Исповедь

      ...И когда та женщина закончила, голос её прогремел подобно приговору: — Сандей, иди вон! Ступай, ты свободен.       И он ощутил не облегчение — словно отпущение всех совершенных грехов — а тяжесть, охватившую сердце лишь сильнее...

｡

      Рай, облюбованный их с сестрой мечтами, был потерян. Остались лишь грёзы, которые уже давно превращались в бред, терзающий уставшую душу.       Вновь ступить в место, которому он причинил достаточно боли и принёс множество бед, было тяжело. Должно быть, если бы он был один, то и вовсе повернул назад, несясь прочь от Пенаконии, оставляя позади и Семью, и договор с той женщиной, и...сестру.       Но он не был один. Все душевные терзания находились рядом — в собственном, пусть и слегка ином, воплощении. И именно ему Воскресенью теперь хотелось озвучить свою исповедь.       О, сколько раз он находился по ту сторону перегородки небольшого конфессионала, слушал голоса людей со всей Пенаконии, будучи Бронзовым певчим. Теперь же это он просит об исповеди, и он с радостью выслушает.       Сейчас Сандея по-прежнему окружали голоса всего Мира грёз, однако теперь ему следовало не слушать, а говорить самому.       Отдалённый шум Пенаконии с её увеселительными заведениями и гулом развлекающихся людей слабо долетал до уединённой лавочки в небольшом квартале. — Если уж кому и каяться, то только себе, — едко усмехнулся Ванвик, опускаясь позади. Воскресенье ощущал его присутствие, от которого что-то внутри нещадно ныло, вызывая тупую боль.       Другое «я» прочистило горло, устраиваясь поудобнее. — Что ж, можешь начинать.       Сандей этого не видел, но Ванвик почти насмешливо сжал руки в молитвенном жесте, прикрывая глаза. — А, точно. Я должен ещё что-то сказать. Молю...нет, кажется, не так. Взываю о Её присутствии с нами... — Это лишнее.       Уловив насмешку в его словах, Воскресенье скривил губы, прерывая это неуместное паясничество. — Ты же... — Воскресенье стиснул зубы, — создан из моего собственного гало. Как ты можешь быть таким невыносимым? Воплощаешь самые худшие черты. — Самые лучшие.       Ванвик усмехнулся. — К тому же... Разве не так ты молился, когда был певчим? Ладно, забудь. Тогда просто перечисли свои грехи и ступай. — Это не так просто. — он тяжело вздохнул. — Я всегда стремился к спасению людей, избавлению их от страданий...       «А в итоге сам погряз в них» — до боли сжав зубы, Сандей помедлил. Ванвик, похоже, ощутил его сомнения, и шевельнулся. — Я ступил на ложный путь. Это верно. Вряд ли страдания одного могут спасти всех. И я не стану просить прощения, моля об искуплении. Но... — Правда в том, что больше всего ты боишься взглянуть ей в глаза. Это пугает сильнее чужого гнева.       Воскресенье прикрыл глаза и болезненно поморщился. В мыслях его по-прежнему преследовал образ сестры — та смотрела на него без осуждения, ласково гладила и мягко напевала знакомые строки... Но это были лишь чарующие грёзы. Те слишком быстро сменялись тысячами глаз, неустанно глядящих на него.       «Преступник. Преступник. Преступник.»       Сквозь ресницы Сандей различил повернувшегося к нему через плечо Ванвика. Крылья его слегка шевельнулись, и на тех словно бы распахнулись чужие глаза, чьих взоров он так страшился.       «Грешник. Грешник. Грешник.» — Знаешь ведь, что она не осудит. — Ванвик прищурился, произнеся почти мягко. — Другие тоже. Кто из них без греха, первый пусть бросит камень.       Он покачал головой. — Нет. Я только на это и способен: вечно разочаровывать сестру. — Да? Тогда не смею мешать твоему самоуничижению, господин Понедельник. — Госпожа Яшма ясно дала мне понять, что отпускает меня, позволяя спуститься с Небес на землю и взглянуть на всё иначе, отбросив Гармонию и Порядок. — Воскресенье повернулся к нему. — Прощения я не ищу, но хочу исправиться. Стать лучше. — Ха.       Сдавленный смешок слетел с губ Ванвика. Его рука коснулась лица настоящего «я», словно поглаживая. — И к чему эта исповедь? Мы уже и так лучше.       Воскресенье хотел было отбросить его руку, смахнуть, но Ванвик подался вперёд, приближаясь, не оставляя больше места покаянию. — Можем снова соединиться и стать просто прекрасной версией себя.       Обхватив ладонями лицо Сандея, тот почти зашептал, обдавая горячим дыханием губы. Перья на крыльях слегка дрогнули. — Нет, — выдохнул в ответ Воскресенье. Он покачал головой, сжимая собственными ладонями руки Ванвика. Глядя на него так близко, он ощущал собственную боль, заключённую в ином воплощении. — Должен остаться только один.       Другое «я» разочарованно цокнуло языком, сжимая зубы, но не отстранилось, словно одним своим присутствием говоря «Разве нам не было хорошо вместе?». Желание поддаться искушению, и, притянув настоящее «я» к себе, более не отпуская, было сильно. И он бы так и поступил, если бы не знал, как непоколебим в своих решениях Воскресенье.       Его слова прозвучали едва слышным шёпотом. Он улыбнулся Ванвику. — Но спасибо, что выслушал исповедь.