School project

За окном уже смеркалось, когда девочки показав свои наряды счастливо упорхнули веселиться. Солнце скрылось за горизонтом, оставив после себя красное зарево, что освещало комнату. Сугуру решил подавить в себе чувство отцовской тревоги за книгой. Устроившись на диване, он увлекся одним из детективов, который купил еще пару лет назад. Но даже несмотря на весьма интригующий сюжет, мысли иногда утекали в другое русло, заставляя возвращаться по страницам и перечитывать их заново. Он включил настольную лампу, когда комната почти полностью погрузилась во тьму. Стрельнув глазами в сторону настенных часов он внутренне цыкнул. Время перевалило за полночь, но у девочек было еще два обещанных часа. Потерев переносицу, он вновь вернулся к чтению. В реальность его привел стук в дверь. Сугуру нахмурился, заметив что время на часах всего час ночи. А у девочек были ключи от квартиры. Сердце кольнула маленькая иголка тревоги. Он отложил книгу и прошел к входной двери, распахнув ее одним движением. От увиденного он слегка опешил. На пороге стояли четверо. Нанако и Мимико держались за руки, лица были бледными, глаза опущены в пол, изучая собственную обувь. Рядом — Мегуми. Он стоял по стойке «смирно», взгляд прикован к точке где-то над плечом Сугуру. Нельзя было не заметить синяк, цветущий лиловым цветком под правым глазом и следы запекшейся крови на разбитой нижней губе. Он молчал, но руки то и дело сжимались в кулаки, будто внутри его все еще переполняло чувство будоражащее кровь. А позади, как капитан, выброшенный на берег после кораблекрушения, стоял Сатору. Куртка слегка помята, волосы растрепаны, а на правой руке тоже подсыхала кровь. Но два ярко голубых озера, что внимательно смотрели на Сугуру — были полны ясности и решительности. — Су… Господин Гето, — его голос был низким и ровным, только легкая хрипотца выдавала напряжение. — Я прошу прощения за вторжение в такой час. Но, кажется, детский праздник завершился… с некоторыми эксцессами. — Что произошло? — голос Сугуру прозвучал сдавленно. Он шагнул вперед и наклонился, осматривая дочерей. — Дело в том, что- — Это я виноват! — Мегуми перебил отца. Он сделал низкий, почти девяностоградусный поклон. — Господин Гето, я приношу глубочайшие извинения! Я втянул ваших дочерей в конфликт! Вся вина лежит на мне! — Пап... — качнулась вперед Нанако, и Сугуру мгновенно уловил легкую тягучесть в ее голосе. Мимико тут же подхватила ее под локоть, крепче. — Он просто... заступился... за нас. Сугуру медленно перевел взгляд с разбитого лица Мегуми на дочь: — Вы выпили? — Совсем чуть-чуть, — прошептала Мимико, прижимая сестру. — Мы не думали, что так... что такое... — В комнату, — перебил он строго, но не повышая тона. — Живо. Раздеваться, умываться. Поговорим завтра. Девочки, пошатываясь, проскользнули внутрь. Нанако на пороге обернулась, ее взгляд встретился с взглядом Мегуми. Он едва заметно кивнул, все еще сохраняя поклон. — С девочками, насколько я могу судить, все в порядке, — снова заговорил Сатору. — Только легкий испуг. А моего сына, как вы понимаете, ждет долгий и не очень приятный разговор. Не смеем больше задерживать. — Он положил руку на плечо Мегуми, разворачивая к лифту. Движения были резкими, без лишней нежности. — Господин Годжо, — Сугуру вышел на площадку, прикрыв за собой дверь. — Могу я поговорить с вами? — Мегуми. В машину, — коротко произнес Сатору, не оборачиваясь. Парень кивнул, бросил последний, полный вины взгляд на Сугуру и скрылся в кабине лифта. Двери закрылись с мягким шипением. Они остались вдвоем в белом свете подъездных ламп. Сугуру заметил, как напряглась линия челюсти и как бессознательно сжимался чужой кулак. Будто Сатору выпустил все напряжение, которое сдерживал и теперь оно осязаемо обволокло его силуэт. — Я не ожидал, что он допустит алкоголь, — устало сказал Сатору. — И я понимаю, если вы посчитаете, что после этого нашим детям больше не стоит- — Что он сказал? — перебил его Сугуру. Сатору замолчал. Направив взгляд куда-то в стену, он замер на несколько долгих секунд, прежде чем произнес: — Я бы не хотел повторять это. — Все в порядке, не беспокойтесь. Сатору выдохнул, и губы его скривились в безрадостное подобие улыбки. — Что-то про то, что девочки… «легкодоступны», потому что у них нет матери. Мегуми попросил заткнуться. Не заткнулся. Получил. Я приехал позже, думая что это обычная детская драка. Растащить как котят за воротник и все, — он тихо усмехнулся. — Но не знал, что там еще будут люди на несколько лет старше. Пришлось вмешаться. Каждое его слово падало в тишину подъезда, как камень в колодец. Сугуру почувствовал, как по его спине побежал ледяной, а затем раскаленный поток ярости. Внутри все перевернулось, ведомое