Самая длинная ночь

Признаться честно, Рэйстлин ненавидел ночи в принципе: как необходимый для гармоничнрго существования вселенной концепт, как явление природы, неподвластное даже богам, как время суток, когда все отправлялись спокойно спать после насыщенного трудами дня, а он, Чемош дери, вынужден был или сражаться с кошмарами, или с бессонницей, или просто забывал о том, что темнота за окнами Башни Великого Волшебства означала необходимость оторваться от скрупулезного разбора старых книг, изучения их, категоризации… Ученик, видимо, в силу эльфийской природы, а может, и как черный маг, не понимающий концепта смены дня и ночи и шныряющий по башне и библиотеке и тогда, и тогда, будто вовсе не спит, не добавлял способности здраво оценивать прошедшее время, которое в очередной раз оставалось среди стеллажей с книгами и свитками в таком количестве, словно у Рэйстлина его было… Об этом архимаг старался не думать — об оставшемся ему времени. Даламар приносил ему целительный отвар, яблоки, хлеб, иногда сыр и молоко. Незаметно, тихо, появляясь и исчезая так, будто был хорошо вышколенным слугой, а не магом… — ах да, Даламару теперь ничего не мешало эти два навыка совмещать. Время Рэйстлина текло так же, как бежит песок в разбитых песочных часах — незаметно и бесполезно. Потому он не сразу понял, что имеет в виду Темный Эльф, когда тот спросил о позволении привести Башню в надлежащий вид. Рэйстлин уточнил прямо. — В надлежащий вид, shalafi, — терпеливо, с привычной полуусмешкой и хрипотцой ответил Даламар, удобнее устраиваясь — ну клубок кошачий, а не представитель благородной расы, — во втором кресле у камина. Длинные черные волосы свисали до пола, ученическая мантия задрана до колен, обнажая плотные такие же черные штаны — несмотря на натопленные камины, обоим было прохладно. — А что с ней не так, изволь объяснить? — ядовито протянул, вскинув бровь, Властилин Прошлого и Настоящего. Претензии ученика к Башне одновременно раздражали — в конце концов, это не его был дом, не ему и судить! — и смешили — ведь содержание ее в приемлемом виде было одной из его обязанностей, и любое недовольство значило, что это Темный Эльф не справляется с делами. Однако реакция на этот простой вопрос его огорошила. Даламар соскользнул с кресла, оправил мантию и склонился к учителю, оперевшись руками на низенький книжный столик, щуря миндалевидные свои эльфийские глаза, хитрые как у лисицы. — Shalafi, как вы думаете, какой сейчас день? — Понятия не имею, — раздраженно дернул плечом Черный Маг. — Это не имеет значения. — До зимнего солнцестояния неделя, — рассмеялся хрипло эльф, выпорямившись и заправив руки за спину. — Это имеет значение. Может, не для вас — потому я и спрашиваю вашего позволения. Но для меня — это важно. Рэйстлин замер. Зимнее солнцестояние. Самая длинная ночь в году, когда нежити проще всего встать, а всякой нечисти пробраться с иных планов — от мелких демонических созданий вплоть до небезызвестной не-будь-помянута-всуе-богини. Голова и рассудок заработали сразу, составляя план действий почти панически: подготовить бодрящий отвар, обновить защитные заклинания на Башне, заранее принести из библиотеки книги, возможно, даже полистать снова тома Фистандантилуса (будто бы в них вообще еще было что-то можно найти новое), и самое главное — выспаться днем. Потом он притормозил собственное мышление. Эльф явно имел в виду что-то иное — о ежегодной осаде он не то чтобы должен был знать. — А что ты делать будешь с башней? Если я дам позволение? Даламар пожал плечами и усмехнулся так выразительно, что архимаг мгновенно изменил предположения: тот прекрасно знал о ночной битве. Но не собирался подтверждать или опровергать это. — Украшать, конечно. Праздник, все же — солнце возвращается, год переломится — день на прибыль пойдёт. Он сказал это с такой легкостью, почти равнодушием, что будь его собеседником не маг Маджере, а кто иной — подумал бы, что Даламару и впрямь все равно, позволят ли ему разнообразить привычную мрачность залов. Но Рэйстлин… Нет, не услышал — голосом Даламар владел великолепно, — скорее, почувствовал, ощутил слабину, трещину в глубине этого легкомыслсенного равнодушия. Ту