник протягивает руку и срывает плод, тут же накрывая его второй ладонью, а когда он раскрывает руки, оказывается, что жёлудь пропал.       Арсений недоуменно косится на Антона, но тот лишь кивает и ободряюще светит птице своими неземными глазами. А в следующий миг легко шагает в сторону и проваливается вниз. Ворон беспомощно вскидывает крылья, но когти рефлекторно сильнее сжимают ткань куртки. Крик, застревая, так и не вырывается из горла. Падение ощущается странно. Встречный ветер быстро дует, трепля перья и кудри волос, но они с Антоном словно застывают. Арсений складывает крылья, продолжает прижиматься к чужому телу сильнее. Этажи мелькают ускоренной съёмкой, а полотно пола не приближается, а как будто растёт в ширину. Светящиеся огоньки превращаются в полосы, и ворон чувствует себя, как в фантастическом фильме, которые когда–то любил смотреть.       У самой поверхности они и вправду замирают, по–настоящему падая лишь жалкие пару сантиметров. Словом, чувствуется это как спрыгнуть с одной ступеньки. Но лететь минуту.       – Здорово, правда? –воодушевленно спрашивает Антон.       «Ага», – неопределённо отвечает Арсений, зависая и думая, что ради этих сверкающих искрами глаз согласился бы каждый день летать в таких «трубах».       Проводник довольно улыбается и весело направляется к дверям. Арсений слетает с его плеча от греха подальше и ждет Антона у выхода. Тот насвистывает себе под нос звучную мелодию, неторопливым, но широким шагом пересекая зал, и останавливается рядом с птицей.       – Готов?       Арсению очень хочется спросить, к чему ему нужно быть готовым, но почему–то вопрос так и остаётся не озвученным, а ворон просто кивает.       – Тогда нам… – Антон берётся за ручку двери, – … в Ночь, – выдыхает Проводник, и металл под его рукой вспыхивает, а дверь превращается в чистый свет, ослепляя и поглощая всё вокруг.       Ворон не успевает испугаться, да и, удивительно, происходящее уже не пугает, больше интересуя своей неизведанностью. Свет проникает всюду, на несколько долгих секунд или минут лишая ориентации в пространстве. И так же быстро тускнеет, уступая место и полутьме.       Арсений моргает, пытаясь привыкнуть к новым условиям. И первое, что он видит, когда осваиваются глаза, – Луна. Сначала её отражение в тёмной и совершенно неподвижной воде, что разлилась прямо перед лапами и простирается до самого горизонта, который лишь едва отделяет будто зеркальную поверхность от неба. А после поднимает глаза на неё саму. Раскинувшуюся в половину неба и слегка скрывающуюся в воде небольшим краем. Клюв раскрывается почти непроизвольно. Белая и огромная Луна занимает почти всё пространство. Справа из–за неё робко выглядывает Луна поменьше, добавляя в пейзаж голубоватых цветов, а слева, лишь немного в стороне от старшей, висит самая маленькая фиолетово–розовая Луна.       Арсений оглядывается. Рассыпавшиеся за пёстрыми планетами звезды почти не видны, но за спиной сияют тысячами огней, создавая причудливые узоры и озаряя мрачную пустыню темных песков позади пришедших. У ворона даже мысли не собираются в кучу, чтобы спросить где они и что им тут нужно. Антон не даёт времени осмыслить происходящее и задать вопрос, он поднимает птицу на руки и смотрит в крошечные чёрные глазки.       – Не бойся, – Проводник улыбается, рассыпая искры из глаз. – Ты справишься, а я буду рядом.       Арсений нервно сглатывает, не понимая и открывает клюв. Антон ссаживает птицу на руку, а вторую сжимает в кулак и, размахиваясь, кидает в воду сверкающий жёлудь. Поверхность идёт рябью, сверкая изнутри.       – Арсений, – Проводник гладит ворона по голове, – я верю, что ты сможешь пройти зеркала. Ты только вернись, хорошо?       