Заткнись

Колени и предплечья Куруфинвэ натирает до красноты об жесткий ворс постеленной на пол шкуры. Он дышит поверхностно, тяжело, каждый новый сильный толчок внутри него выбивает из него воздух, срываются хрипловатые стоны с искусанных губ, алый цвет помады размазан за их контуры, по челюсти, и едва ли он что-то видит, слишком поглощенный тем, как его берет собственный брат. Только вернувшийся с охоты, дикий, оголодавший, Тьелкормо даже не удосужился отвести его в постель, просто затащил Атаринкэ в их покои и повалил на пол и без всяких слов прильнул к нему губами, зубами, взглядом, резко дергая, ткани, и то на юбку не хватило его терпения, и ее шелк оказался варварски задран. Беспорядок, так торопливо и грубо, отчаянно, однако Куруфинвэ не возражал. Он не менее голодно принял все, что давал ему брат. Он скучал. Он так скучал. Сильные мозолистые пальцы сжимают крепко меж собой теперь уже беспорядочно спутанный черный шёлк волос Атаринкэ, ладонь давит ему на голову, вжимая щекой в ворс шкуры, не давая пошевелиться, пока вторая рука Туркафинвэ то надавит поясницу, заставляя изогнуться сильнее, отчего Курво под ним стонет отчаяннее, пронзительнее, вздрагивает, то сожмет пальцы на его талии, бедре, покрасневшем от шлепков кожи по коже. Светлые волосы щекочут спину Куруфинвэ, когда Турко сгибается над ним, чуть ли не наваливается, делая свои толчки более тяжеловесными, сильными, заставляя колени Курво разъехаться дальше в стороны, тонкое, изящное тело, покрытое слоем пота, трепещет под ним, пытается гнуться, встречать толчки, от которых по нему разливается удовольствие, которое никто не мог больше доставить Куруфинвэ, кроме его брата. Туркафинвэ кусает его за плечо, оставляя яркий след от зубов, вытягивая тем из брата еще один хриплый стон. И когда он прижимает следующий поцелуй рядом, Атаринкэ точно ощущает ухмылку на его губах. — Да, детка, вот так. Курво на секунду напрягается, его движения замирают. Турко звучит так самодовольно, так уверенно… И что это за прозвище? Так вульгарно, так пошло. Словно бы весь Куруфинвэ не был сейчас воплощенной пошлостью, с задранной юбкой, уткнутый лицом в звериную шкуру, жадно принимающий член своего брата и бесстыдно стонущий под ним. Но «детка»? Ни в какие рамки. Атаринкэ сжимает ворс в пальцах и качает бедрами, надеясь привести брата в чувства и выгнать дурь из его башки. Турко стонет, рычит ему над ухо, проводит длинную линию языком от плеча к уху Пятого, по тонкой бледной шее, слизывая соль пота с его кожи, от чего Куруфинвэ издает дрожащий стон, по позвоночнику бегут мурашки, он сжимается на заполняющем его естестве брата, и этого ощущения почти слишком много. Резкое чистое удовольствие пьянит, Курво хватает губами воздух, ему жарко, так жарко. — Да, вот так, малыш, принимай мой член, у тебя это так хорошо получается, — мерзенько, так наигранно и снова так горделиво проговаривает Тьелкормо, подчёркивая слова толчком. И удовольствие Курво под ним смазывается тем, как все сжимается от того, как это некрасиво, глупо звучит, так по-простецки, так… Словно сказать эти слова Турко может кому угодно. — Заткнись, — ворчит Куруфинвэ очень старательно, чтобы его было слышно, и чуть взбрыкивает, отчего хватка в его волосах усиливается, заставляя вскрикнуть и почти заскулить, когда Турко снова ускоряет темп. — Не нравится? Я так плохо справляюсь, детка? Не беспокойся, я хорошо о тебе позабочусь, мой член доста- — С девицами своими так разговаривать будешь! Курво шипит, в нем достаточно раздражения и рассерженности, чтобы ответить громко и четко, он приподнимается на