смешанными чувствами. Взгляд зацепился за пару ссадин на лице. Мысли отключились, передавая управление чему-то другому, что выжидающе сидело внутри все эти дни. Скреблось когтями и умоляло поддаться искушению. Сугуру шагнул вперед. Руки вцепились в воротник, сминая ткань. Он резко потянул на себя и впился в губы. Это был выплеск всего, что клокотало внутри — ярости за дочерей, жгучего желания и отчаянной, душащей благодарности. Сатору вздрогнул, застыл на микроскопическую долю секунды — и затем отозвался. Его губы смягчились и обволокли его не сопротивлением, а мягкой податливостью. Теплая ладонь коснулась щеки Сугуру. Пальцы вошли в волосы у виска, но не дернули, не потянули в ответ. Они зарылись в корни и начали водить медленные, успокаивающие круги на коже, массируя и растворяя все выливающиеся эмоции. Губы Сатору двигались медленно, словно пробуя на вкус все его чувства. Они принимали короткие, яростные укусы Сугуру, но не зеркалили их, словно не чувствуя боли. Сатору послушно открыл рот шире, впустил чужой, ласкающий язык и тут же поймал его своим, обвил, и начал постепенно забирать саму суть этого дикого порыва — страх, злость, отчаяние. И заменять его на что-то сладкое, податливое и надежное. Сугуру обомлел. Уличный запах смыло волной древесного, мужского аромата, от которого у него подкосились ноги. Голова закружилась от избытка ощущений, от того, как бешеный стук собственного сердца начал подстраиваться под другой, более глубокий и размеренный ритм, бивший где-то в груди под ладонями. Мир схлопнулся до точки соприкосновения губ, до тепла чужого тела, до руки, которая сползла с его щеки на шею, продолжая поглаживать. Сугуру опомнился лишь, когда почувствовал твердую поверхность двери у своей спины. Он мягко, нерешительно, отстранился. Губы горели, как после ожога, свидетельствуя о том, что все происходящее не просто привиделось. Чужое тяжелое дыхание все еще касалось кожи. В ушах стоял гул собственной крови. Сатору медленно моргнул. Голубые глаза, обычно яркие, как ледники, потемнели и замутились, став цветом океана. Он все еще будто неосознанно поглаживал его шею пальцами. Уголки губ дрогнули и поползли вверх в уставшей, но довольной усмешке. — Ну вот, — прошептал он. — Я теперь не знаю, наказывать мне сына за мордобой… или поощрить. — Он провел пальцем по нижней губе Сугуру, и его взгляд прилип к этому жесту с жадной концентрацией. — Спасибо, — хрипло выдохнул Сугуру. Он осторожно убрал руку Сатору со своей шеи. Кожа под ней продолжала гореть. — Тебе пора. Сатору закрыл глаза и шумно вдохнул, будто дайвер, что пытался подняться со дна на поверхность. Когда он открыл их, темнота рассеялась, уступив место хрустальной ясности и глубокому удовлетворению, которое светилось изнутри. — Да. Пора. Он отступил и развернулся к лифту. Когда двери открылись, он повернулся ровно настолько, чтобы поймать чужой взгляд. На лице медленно расцвела улыбка. — Увидимся. Только давай в следующий раз… — он сделал шаг в кабину, и голос стал тише, — без посредничества наших маленьких героев. — И уже наполовину скрытый сталью, добавил. — И спроси у девочек, как звали того подонка. Мне… для сведения. Двери съехались беззвучно. Сугуру остался стоять на площадке. Спина, прислонившаяся к двери, ощущала холод металла сквозь тонкую ткань, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Тишина впиталась в него, как яд. Густая, звонкая, в ней продолжали звучать влажные причмокивания, короткие вздохи и хриплый голос. И только теперь, в этой «полной тишине», тело начало отдавать. Дрожь. Глубокая, как после долгого напряжения. Идущая изнутри, оттуда, где только что распалось все, что он считал собой. Она прокатилась волной по животу, свела челюсть, заставила пальцы онеметь и тут же заколоть миллионом игл. Жар. Он струился от губ по всему телу, собираясь в животе тугой, тяжелой спиралью желания, настолько острого, что перехватило дыхание. Конкретного желания. К той самой податливости, что только что унесла с собой его тревогу. Оно было таким острым, таким унизительно прямым, что легкие свело спазмом. Во рту все еще стоял солено-сладкий вкус. Он сглотнул, и слюна обожгла горло. Из глубины квартиры донесся приглушенный смех, шепот, звук льющейся воды. Сугуру провел тыльной стороной ладони по губам. Кожа заныла от прикосновения. Внутри полыхал костер, разведенный на пепелище прошлого. Он глубоко, с усилием вдохнул, расправил плечи, чувствуя, как по ним пробегают последние остатки дрожи. И толкнул дверь, выдыхая отравление тишины, и возвращаясь в свет и запах дома. В обыденность и собственные правила, которые сейчас казались хрупкой декорацией. Так и закончился этот день. Оставшись сладким вкусом на губах.