Он целует птицу между широко расставленных глаз и мягко подкидывает, заставляя упасть в круги на воде. Арсений бы и рад вырваться и полететь, но он словно забывает, как пользоваться крыльями. Почему–то страх не приходит к нему, даже когда небольшая волна накрывает его с головой и тянет вниз. Ещё несколько секунд, и слегка искаженный призмой воды образ Антона пропадает совсем. Остаётся только полная чернота. Арсений вспоминает одну важную вещь, и делает глубокий вдох.       ›››       Мама совсем поседела с последней встречи. Электрический чайник давно вскипел и выключился, а она так и сидит, уставившись взглядом в стену, в которой Арсений не находит ничего примечательного.       Звонок в дверь словно будит её. Она встаёт и небыстрыми шагами идёт в коридор. Щёлкает задвижка. Арсений хочет пойти за ней, но не может сдвинуться с места. Он будто врос в одну точку. Доступный ему обзор слегка движется, но тело не чувствуется совершенно. Его как будто нет. Как будто он стал той самой смешной чашкой с глазами, которую когда–то они с братом дарили маме на день рождения.       Та возвращается на кухню не одна, следом за ней в дверь входит Антон.       – …тебе лучше? – продолжает, кажется, начатую за пределами Арсеньевых возможностей фразу.       Женщина качает головой, и тень печали глубже режет морщины на её лице. Она суетится в небольшом пространстве, запинаясь о не закрывающуюся до конца дверцу шкафчика, которую Арсений столько раз обещал починить потом, смахивает со столешницы вилку, не рассчитав движение, и едва не проливает кипяток мимо чашки.       Антон подходит к ней, осторожно цепляя за руки, и с улыбкой усаживает за стол, сам наливая чай в кружку, в которую кидает ещё несколько листков. Он молча поднимает вилку, споласкивая её и находя место. Взятой из кармана, хотя Арсению кажется, что из ниоткуда, отверткой подкручивает отходящие винты на дверце. В воздухе селится запах лаванды, Антон без слов хозяйничает на кухне, делая мелкие необходимые дела: убирает паутину из угла, поливает цветы и поправляет отходящую ножку у табуретки. Мама смотрит за его гипнотизирующими действиями и рассказывает. Говорит много, сбиваясь и повторяясь. О детстве Арсения и своих переживаниях, об их с братом взрослении и собственных решениях, о своей жизни и тревогах.       Лаванда заполняет кухню, пусть Арсений и не знает, как её чувствует.       Антон слушает и кивает, заваривая новые порции чая. Арсений совершенно не понимает, что тот делает здесь и почему мама, никогда делящаяся своими мыслями, так свободно обо всём говорит. Он кривится, слушая, и хочет по–детски обидчиво закрыть уши и глаза. Ему это не надо, не интересно. Но текущий всё дальше рассказ заставляет вслушиваться, и из её речи Арсению становится понятно многое, что раньше казалось странным и не имеющим смысла. Что было похоже на не любовь.       Комок встаёт поперёк несуществующего горла.       Она вспоминает об аварии, и слезы катятся из её глаз сверкающим жемчугом.       Арсений рвётся в своём несуществовании ближе — ничего не выходит.       Антон подходит к ней, присаживаясь рядом на корточки и обхватывая её руки своими. В пузатом чайнике мелькает его отражение, которое со стороны Арсения сложно разглядеть. Он хочет сказать ей…       «Мама, мама… » – он кричит, не слыша ни единого звука.       – …прости, – выдыхает за него Антон.       Несколько слезинок серебряным бисером скатываются по её щекам и звонко стукаются о дно подставленной Антоном чаши.       И падая, Арсений наконец разбирает показавшееся странным отражение Антона. Нет, его собственное.       Лаванда – успокоение, воспоминание, подготовка души к переходу в иной мир. ›››       Мрачный вечер поздней и уже далеко не золотой, а промозглой дождливой осени, спасал только тихий мягкий свет люстры. Жёлтый дождевик был повешен сушиться в коридоре.       