Ноль-ноль

Наконец-то февраль. Тот самый короткий, серый, зажатый между зимними бурями и весенней слякотью месяц, который в университетском календаре отмечен тишиной. Время передышки. Можно спокойно выдохнуть, посидеть в опустевшем кабинете, без этих вечных, сумасшедших подготовок к сессии, без вороха зачётных книжек, без бесконечного потока студентов с их одинаково-испуганными глазами. Лишь тишина, нарушаемая скрипом собственного стула и мерным тиканьем часов. Их с Анаксагором отношения за это время застыли в каком-то странном, подвешенном состоянии. Не враги — это было бы слишком просто и энергозатратно. Скорее, хорошие, даже уважительные коллеги. Те, кто может перекинуться парой фраз о погоде, поделиться ссылкой на свежую статью в Nature или, не моргнув глазом, подвезти друг друга после позднего заседания. Граница была проведена чётко и нерушимо. Никаких намёков. Никаких прикосновений, кроме случайных, в тесноте лифта. И уж конечно, никакого секса. То ли времени не было — оба утонули в работе, то ли желание куда-то испарилось, растворилось в этом новом, осторожном нейтралитете. Иногда Веритасу казалось, что между ними протянулась тонкая, невидимая леска; стоит сделать резкое движение — и она порвётся, восстановив старые баррикады. Сегодня, в свой первый законный выходной за долгое время, Рацио планировал ровным счётом ничего. План был гениален в своей простоте: поесть и поспать. А что ещё делать человеку, чей разум месяцами был перегружен формулами, графиками и вопросами нерадивых студентов? Может, завтра он вернётся к заброшенным гантелям в углу комнаты, или, что более вероятно, погрузится с головой в статью по квантовой запутанности, которую откладывал полгода. Саморазвитие — священный долг педагога. Закончив с простым ужином — пастой с томатным соусом, — он лениво сложил тарелки и приборы в раковину. «Потом», — мысленно пообещал он себе, зная, что «потом» легко может превратиться в «завтра утром». Он плюхнулся на диван, старый, потертый, но невероятно родной, и потянулся за телефоном, чтобы погрузиться в бездумный скроллинг. Но не успел он разблокировать экран, как он ожил, замигал, затрепетал последовательными уведомлениями. Сердце, предательское, ёкнуло где-то глубоко внутри, прежде чем разум успел прочесть имя. Анаксагор. Веритас открыл мессенджер. Сообщения висели в хронологическом порядке, лаконичные, как всегда. Анаксагор Занят сегодня? Я хотел в Zero сходить. Но подумал, что, возможно, ты хочешь? Пауза. Длинная. Видимо, набирал, стирал, снова набирал. Анаксагор Я пойму, если нет. Никаких проблем И ниже, выдавая мгновенную слабость, — стикер. Маленький пушистый котёнок в огромных, нелепых очках, притворяющийся учёным. Рацио невольно улыбнулся, и эта улыбка была горьковатой и триумфальной одновременно. Чёрт возьми. Спустя почти два месяца ледяного перемирия, Анаксагор, мастер сарказма и бегства, сам стучится в его дверь. Зовёт на тот самый «секс-вечер», от которого когда-то так яростно открещивался, называя это простой биологической потребностью, не стоящей эмоций. Раньше, месяц назад, Веритас, возможно, сорвался бы с места. Ответил бы односложным «Иду», наскоро поправил волосы и побежал, как послушный пёс на зов хозяина, сердце колотясь в предвкушении и страхе. Но эти недели тишины сделали своё дело. Они остудили пыл, дали пространство для язвительности. И теперь в нём говорила не жажда, а накопившаяся, остывшая обида, приправленная здоровой долей сарказма. Его пальцы замедлились над клавиатурой. Он отвечал не спеша, растягивая момент, наслаждаясь призрачным чувством власти. Вы Не знаю даже. Зачем оно вообще надо? Секс — это просто процесс продолжения рода человеческого. Биологический императив. А мы с тобой… занимаемся этим просто так. Бесцельно. Без перспективы потомства. Мы гневаем Господа таким поведением, знаешь ли Я, между прочим, человек верующий, Анаксагор Он отправил и замер, представляя, как на той стороне экрана у математика дергается бровь, а тонкие губы складываются в знакомую гримасу раздражения. Ответ пришёл почти мгновенно. Не текстом. Два файла. Изображения и следом — голосовое сообщение, короткое, пропитанное таким знакомым, хрипловатым от раздражения бархатом. «Веритас, ты сознательно долбишься в задницу со своим коллегой-мужчиной. Это уже, по моим скромным подсчётам, минимум три греха разом — блуд, мужеложство и, возможно, гордыня. Так что хватит нести богословскую чушь, успокойся, блять». Рацио рассмеялся тихо, один в тишине своей гостиной. Смех был искренним. Затем он открыл вложения. На первой фотографии Анаксагор лежал на широкой кровати с бельём цвета маренго. Он был в простой чёрной футболке и темных штанах, но поза была нарочито небрежной, почти художественной. Свет от торшера падал сбоку, превращая его растрёпанные, чуть вьющиеся волосы в сияющий, нереальный нимб вокруг головы. Глаза были полуприкрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на скулы, а в уголке губ играла та самая, едва уловимая, вызывающая усмешка. Вторая фотография была ещё откровеннее. Та же поза, тот же свет. Но теперь между его чуть приоткрытыми, словно влажными губами торчала тонкая белая палочка. То ли сигарета без фильтра, то ли леденец на палочке. Непонятно. И это «непонятно» было