Симбиоз

Никому в мире не под силу узнать, что именно Бог уготовил для каждого из нас в этом бренном мире. Неважно, будет ли судьба благосклонной или, наоборот, обременительной. Истина в том, что человек не способен довлеть над своей жизнью: он не может решать, когда ему умереть, быть ему богатым или бедным, жить в горе или в счастье. Если бы судьба всё же стала подвластна человеческим желаниям, то Ви, бесспорно, снова встала бы в тупик, разрываясь между сохранением «себя» и личной свободой. Ей повезло — выбор сделали за неё. Воспоминания ощущались горькой кашей, смешанной в кучу: они пролетали, сменяясь отрывками, склеенными между собой вязким веществом, так похожим на кровь, словно сон — слишком мимолётно и расплывчато; ни одно воспоминание так и не смогло дать ответа на то, когда именно Ви стала такой. В этом мог помочь только её брат. Давно забытый инцидент, вырванный из памяти и документов, оказавшихся вскоре засекреченными, стал переломным фрагментом в жизни брата и сестры. Это был фильм ужасов, воплощённый наяву, переместившийся из телевизора в злополучный контейнер и давший свободу своим монстрам творить бесчинства. Пространство было заполнено безнадёжными криками матери, звуками бензопил, разрывающими плоть. Безутешный детский плач, затерявшийся среди звуков казни, был пропитан невыразимым ужасом от увиденного. «Тёмный попутчик» родился именно здесь — в крови и одиночестве, в понимании, что отныне только они остались друг у друга. Но судьба-злодейка имела свои планы, независимо от желания брата и сестры быть вместе. Гарри разделил, спрятал их друг от друга, точно они были котятами, а не кровными братом и сестрой, потому что знал — их совместная травма подействовала на них по-разному. Брайан, который уже проявлял социопатические наклонности, выглядел в его глазах безнадёжным, без права на «выздоровление»; но Ви ещё можно было «спасти», заковав в цепи контроля, потому что та была менее агрессивной, податливой и понимающей меньше Брайана — это делало её на идеальной для Кодекса. Лжеотец видел в Брайане угрозу для Ви, которая мешала бы жить его «дочери» другой, допустимой из всех возможных вариантов, жизнью. В каждом из нас есть иной «я», который чувствует некий голод сиречь тот, который мы обычно осуждаем про себя: он алчет власти, бесчисленных богатств и контроля над чужими жизнями, требует воевать и отнимать; но не каждому под силу принять свою тёмную сторону. Кто-то и вовсе считает своё тёмное «я» настоящим, неотделимым и единственным: он наслаждается им и превращает порывы нечеловеческого голода в искусство — нечто прекрасное, желая не просто насытиться, а творить и играть. А кто-то, наоборот, боится потерять контроль, держащий жизнь на плаву и не дающий монстру вырваться наружу. Этот человек прячется за маской «нормальности», стараясь слиться с обществом — лишь бы не дать людям повода сомневаться, — чураясь своего собственного зверя, которого не под силу укротить, лишь удерживать на цепи. Ви внезапно очнулась, чувствуя режущую до безумия боль в голове. М-99 — мощный транквилизатор, способный мгновенно усыплять и убивать при особом на то желании. Интересно это — быть пойманным, при помощи своего оружия, которое долгие годы служило верой и правдой, а теперь использованным против тебя. От этой мысли Ви хотелось невольно ухмыльнуться. Он возвышался над ней. Его глаза, наполненные переданной, хоть и извращённой любовью — такой далёкой от простого братского влечения —, были устремлены на неё с тех пор, как он притащил её сюда. Учинить похищение казалось невозможным или, по крайней мере, трудным, когда тебя повсюду ищет полиция, но ведь Брайан всегда был не так прост. — Успела соскучиться по мне, сестрёнка? Его слова были не вопросом, а утверждением, пронизывающим Ви вплоть до самой души — она действительно скучала. Её разум был затуплен и взят под контроль — Брайан слишком сильно влиял на неё. Вотще было Ви, примотанной плёнкой к стулу, пытаться проявить хоть какое-то сопротивление. Она знала, насколько эта плёнка надёжна, но никогда не представляла, каково это — быть обёрнутой в неё. Обычно, это она оборачивала преступников полиэтиленовой плёнкой, не позволяя крови просачиваться во внешнюю атмосферу, но и заставляя своих жертв осознать свою беспомощность — она хотела, чтобы они чувствовали себя на месте тех, кого они убили. Отрадой для глаз становилось наблюдать за связанной сестрой — это походило на ампутацию при которой теряешь ту или иную конечность и становишься зависим от посторонней помощи. Именно этого он и хотел — чтобы она была зависима от него так же, как инвалиды зависимы от своих протезов. Он уже частично ампутировал её мозг, заставив Ви сомневаться в Кодексе, в желании дальше играть в «нормальную» жизнь. — Деб... Её больше нет... Голос Ви, прозвучавший слишком тихо, был слабым, сломленным, но одновременно пустым и вопящим от боли — это был голос человека, потерявшего нечто такое, что помогало ему не сойти с ума окончательно. Бояться не успеть — это именно то, что пугает многих людей. Они бояться упустить свой билет в лучшую жизнь, бояться не успеть сесть на поезд любови или упустить своё призвание в этом канительном мире, так и оставшись увядшим цветком табебуйи. Именно это и случилось с Ви: она не успела спасти свою сестру; но где-то глубоко в своей Геенне — такой огненной и, в конечном счёте, вырвавшейся на волю, — взирая на смерть своей сестры, она чувствовала себя неимоверно живой и дышащей полной грудью, рождённой снова. Дебра являлась маской, принудительно вросшей в кожу и тянущей обратно в пучину кривды той жизни, которую агитировал Гарри и Кодекс, заставляя скрывать Ви свой истинный облик. Дебра представляла собой очередную ложь— ослепительную и гиперболизированную — в жизни Ви. Она считала сестрой ту, которая, чёрт возьми, даже не была ею! Реакция Брайана выглядела неоднозначной — его лицо становилось мрачнее с каждой новой мыслью, прокрадывающейся в его нечестивый разум: он был оскорблен тем, что Ви произнесла имя лжи, а не его; но с другой стороны, он чувствовал тёмное удовлетворение видеть, как его дорогая сестра осознает потерю своего священного Грааля. Он сумел добиться своего: Ви не за кого было ухватиться, кроме него самого. Он с усладой вспоминал, как лживые глаза той чушни темнели, наполняясь кровавым блеском, когда он разрезал её горло ножом. Как вытекала её ничтожная жизнь прямо у него на глазах, окрашивая простыни в ненавистно багряно-красный. Он искоренил яд, убив Дебру, которая теперь никогда больше не произнесет слов «любви» для его сестры. Брайан лишил Ви выбора, поставил её на путь праведный —на путь алефеии, подобно Иисусу. Он надеялся, что теперь, когда у неё никого не осталось, она будет с ним.       — Ты не должна больше беспокоиться о ней. Теперь есть только Брайан, — его рука, лёгкая и тяжёлая одновременно, коснулась мягкой щеки Ви. Руки хирурга никогда не были ни холодными, ни тёплыми — скорее напоминавшими имитацию человеческой кожи или вовсе протез. Это ощущение было удивительным. Брайан маниакально относился к чистоте — он презирал грязь и взывал к стерильности. Его руки — это его инструменты, способные творить искусство и порождать хаос. Ви никогда бы не поверила, что такие руки могут существовать в действительности. — Тебе больше не нужно прятаться. Ты свободна, Ви. Мы свободны. — внезапно он вонзил свои аккуратно подстриженные ногти в мякоть её щеки. Ему была необходима её реакция — услышать её голос, который снова назвал бы его братом. Внешне Брайан выглядел уверенным в своих словах, но внутри он колебался и боялся — ему