Арсений ждал сигнала шумящего чайника, пока за окном и без того серая хмарь всё глубже погружалась в темень, уступая время ночи. Дурные мысли особенно громко шептались в голове в такое ненастное время. Чем ближе приближалась зима и меньше становилось солнца, тем тяжелее становилось. Резкие порывы ветра срывали с деревьев последние листы, и Арсений чувствовал себя одним из них, потерянным в общем водовороте, как ребёнок на ярмарке.       Заветная банка рябинового варенья, сваренного Олесей дожидалась своего часа на столе. Рядом с ней Арсений зачем–то поставил сорванную веточку кипариса в графин, потому что не нашёл вазы. Подаренная кем–то забытым за давностью времени свеча с красивой надписью на упаковочной коробке «лаванда–незабудка» была вынута под влиянием момента и, зажжённая, распространяла свой успокаивающий запах по кухне.       Лёгкий щелчок дал знать о готовности кипятка, и Арсений, оторвавшись от созерцания бушующей непогоды, вновь разразившейся мелкой моросью, налил воду в заварочный чайник. Смотреть за расправляющимися листьями и плавающими сушёными ягодами оказалось интереснее. Небольшие и красные, они привлекали взгляд. Он даже взял лежащую тут же, на столе, открытую коробку, и прочитал название – «чёрный чай с боярышником» – вот, что, оказывается, попалось ему под руку в магазине. Это даже хорошо, Арсению передалась любовь к плодам колючего растения от бабушки, которая готовила из боярышника варенье и повидло, делала компоты и настойки, не оставив и шанса приезжающему на лето внуку не полюбить полезную ягоду.       Арсений ел варенье ложкой прямо из банки. Горьковато–сладкий неповторимый вкус смягчался сахаром. Характерная рябине терпкость казалась вкусной и уместной. Варенье немного напоминало о яблоках и грушах, но с лёгкой кислинкой, а ароматный запах, смешиваясь с другими, создавал удивительно уютную атмосферу. Арсений запивал сладость чаем, вдыхая окутывающий пространство пар свечи с лёгкой примесью хвои и думал.       О том, что этот момент хочется жить всю жизнь, и хорошо, если вся жизнь и будет лишь этот момент.       Незабудка – память, любовь, связь с ушедшими.       «««       Новый и, кажется, будущий навсегда единственным, парень Олеси ввалился в квартиру с букетом из мармеладных мишек, которые, пережив поездку до дома, напоминали скорее неоформленное нечто. Но Олеся была им рада. Правда, когда Максим легко поднял её и усадил на стол, рассыпав половину красных ягод из ведерка, пихнула его в плечо.       – Я занята, – весело чмокнув Максима в нос, она спрыгнула на пол, подвинув парня, и принялась собирать всё обратно.       Максим неловко потянулся через стол к красиво лежащему в тарелке печенью и опрокинул ещё одну банку. Неплотно закрытая крышка открылась, и ещё одни красные ягоды оказались на столе, на клеенке с изображением цветущего боярышника – растения, дарованного ей звёздами.       – А ну! – шутливо, но строго замахнулась Олеся на парня деревянной лопаткой.       Максим присел, как настоящий заяц, и быстро смел в банку выпавшие ингредиенты. Закрутив поплотнее крышку с запиской из малярного скотча, на которой красовалась надпись «ягоды тиса», он извинился и, поцеловав любимую в щеку, смылся от греха подальше, чтобы ей не мешать. Страшна Олеся в гневе, когда её отвлекают от готовки.       Вздохнув и помыв собранные ягоды, Олеся принялась за варенье, так и не заметив, что среди рябины затесалось несколько других плодов.       Боярышник – поддержка, надежда, граница миров. »»»       Он видел странные образы, не понимая, что ему делать. Кто–то звал его по имени, но он не узнавал его. Дорога из светящихся звёзд ломалась, обрушиваясь на пушистую, словно мех, траву, а та затягивала его в свой плен, и он вырывался из цепких лап, поднимаясь и обнаруживая себя сидящим в луже по колено, по форме напоминающей огромное копыто.       