Цепи

Что есть оковы? Что есть в них человек? Животное ли? Линч часто был закован. Порой он даже ощущал скованность там, где её быть не могло и не было. Прикован к работе, к другу, к сестре, к будущему, к долгу. Сущен ли этот долг? А кто знает. Но Егор считает, что да. У каждых оков есть автор, каждую цепь кто-то выковал. "Мы сами кузнецы своего счастья" — а счастье — что? Счастье — защита доспехом? Счастье — литая чёткая тропа железа? Счастье — бытие закованного по своему желанию где-либо с кем-то? Или закование себя в беспросветном одиночестве. Есть ли в таком случае счастье? Авось. Он шёл. Шёл по тропе, некогда начерченой кем-то карандашом в душных тоннелях метро далёкого будущего, пропахших кровью и чем-то нечеловеческим. Затем она была обведена углëм в пыльном подвале психлечебницы, заставляющей ныне и далее с чего-то остерегаться воды. Никто не велел ему идти. Но почему бы. Шаг быстрый, взгляд острый, голова вниз. Тонкий синий шарф натянут на лицо, закрывая защитным слоем рот и нос. Не вдыхать смрад гниющего суицидального человечества, не кричать от безысходности, только смотреть под ноги, где на изгрязнëнном снегу мерещится путь. Все дороги ведут в Рим? Похоже, Рим сменил адрес, потому что путь приводил Линча не к великой империи, желающей процветания себе, а к дверям. Двери большие, тёмные, холодные, резные узоры и ледяные позолоченные ручки. Двери в иное. В нечто мрачное и хладнокровное, молчаливое, но до жути громкое в собственных ушах. Иное, оно обволакивает. Тянет, говорит неспешно, будто в запасе всë время мира, вслушивается в сердцебиение. Не своë. Линча. Он сам в него порой вслушивается. Будто метроном. Он не попадает в ритм. В свой — нет. – Вы видели достаточно, даже больше. Он видел немногое в сущности, но видел ключевое. Генри не нужен новый знающий все тонкости бытия сотрудник. Сотрудник ему не нужен вообще. Ему нужен лишь один закованный человек. – У Вас было достаточно времени, чтобы принять решение, мистер Линч. Я дал вам его, не появлялся. Но теперь вы сами здесь. – Не я. Он бормочет это сам себе, абсолютно не обращая крупиц внимания на отличную слышимость. Замирает. Чуть сводит глаза, направляя пустую оболочку души зрачками на узоры дорогого дерева. Время... А есть ли оно? Быть может, то названное временем не оно вовсе. Цифры были придуманы людьми. Ими же и порицаемы, как и нехватка времени. Может ли не хватать того, чего в сущности нет? – Или есть. – Или есть... Он задумчив, склоняя голову. Почему здесь. Почему он здесь? Линч переводит взгляд потускневших очей на чужие. Холод и пустота. Будто две стихии больше не борются, а здороваются, с напускным уважением пожимая руки в перчатках. Перчаток, кстати, сегодня нет. А ведь были. Лэмбтон тянет из искусного бокала вино, всматриваясь в пустоту, что смотрит на него. Всë же не зря говорят, если долго гипнотизировать чёрную дыру глазами, она таки оглянëтся. Возможно, мы всегда видим лишь затылок темноты. Ему не нужен кто-то. Ему нужна эта пустота, наконец посмотревшая. Егор Линч.. Его не хочется в подчинение. Не хочется в питомцы. Не хочется взаперть. Птицу нельзя держать в клетке, ибо она не запоëт. Он птица особая. Феникс, выгоравший столько раз, что очередное возрождение не подарило новых перьев, а оставило пепельный серый теплиться на плечах, затем погружая опалëные крылья во мрак с каждой смертью. Ни разу срок не пришёл. В конце концов, перья чернее его смольных волос. Такой птице негоже клетка, хоть и загнать её туда несложно с недавних времён. Если времена не одиночны, то сколько их? Зато эту птицу можно приучить летать в нужное окно. За цветным пером. Не говоря, что за свои похождения птица обрела дальтонизм. – Ты знаешь. – Знаю, вы правы. Хочу услышать. Линч жмëтся. Кожа кресла жжёт, но она ледяна. На шее чувствуются чужие руки. Но расстояние нескольких метров стоит. Это не руки. Это обод. Металлический, толстый, испещрëнный ухищрëнными завитами. От ошейника цепь. Не ошейник. Шлейка. Цепь крупна, но не давит. Чувствуется, но не сжимает, не тянет. Только держит вблизи и заковывает. Конец цепи близко. В руке. Чужой. Страхом не веет. Только шум. Сердце бьёт ритм быстрее. Идёт следом за стуком шагов грязной обуви по до блеску чищенному паркету, за шуршанием одежды, за тихим выдохом в унисон. Близко. Без лишнего. Но не пóшло. Генри дышит. Он ощущает цепь. Чувствует металл на шее. Это ошейник. Тяжёлый, чуть сжимающий, но заставляющий дрогнуть от первого же чужого движения. Звенья тихо шкрябают по полу. Линч дышит громко. Оглушительно. Холод не позволит себе оглохнуть. Он хочет слышать каждый неровный выдох его Пустоты. Практически его. Конец цепи надломан. Он в бледной руке, покрытой мелкими шрамами. Цепь была вложена туда давно и собственноручно. Не страх. Ажиотаж. Предвкушение. Ожидание. – Вы думаете. – Ты молчишь. В конце концов, всë бытие — лишь формы танцов молекул. В сущности и их не существует. Линч видел его нутро. Видел его жажду. Видел. Как холод, еле достигнув нуля, пал до воды. – Что это? – Не знаю. – Не хотите? – Не думаю. Разговоры с животными завораживают. Психи — тоже животные. Но не все животные — психи. Как и не все психи — психи. Он бы им не был. Он мог. Но молчал. Теперь не думает. Но притом думает слишком много. Расстояние меньше, ночь темнее. Цепи мирно звякают на полу. В углу, у самой двери, кажется, проскальзывает силуэт. В белом. В грязном цвете, который сложно так именовать, но коий им является. Силуэт тих и, вероятно, доволен. Слишком тих и чересчур безучастен. До следующей жизни, разум. Ты был неплохим спутником. Жаль, что посещал так. – Что между? – Вы можете сами ответить. Линч отчётливо ощущает цепи, не различая мыслей и сомнений о том, метафоричны ли они. Прикосновения холодного металла скользили по коже, рождая завороженную дрожь. Что между ними? Цепи, определенно цепи. – Определённо. Молчит. Но не долго. – Что не думаете? – Думаю, да. – Славно. Шарик с чернилами быстротечно скользит по белизне листа. Громко. Шум в голове закрывает посторонний. Теперь тише. Неподалеку вдруг ударяют часы. Шатая маятник. – С первым июня, мистер Линч. Wer sind wir schließlich, wenn nicht unsere Hauptfeinde? – Nichts. Он знал лишь это. И тишина. Каждая цепь нашей жизни, тянущаяся из прошлого в настоящее и далее в будущее, или наоборот. Все они скованы нашими руками. Это его руки испачканы графитом и углём. Это его тишина. Его путь. Его цепь, отданная. В отрицание счастья. Его кованый долг. Быть может, ныне он боле не бессмыслен.