же самую трещину, расколовшую некогда Даламара в осколки в момент изгнания из Сильваноста, и так и не сошедшуюся обратно до конца. Остальные Темный эльф собрал магией и своим ученичеством, выбором на Испытании, склеил в собственную новую маску, пронизанную по следам этих трещин золотыми прожилками, подобно тому, как бережно возвращают жизнь некоторые кендеры разбитым вещам, которые считали интереснее прочих. Маг отложил книгу, которую держал в руках. Откинулся на спинку кресла, пристально глядя на эльфа — чуть дольше, чем обычно позволял себе. — Праздник, значит… — протянул сипло он и прикрыл глаза. — И как же принято в Сильваносте украшать дома к перелому года? Он прекрасно знал, куда стоит надавить, как можно заставить Даламара выдать еще деталь сложной и даже немного любопытной головоломки со своим именем. В целом, последние годы Рэйстлин этим и занимался — разгадывал и расшифровывал ученика, как потрепанную разорванную рукопись. И было не всегда важно, есть ли в самой рукописи смысл. Даламара было просто не так скучно разгадывать, как прочих — его многослойность, хитрость и ловкость в обращении с собственными масками позволяли чувствовать хоть какой-то азарт. Рэйстлин не сомневался, что однажды прочтет его — но не торопил события, собирая мозаику из обрывков. Вот и сейчас Темный эльф обманул его ожидания — не вздрогнул даже от упоминания своей неблагодарной высокомерной родины, хотя глаза его на несколько мгновений потемнели. — Украшения в Сильваносте я, увы, не припомню. Обычно бывал в эти дни занят другими делами… Однако кагонестийские традиции предполагают использование ярких лент, тканевых гирлянд и цветов, ягод рябины и боярышника… Рэйстлин приподнял бровь. Рябина и боярышник, значит. Однако ученика не остановил — а тот и впрямь будто увлёкся рассказом… И воспоминаниями. — …И рядом других растений — ветвями можжевельника и ели, падуба, омелы, букетиками из розмарина… — Хорошо, украшай, — прервал речь эльфа Черный Маг. Тот даже оторопел на миг, вскинувшись недоверчиво. Рэйстлин хмыкнул, и постучал пальцами по столу. — Нечего тут удивляться. У всех этих растений есть одно общее свойство. Вот скажешь, какое, принесешь мне ещё кружку отвара — и вперед. Эльф сел. Задумался, став неподвижным и необычайно напряженным. Ровная маска его лица дрогнула, стала хмурой и сосредоточенной. Потом он вздрогнул и поднял голову снова. — Это защитные растения, верно, shalafi? — Из чего следует?.. — Из чего следует, что… — почти робко проговорил он, вымеряя слова, — …истоки традиции Кагонести лежат не столько в потребности в красоте и праздничном облике, сколько в… Необходимости в самую длинную ночь года защитить свой дом от вторжения существ с иных планов?.. — Именно. Полагаю, это так и есть. Так что, все еще хочешь заморочиться с украшениями? На этот раз Даламар задумался — а потом усмехнулся еще шире, чем обычно: — Конечно, shalafi. Теперь я просто подойду к задаче с полным пониманием и ответственностью, в конце концов, получается, что от меня зависит ваше, ой, в смысле, наше благополучие на эту самую длинную ночь года!.. Рэйстлин закашлялся и вперил тяжелый, злой взгляд в спину ускользающему за отваром в темноту коридора ученику — со смешанным чувством легкой гордости и невероятного ядовитого возмущения. Ответил! Эта остроухая предательская крыса взял — и ответил на его укол так легко и незаметно, так, что и предъявить нельзя. И при том, дал ему знать, что прекрасно осведомлен о причинах учительского беспокойства! К моменту возвращения эльфа, впрочем, Рэйстлин на него уже не злился так сильно, чтобы выдать раздражение. Только сухие губы поджал, забрал кружку и слабо отмахнулся — мол, ступай, разбирайся со своими этими украшениями, а мне не мешай. Следующие дни превратились в незаметный, но крайне, беспрецендентно раздражающий бардак. Не откровенный, а постепенно захватывающий Башню, начиная с основных залов (почти нетронутой осталась только библиотека, и то там Даламар тоже поставил ветку можжевельника в глиняной кружке, украшенную глупыми разноцветными бантиками из тонкой дешёвой ткани… Отчего-то сердце Рейстлина екнуло, словно силясь что-то ему напомнить — и