Раритетное состояние: использовано с любовью

Комната встречает их лёгким мраком. Шторы плотно задёрнуты, не пропускают и частичку света. Как так? Когда они уходили, было светло. Но, знаете, сейчас это совершенно не важно. Уолдину такое особенно не интересно, когда спиной к нему стоит один из самых привлекательных людей на планете. Но все фантазии быстро развеиваются — тот ещë обломщик этот ваш Гедеон Хитклиф. — Спать в гостевой будешь, — предусмотрительно говорит Гедеон сразу же, чтобы Люмьер меньше мечтал о тëплом времяпровождении в кровати Хитклифа. — А когда иначе было, — цокает Уолдин языком и смеётся, ближе подходит сзади, — как обычно это и случается — шаловливые ручонки на талию укладывает и носом в шею жмётся. — Двери я закрыл на ключ. Гедеон сглатывает, но руки Люмьера укрывает своими ладонями — тепло, хорошо. Уолдин тактилен в какие-то периоды до невозможности, и Хитклифу приходится молча смириться и позволить делать всё то, чего так его сердечному не хватает. Они же в комнате, подальше от чужих глаз — здесь можно. Хотя не совсем всё… больше им позволено дома у Люмьера, где прислуга, кажись, на цыпочках ходит. Слегка покачиваясь, Уолдин ведёт их к кровати, Гедеон уже представляет, как на него заваливается эта тушка и долго… очень долго не даёт пошевелиться, а то вдруг колючка ненаглядный убежит. Хитклиф разворачивается лицом к Люмьеру и смотрит тому в глаза, приостановив их небольшой «паровозик», который вот-вот упадёт то ли на кровать, то ли куда-то мимо, на ковёр, к примеру. — Книгу я хотя бы могу взять? — интересуется парень, склоняя голову набок к стеллажам. — У тебя две штуки на прикроватной тумбе, более чем достаточно, разве нет? Уворачиваться ещё больше смысла теперь нет, Гедеон принимает всю свою участь, даже не сильно ворочаясь. Только если не брать в счëт несколько деталей… Всего-то пару раз спецом наступил на ногу Люмьеру, либо когда разворачивался, не совсем случайно влепил тому локтëм под дых. А теперь уже целует Уолдина, сразу же прикусывая ему губу, перебирает инициативу полностью на себя, но в итоге оказывается прижатым к матрасу. — Попытка засчитана, — победно смеëтся Люмьер и снова целует Гедеона. Эти губы по ощущениям медом намазали, оторваться совсем нереально, сладкие сами по себе, гигиеничка со вкусом вишни добротная, но и еë уже съели, поди. От этого парня Люмьера и клешнями не оттянуть, брыкаться до последнего будет. Хватило уже нескольких лет разлуки, неописуемая тоска по сей день до мурашек пробирает, а то и хуже. Хитклиф слегка прогибается, а Уолдин времени не теряет и снова проводит руками по талии, совсем немного задевает бёдра, за что снова получает себе ещё один укус. Так и от губ совершенно ничего не останется, но кого бы это сейчас вообще волновало. *** Гедеон безусловно красив, Люмьер понимает каждую его фанатку, да и фанатов тоже. Признаться честно, сам таковым является глубоко в душе и между строк наедине с ним. Кудри совсем растрепались от «небольшой» войны за кусочек кровати, рубашка расстëгнута на несколько пуговиц больше, чем в обществе других позволяет себе Хитклиф. Губы красные, покусанные, даже немного припухшие и напоминают, чем они тут занимались большую часть времени. Глаза затягивают в свой омут и совершенно не хотят отпускать, да и Люмьер противиться не хочет, рассматривает, будто бы никогда до этого не видел. Гедеон всегда напоминает божество, никому неизвестно, что у него в голове, а главное — не многим позволено вот так придавить его к кровати и рассматривать. Но, пожалуй, Уолдин — единственный счастливчик, который выиграл и может себе такое позволить. Если рассматривать лицо, то можно заметить россыпь веснушек, как у малышки Габи. Они и правда похожи. Гедеон постоянно вертится, если Люмьеру хоть мысль попробует взбрести, что хочется расцеловать каждую из них. Но и убежать от проделок не всегда удаëтся, Люмьер берëт своë и зацеловывает — после такого Хитклиф ещë долго фантомно ощущает тепло чужих губ. Уолдин любит, как веснушки заметны на солнце, а летом они продолжаются на плечах, делая Гедеона особо притягательным. Руки так и чешутся, хочется провести кончиками пальцев совсем невесомо, аккуратно, небось пропадут. Гедеон — воплощение искусства. — Ты очень красивый, знаешь? — Сейчас бы подошло выражение: «и как он только от зеркала отходит». Но Хитклиф только книгу убирает да смотрит пристальным взглядом, уголки губ слегка подрагивают — если бы человек не старался держать лицо, то явно получилась бы небольшая милая улыбка. — Хватит нести бред, — прикрывая глаза, отзывается он. — Знал, спасибо. Люмьер тихо смеётся, за что получает пинок, на какой там хватает сил у Гедеона, и немного перекатывается вбок. Обнимает за талию, тем самым