Ему снились бредовые сны, значение которых он забывал, переходя из одной фантазии в другую. Голос повторял его имя, и он прислушался, уловив показавшийся похожим звук. Имя рассыпалось на буквы, и он собирал его по частям, вспоминая правильный порядок. И когда голос заполнил всё пространство, он увидел человека. Тот подошёл к нему и протянул кубок, выкованный из золотых листьев, загибающихся по краям.       – Пей.       – Что это?       – Истинные слезы в чаше дождя.       Он неуверенно принял кубок и… выпил. Словно всё его существо доверяло этому человеку и мягкому свету в глазах.       Дверь, сотканная из разноцветных осенних листьев возникла будто из ниоткуда.       – Иди.       Он послушно открыл светящийся огнём проход и, оглянувшись, упал в водоворот красно–золотых искр… »»» …Арсений проснулся, тут же забыв всё, что мерещилось в грёзах.       Он долго пробыл в больнице, пролежав без сознания всего несколько дней. Как рассказала ему заплаканная и словно ещё сильнее постаревшая мама, нашёл Арсения Серёжа. Арс сам отдал другу запасные ключи, когда пускал его к себе жить, ведь у того были проблемы с переездом, новой квартирой и девушками, да так и не стал забирать.       Пришедший навестить друг представил Арсению зашедшего тогда же врача. Дима оказался бывшим однокурсником Сергея, и Арсу осталось только удивляться, когда это Матвиенко успел поступить и отучиться целый курс на медицинской специальности.       Дима ответил на вопрос о диагнозе, сказав, что поставил отравление ягодами тиса. И уточнил, что Арсению повезло, что его быстро нашли. Хотя и высказал опасение, что количества токсинов было недостаточно для плохого исхода, но не приходил в сознание Арсений слишком долго.       Воспоминания о снах возвращались медленно. Ярче всего расцветали последние. Поддаваясь им, Арсений наконец починил дверцу в квартире у мамы, как давно обещал. И даже смог сказать ей самое тяжёлое слово на свете, сбросив с плеч огромный груз. И ещё больший – когда оказалось, что скорбь можно делить на двоих, и тогда пережить её легче.       Вдохновлённый, Арсений хотел жить, и так же отчаянно не желал признавать последние прожитые дни до пробуждения в больнице просто сном. Арсений мечтал вернуться.       Осень стала казаться светлой, несмотря на серость и хмарь, но ей не хватало одной детали. Высокой и кудрявой, с самыми удивительными глазами на свете. Но время шло, и воспоминания тускнели, унося с собой единственную искру, что зажгли. Арсений и сам убедил себя в том, что всё это было бредом отравленного организма и затуманенного разума…       Жизнь текла своим чередом. Летела, унося с собою на быстрых крыльях желание быть с ней.       Арсений обнаружил себя на краю, не помня как сюда пришёл. Тело жаждало полёта, от которого отделял единственный шаг. И, улыбнувшись, Арсений его сделал, рухнув вниз.

***

      Крылья несли его над домами и горящими деревьями. Он словно знал куда лететь. Или ветер самой Осени направлял его, понимая желание птицы.       И вскоре ворон увидел. Антон сидел на лавочке у пруда и кидал крошки рыбкам, которые казались золотыми.       – Ну не обязательно же было вот так, – ласково пожурил приземлившуюся рядом с ним птицу Антон. – Не каркай так сердито, – рассмеялся он и примирительно потрепал ластящегося ворона по голове, – ты можешь приходить когда захочешь.       Арсений изумлённо распахнул глаза, но его клюв закрыли ласковые пальцы.       – Тебе пора. И так больше не вздумай делать, – строго пригрозил Антон, но через секунду его лицо снова стало светлым, а из глаз посыпались манящих искры. – Ах, да! С возвращением, мой хороший.

***

      Лёжа у зелёной скамейки, Арсений по–дурацки улыбался, пугая обступившую его детвору. Он поднялся, потирая ушибленные места и оглядел ребят.       – Не, дядь, – задорно рассмеялся с детской непосредственностью самый смелый парень, – летать вы не умеете.