локтях и взбрыкивает, ударяет брата пяткой в бедро, отчего тот рычит, дергает его за волосы, заставляя приподнять голову и снова болезненно застонать. Горячее дыхание Туркафинвэ обжигает его ухо, он словно испытывает терпение разозленного хищника — и ощущение опасности, это хождение по краю перед тем, как он вонзит зубы и когти в податливую плоть Атаринкэ, подогревает его возбуждение. Он того жаждет — пусть вслух и не признается. — Но я не с ними, а с тобой, несмотря на то, что ты ведёшь себя как сука. Курво ахает. Это звучит угрожающе, подпитывает… Он слышит довольный смешок от Турко, и это последнее, что он может ясно различить, прежде чем брат отпускает его волосы и наваливается на него всем весом. Куруфинвэ под ним тяжело дышит, тихо шипит, когда Тьелкормо меняет положение, прижимая его ноги к полу своими и после цепляется за тазовые косточки, с силой давит большими пальцами на нежную кожу, и устанавливает скорый, поверхностный ритм, заставляя Курво прищуриться и упрямо прикусить губу. Он отказывается сдаваться, не после всех этих… Глупостей. — Но ты же и есть сука, — рычит Турко, чуть дальше отводя бедра и с большей силой вгоняя член в брата, глубоко, так глубоко, так… Хорошо. Атаринкэ не сдерживает сжатого стона, он отчаянно краснеет. Теперь это… — самое настоящая сука в течке, Курво, и позволяешь мне крыть тебя. Возбуждение быстрее, намного быстрее затягивается в животе Куруфинвэ. Теперь это слова, которые обращены только к нему. Только его. В голове Турко только он, это его тело он так жадно ощупывает, к нему жмется, на нем так яростно оставляет следы и так глубоко, так сильно, в нем, так отчаянно, рычащие стоны у Куруфинвэ над ухом. — И только я могу так тебя брать. Скажи это, Курво. — Турко… Голос Куруфинвэ почему-то дрожит. Как и весь он в руках Тьелкормо. — Давай. — Только ты… Этого словно достаточно. Толчки Туркафинвэ становятся более дикими, беспорядочными, он крепко держит Курво, пока тот добирается до своего оргазма, происходящего неожиданно, семя изливается на черный шёлк юбки под ним, пачкает его белыми каплями, и когда Турко не останавливается, продолжая толкаться в него, это действительно… Много. На глаза Атаринкэ наворачиваются слезы, в голове гудит, нет ничего, кроме жара Турко, его дыхания, движений и хриплого голоса. — Вот так. Потерпи меня еще немного, Курво. Это звучит напряженно. Курво вздрагивает и напрягается от особо сильного толчка, лоб брата упирается ему между лопаток, а внутри становится пусто. Он задыхается, скулит, подрагивает, и ощущение горячих капель на пояснице так грязно и… Приятно. С Турко это никогда не бывает чисто. Всегда дико, яростно, отчаянно, словно они трахаются в последний раз в жизни. Остается только их дыхание. Только рука Турко, оглаживающая подрагивающее бедро Курво, пока вторая лежит у него на пояснице, тяжесть его головы на спине успокаивает. Знакомо. Куруфинвэ знает, что он в безопасности. Но стоит ему только прийти в себя, как он снова пинает брата, получая от него словно бы обиженное «ай!» — Больше не говори мне таких бордельных вульгарностей! — возмущается Курво. И пищит сам, когда Турко хватает его за лодыжку и запросто переворачивает на спину. Теперь он видит эту самодовольную, несправедливо красивую морду, прежде чем брат плюхнется поверх него, придавливая весом. Становится тихо, и вспыхнувшее раздражение утихает. Куруфинвэ запускает пальцы в волосы Тьелкормо, прикрывая глаза. Тепло. Спокойно. — Хорошо. Буду называть тебя исключительно сукой. И снова этот самодовольный тон! Курво совершенно намеренно больно дергает брата за волосы.