это что-то вспыхнуло у него в груди теплом, а в памяти — цветными искрами и теплым слабым смехом, и тут же пропало) и заканчивая в один из дней железным забором, на котором основалась гирлянда из веток ели и омелы. Омела досаждала сильнее всего. Не знающий так хорошо различные народные традиции людей остроухий, сосредоточенный и серьезный, вешал ветки с белыми ягодами и плотными зелеными листочками где попало, и Рэйстлин то и дело с трудом избегал столкновений с этим проклятым древесным паразитом. Не то чтобы он верил в детские сказки, которыми стращала насмешливая старшая сестра, но… Видимо, заразившись от Даламара беспокойством, разум отказывался пребывать с омелой рядом слишком долго. И с теми местами, где мог в любой момент оказаться эльф с очередной корзинкой. Поэтому большую часть времени, в итоге, маг проводил в гостиной, украшенной можжевельником и букетиками падуба, бусами из свежей рябины и сушеного боярышника… Там было весьма терпимо. Пожалуй, Рэйстлин даже мог бы признать, что эта суета его ученика немного отвлекала. Вечер кануна излома года наступил незаметно, и к нему Даламар уже почти закончил с тем чтобы украсить хвойными гирляндами, переплетенными с лентами и алыми бусами, и охапками остролиста и омелы стены почти во всей Башне, понавешать лент под потолком и даже раздобыть где-то букет свежих зимников. Рэйстлин был уже в нескольких шагах от ведущей к его спальне лестницы, когда все же неудача нагнала его. Над самой лестницей висела целая гирлянда омелы и падуба вперемешку, а по ступеням спускался порядочно подуставший и взмыленный эльф, что-то сосредоточенно шепчущий себе под нос, с учительскими мантиями в руках — видимо, решив перед самым праздником придерживаться привычек и постирать. Заметив учителя, он замер и посторонился, прижавшись к перилам поясницей. Рэйстлин посмотрел на эльфа. На омелу. Снова на Даламара. На омелу. Усталость слишком отчетливо давала о себе знать слабостью в теле и головокружением, и лечь стоило как можно скорее — чтобы поспать подольше и следующую ночь переждать, перетерпеть без сна вовсе. И он шагнул к лестнице. Медленно поднялся, опираясь на посох, замер на одной ступеньке с эльфом и пробормотал сухо: — Не переборщил ли ты с птичьим клеем? Да и в целом, с украшениями и своей бесполезной суетой. Пора спать. — Shalafi?.. — озадаченно наклонил к плечу голову эльф. — Птичий… Клей? — Омелу повсюду развешал. Будто не знаешь про поверия. Или… Или и правда не знаешь? — Маджере прищурился на ученика, цепко подхватил спадающую на плечо прядь смоляных по-эльфийски мягких растрепанных волос тонкими птичьими пальцами, золотящимися в свете от посоха сильнее обычного, и потянул. Коротко и отстраненно, сухо мазнул губами по лбу и отстранил, продолжив тут же подниматься. И лишь через пару ступеней обернулся: — Завтра, так и быть, расскажу. Но если коротко — тех, кто откажется от поцелуя под омелой, ждет десять лет несчастий и неудач. Для тебя это, может, и не срок… А мне бы все же успеть довести до исполнения планы. И ушел, оставив ученика озадаченно и сосредоченно трогать лоб и осмыслять произошедшее. Проснулся Черный маг уже ближе к раннему закату следующего дня, но ночь еще не успела начаться. Спустился вниз — и обнаружил Даламара за столом в кухне, с синяками под глазами, обложившимся старыми травниками, пергаментными листами и что-то сосредоточенно пишущим. — И ты так весь день просидел? — прохрипел он, поморщившись. — Что же тебя в старых справочниках так заинтересовало?.. — Народные человеческие поверья, касающиеся растений, — сипло промурлыкал в ответ эльф. И тут же подскочил, споро сметая все со стола. Рэйстлин сел на нагретый стул, хмыкнул, глядя на появившуюся перед ним три отваренных некрупных картофелины в миске, кружку бодрящего отвара и яблоко. — Я же говорил — расскажу. Чего полез-то. Информация бесполезная для магии. Даламар присел на край стола, сжимая в руках кувшин с молоком. Отхлебнул. — Для магии в целом — да. Однако для ее наиболее успешного применения и для использования чужих ошибочных мировоззрений эти знания могут стать весьма полез… — Любопытно стало? — прервал его ровный хриплый говор Черный маг и