нужно было видеть и слышать подтверждение того, что теперь она будет с ним, из её собственных уст... — Ты украл меня, Брайан. Разве ты не хотел, чтобы я сама пришла к тебе? Слова Ви заставили его тело замереть на секунду — ему всегда нравилось слышать, как она называет его по имени. Желание видеть, как его сестренка собственноручно — а лучше вместе с ним — выкореняет последнюю и такую важную частичку из своей жизни, чтобы умереть и родиться заново, была очень соблазнительна, но Ви была уросливой, когда дело касалось её гадкой «сестры». — Ты оказалась слабой. Пришлось взять работу в свои руки. — плавным и лёгким движением его рука скользнула с её щеки ниже, обхватывая шею. Сидеть на месте стало практически невозможным — каждый нерв тянулся к нему. Ощущение его рук на собственной шее, его глаз, смотрящих прямо на неё — это всё сводило Ви с ума. Плёнка, прежде служившая помощником в ритуале, поддерживающей иллюзию «правильности», превратилась в преграду, мешавшей воссоединению. Эта любовь была не между братом и сестрой, а между животными — один из которых скрывался слишком долго, а другой помог постичь ему свободу. Ви ощутила, что теперь ей не нужно прятаться, обманывать себя и скрывать своё истинное «я». Он любит её настоящую, с её монстром внутри, принимая и поглощая его, подобно тьме съедающей Ярило. Кодекс, некогда трактующий свои священные правила, оказался не больше, чем паллиативом, который теперь не был способен удерживать «Темного попутчика». Судмедэксперт, совершавший правосудие в былое время, умер. — Тогда развяжи меня. Я слаба, чтобы сделать это самостоятельно. Дай мне вкусить новую жизнь. Брайан польстился. Звук рвущейся пленки был громким, заполняющим полупустое и жалкое пространство комнатушки. Он срывал с неё плёнку голыми руками, подобно голодному зверю, учуявшему кровь. Им двоим жизненно необходимо было прикоснуться друг к другу, прижаться и никогда не отпускать — это было именно то, чего хочет Брайан, а теперь хочет и Ви. Как только последний клочок пленки пал на пол, он заключил Ви в объятия, прижимая её к себе настолько сильно, создавая впечатление того, что он хочет её убить, а не воссоединиться. Она стала принадлежать ему, а он — ей. Желание слиться воедино превращалось в ордалию и язву, которым не было конца. Глухой удар о стену заполнил площадь их прибежища, расположенного где-то близ берегов Атлантического океана, словно сирена посреди пустынного поля. Их губы пытались съесть друг друга, оторвать самый лакомый кусочек и поглотить, желая оставаться голодными навечно. Тело Ви оказалось раздавлено жилистым телом своего брата — он проявлял доминирование в таком диком акте пожирания. В этом мире для них не существовало табу, запретов и закона. Существовали только они и их «Темный попутчик», вышедший на свободу и с удовольствием предвкушая ту гедоническую жизнь, к которой они ныне будут стремиться. Все границы между ними стёрлись окончательно. Их любовь тождественна пароксизму, облигатному симбиозу — они образовали совершенного убийцу. Без Брайана Ви оставалась бы по прежнему пустой, живущей по чужому сценарию и постоянно держа конфронтацию со своим «Темным попутчиком», а Брайану не хватало якоря в жизни — он слишком нестабилен и одинок. Кровь — такая алая, говорящая правду и никогда ложь — хлынула из нижней губы Ви. Она тихо застонала в рот брата, ненасытная и пытающаяся восстановить дыхание, чтобы продолжить акт пожирания с новыми силами. Брайан, заметевший алую каплю, высунул свой длинный, похожий на склизкую змею, язык, приступая к самому извращенному любовному деянию в своей жизни: он не просто очищал, а смаковал не только её, но и свою святыню одновременно, вылизывая каждую каплю крови, скатывающуюся с её губ вниз по подбородку. Кровь ведь у них одинаковая, не так ли?