притягивая ближе, хотя, казалось бы, куда ещё ближе? Но бесконечность не предел. — Ещё немного и я тобой окончательно пропахну, — бурчат сверху. — Мы с тобой очень часто занимаемся арабским и латынью, много проводим времени в академии и на тренировках с фехтования, разве это не повод, чтобы мы «пропахли» друг другом? — Мы с тобой пока учимся случаем не зажимаемся где-то? Иначе вряд ли можно подумать, что из-за такого смешаются парфюмы в один. — Ну, знаешь, у нас неплохой общий запах получается. Да и кому какое дело, зеваки да и только? — Люмьер зевает. — Слухов каких не наберёшь, одинаково всё слухи, мало кому верить будут. — Ты слишком спокоен для человека из великой уважаемой семьи, Уолдин, — Гедеон всё так же говорит кошмарно недовольным голосом, совсем перестал книгу читать. Да и читал ли? Когда такие люди… слишком близко. — Тебе просто стоит думать об этом меньше, самый уважаемый и достопочтенный сын Уильяма Хитклифа. — Люмьер поднимается на локтях и смотрит ему в лицо, прядка волос выбилась смешно, рука чешется заправить, да откусить по локоть могут. — Вещи постираются, хочешь — искупайся в ванной своего парфюма, точно не прогадаешь. — Тебе стоило ложиться с краю, — Хитклиф намеренно пропускает мимо ушей советы. — Предусмотрителен, не хочу полететь на пол после первого же слова. Гедеон, который до этого полулежал, теперь совсем подтянулся и сел, после такой «вражеской стойки» Люмьер обычаем летел с тёплой кровати прямиком на пол, что и случилось в этот раз. С не очень громким «блять» пришлось покорять ковёр. — Там тебе и место, — победно произносит Хитклиф и снова возвращается к чтению книги. От чего-то захотелось сделать самую большую шалость в мире, Уолдин долго не думая, ну, вообще не раздумывая, тянет Гедеона за собой, тот или удержаться успевает, либо еще чего, но в любом случае приземляется на горе-друга. Да с таким взглядом, что улетевшая подушка сейчас окажется на голове виновника и он будет задушен к чертям. — Как давно свою голову на наличие мозгов проверял? — шипят ему тихо, за дверью копошится Сильвия, видимо, на шум прибежала. — Господин Гедеон, у вас всë в порядке? — слышится обеспокоенный голосок служанки. Люмьер прыскает от такой ситуации и вот-вот рассмеëтся в голос, из-за чего Хитклиф прикрывает его рот ладонью. — В полном порядке, вы можете не беспокоиться за нас, нет нужды, — собрав все свои силы в кулак, как можно увереннее и спокойнее отвечает Гедеон. — Вдруг что, я внизу, будьте аккуратны, — неуверенно отвечает Сильвия, после чего они слышат удаляющиеся шаги, и теперь можно спокойно общаться. — Задушу, — выдавливает Гедеон и даëт щелбан, а потом ещë и коленкой куда-то ударяет, пока переворачивается и полностью оседает на пол. — Как часто я слышу это из твоих уст, просто ушам не поверишь, — сипит Люмьер, кладя руку на место удара. Гедеон только глаза закатывает да вздыхает тяжело. Волосы снова растрепались, рубашка, до этого практически расстëгнутая, совсем сползла с одного плеча, но и поправлять он это недоразумение не спешил. — Подай резинку на тумбочке, — всë же говорить не разучился, но на Уолдина взгляд пустили такой, что шутку пришлось поглотить целиком и полностью, молча исполняя просьбу. В святой тишине Хитклиф поднимается и совсем рубашку снимает — вид, естественно, слишком хороший для чужих глаз, поэтому всë-таки та самая подушка летит в лицо Люмьера — он этому не шибко рад. — Самый интересный вид прикрыл! — Да, конечно, — цыкает Гедеон и, переступая через Уолдина, возвращается на кровать, — ещë скажи мне сейчас, что больше не вырастешь. — А нет что ли? — возмущëнно тянет Люмьер и, отправляя свой пиджак на ближайший стул, падает рядом с парнем. — Глупости, уже и так выше крыши. А в ответ только смешок. Понятие личного пространства между ними на одном из первых почëтных мест, но порой бывают моменты, где о нëм совершенно забывают, куда-то убирают и дают себе возможность просто понежиться в кровати, вот так, без лишних глаз. А еще можно где-то на балконе дома Уолдина скурить пару (пачек) сигарет на двоих, между делом выпивая вино, а может чего покрепче, и просто наслаждаться тишиной, только иногда совсем немного прерывать это на лëгкие или нет поцелуи. Как и сейчас, просто отдаваясь моменту и позабыв о внешнем мире, они наслаждаются друг другом. — Губы вкусные, оторваться невозможно, — смеëтся Люмьер, оправдывая своë безбожное терзание губ Гедеона. — Как собака голодная дорвался, — шипят в ответ. — А если и так? Рука Люмьера забирается под ночную рубашку, очерчивая давно знакомые рельефы тела, параллельно этому он впитывает каждый доносящийся звук из уст Хитклифа. Понятное дело, что спать в гостевую Уолдин полетит только за десять минут до подъема всех членов семьи.