закашлялся. Даламар сокрушенно вздохнул. — Любопытно стало. — И хорошо. В нашем деле любопытство рука об руку с осторожностью идти должно. Пока не теряешь ни одно, ни второе — своего предела не достигнешь. Страсть к магии, к ее силе или сути — не единственная движущая сила развития. Эльф кивнул и уже без капли неловкости продолжил читать тот травник, за конспектированием которого был пойман. Рэйстлин спокойно доел, пытаясь как можно меньше открывать глаза и не позволять проклятому взгляду портить себе аппетит, сунул в карман яблоки и махнул рукой, поднимаясь. — У меня сегодня вся ночь на рассказы. Пойдем. Проведу тебе, так и быть, внеочередную лекцию по обычаям и традициям человеческих народностей, неуч… Ворчал он резковато, почти презрительно, всфыркивая, но где-то внутри такой поворот событий казался ему, в итоге, наилучшим из возможных. Даламар всегда был отличным слушателем, что бы Маджере ему не рассказывал, а не уснуть такая лекция могла помочь куда лучше любой книги — разговоры хоть и утомляли его, но занимали разум достаточно. — Кстати, с чего ты вообще вдруг подумал в этом году украшательством заняться? — уточнил он холодно по дороге к гостиной, оступился и едва не упал со ступени. Выругался, отдергивая руку. Даламар, который привычно подхватил его, помогая удержать равновесие, снова отступил вышколенно на полшага назад. — До изгнания, сколько я себя помню, я был занят на подготовке к праздненствам излома года, да и на самом празднике, — беспечно пожал плечами эльф. — Слуги не отдыхают до самого вечера. Только в саму ночь есть шанс побыть с семьей и близкими, впрочем, тогда ты устаешь настолько, что нет сил украшать и свой дом тоже. А после изгнания… Было бы, что украшать. Не келью же в Вайретской башне. Рэйстлин хмыкнул… И задумался. Потом обронил: — Не думал, что после смерти матери, я еще увижу украшенным свое жилище. Открыв двери, он шагнул в протопленную комнату и довольно фыркнул. Посмотрел в сторону узкого окна… — Надо же. Снег пошел. Совсем праздник. Устроившись в кресле, подвинутом к огню ближе, и укутавшись в шерстяное покрывало, он замолчал на время. Смотрел, как ученик поправляет угли, подкидывает поленца, щурясь на танцующее жаркое пламя, как вешает котелок с отваром, чтобы сохранить теплым. Когда маг снова заговорил, голос его был немного мягче обычного, хоть и столь же равнодушный и хриплый. Он начал издалека — чуть ли не от истории первых людей. Ночь была длинна, рассказывать он мог неспеша, обстоятельно. Даламар постепенно закончил с мелкими делами, походя поправил покрывало, закутывая ноги учителя, подвинул лавочку. Сам сел между креслом Рэйстлина и камином — и обратился в слух, лишь изредка прерывая учителя уточняющими вопросами. За окном падал снег. Где-то далеко шумел город, празднующий и вечно живой. Красные ягоды остролиста на стене казались в свете пламени очага каплями крови из упомянутой Маджере легенды. Маг сам не заметил, как от сухой лекции, наполненной исключительно теорией, перешел к собственным воспоминаниям о раннем, счастливом почти детстве. О матери, о брате и сестре, о зимних праздниках и традициях… А позже, спустя несколько часов, не заметил и того, как задремал. Даламар задрал голову, глядя на покачивающуюся под потолком от почти неощутимых порывов ветра веточку омелы. Потом подвинулся ближе к креслу учителя, уложил голову на острое костлявое колено. — И все же, кое-что у легенд друидов Кагонести и человеческих поверий есть общее, — ехидно всхмыкнул он. — Под омелой забывают про ссоры и раздоры, а отказ от поцелуя приносит неудачу. А ведь мы не хотим вам неудач, верно, shalori? Он поймал сухую золотую ладонь уже спящего Рэйстлина и прижался к ней губами — мягко и коротко. На лентах, обвивающих можжевельниковые гирлянды, вспыхнули руны охранного круга. Где-то на своём плане злобно и расстроенно взвыла Такхизис — вокруг ее любимой игрушки в лучшую из ночей стоял барьер, который оказался прочнее и кусачей ее собственных сил. Самая длинная ночь тоже обещала однажды закончиться, но за много лет эта была первой, в которую Рэйстлина не мучили кошмары, а Даламар смог ощутить свое жилище настоящим домом — пусть и так ненадолго.