самой сильной провокацией. Взгляд в камеру был прямым, дерзким, бросающим вызов. Сердце Веритаса учащенно забилось, но разум, закалённый в последних неделях, включил защиту — цинизм. Вы Да лень мне, честно Ради перепихона двадцать минут идти пешком на этот проклятый холм, где твой дом Автобус ждать тоже впадлу, они раз в полчаса ходят Принять душ ещё надо. И зубы почистить, а я уже расслабился И, о да, купить презервативы. Потому что у тебя их, как у девы Марии, никогда нет в наличии Он видел надпись «печатает…». Она то появлялась, то исчезала. Он ясно представлял себе картину: Анаксагор сидит в своём безупречно чистом, минималистичном лофте, сжимая телефон так, что вот-вот треснет экран. Он набирает язвительный ответ, стирает его, пытается найти более изощрённое оскорбление, снова стирает. Эта борьба между желанием и гордостью была для Веритаса слаще любого комплимента. Наконец, пришёл ответ. Короткий. Сокрушительный. Без стикеров. Анаксагор Ненавижу тебя, падла. Скоро буду. Иди в душ. Рацио больше не ответил. Он отложил телефон на бархатную обивку дивана, где тот и остался лежать, тёплый и молчаливый свидетель его маленькой победы. Он поднялся, потянулся, и кости хрустнули приятно. «Забавно. — подумал он, направляясь в ванную. — Крайне забавно. Интересно, с каких это пор непробиваемый, самодостаточный Анаксагор так отчаянно… нуждается?» Стоя под почти обжигающими струями воды, смывая с себя лень и остатки сарказма, он позволил себе улыбнуться по-настоящему. Без горечи. Предвкушение, острое и знакомое, начинало тихо щекотать его под ложечкой. Леска между ними натянулась, завибрировала, но не порвалась. Она звала к игре. И Веритас, вопреки всем своим благоразумным доводам о грехах и лени, был готов в неё сыграть. ~~~ Веритас открыл дверь, едва умолк настойчивый, резкий звонок, разрезавший тишину его квартиры. На губах непроизвольно растеклась улыбка — не та, что демонстрирует коллегам на кафедре, а другая, мягкая, почти мальчишеская, которую он давно забыл. На пороге стоял Анаксагор, закутанный против февральской сырости. На нем было длинное темно-серое пальто, шерстяной шарф цвета охры, небрежно обмотанный вокруг шеи, и через плечо перекинута элегантная кожаная сумка. Он казался островком столичного шика в скромном коридоре Рацио. — Какой же ты сладкий, когда сам являешься ко мне на порог. — произнес Веритас, голос его звучал низко и чуть хрипловато от вечерней усталости. Он поднял очки, съехавшие на кончик носа, на макушку, где они застряли в темных, слегка вьющихся волосах, и широким жестом пропустил гостя внутрь. Сам Рацио был облачен в старые, мягкие треники и простую хлопковую футболку с выцветшей надписью какого-то забытого научного симпозиума. До этого звонка он сидел, уткнувшись в экран ноутбука, дописывая сложный абзац для своей докторской по философии — работе, которой он посвящал редкие свободные часы вот уже пять лет. — Это какой-то ужас снаружи. — проворчал Анаксагор, переступая порог и тут же начиная освобождаться от слоев одежды. — Не дождь, не снег, а какая-то ледяная каша. Просто гадость. — Он аккуратно поставил ботинки на подставку, его движения были точными, как всегда. — Я писал, чтобы ты чай поставил. Сделал? — Ага. — кивнул Веритас, принимая из его рук тяжелое, пахнущее холодом и дорогим деревом пальто. Он заботливо повесил его на вешалку, смахнув невидимую пылинку с плеча. Пока Анаксагор, поправив растрепавшиеся от шарфа волосы, бросил беглый, оценивающий взгляд на свое отражение в зеркале в прихожей, Рацио растворился в глубине квартиры, направляясь на кухню. Спустя несколько минут, когда по коридору поплыл успокаивающий аромат бергамота и имбиря, Анаксагор последовал за запахом. Он замер в дверном проеме кухни, ощутив волну тепла, которая обдала его, едва он переступил порог. Здесь царил иной мир — не стерильный минимализм его лофта, а уютный, слегка потертый хаос учености. Стол был завален стопками книг, листами с пометками, а на подоконнике зеленели неприхотливые растения. В центре же, на старой деревянной доске, стоял чайник и две простые керамические кружки. — Чем был занят все эти дни свободы? — спросил Анаксагор, опускаясь на стул. Его взгляд сразу же выхватил на столе небольшую тарелку с темным, почти черным виноградом, ягоды которого блестели, как маленькие обсидиановые шарики. Он придвинул тарелку к себе и начал методично, одну за другой, отправлять виноградины в рот, наслаждаясь взрывом сладости. — Уроков нет. — ответил Веритас, делая глоток из своей кружки. Пар поднимался, затуманивая стекла его очков, которые он снова водрузил на нос. — Наконец-то появилось время для моей докторской. Правда, чувствую, закончу её, наверное, только лет через пять. Если повезет. — Ах, да, ты говорил. — кивнул Анаксагор, с набитым ртом. — Философия? Какая-то специфическая область? — Она самая. — подтвердил Рацио. Он взял с блюдца квадратик темного шоколада с морской солью, откусил уголок и запил горечь горячим чаем. — Я недавно… поменял одну из центральных тем. Решил сместить фокус и написать о конструировании идентичности. О том, как человек собирает и разбирает самого себя. — И как прогресс? — спросил Анаксагор, его взгляд, обычно аналитический и отстраненный, сейчас был по-настоящему заинтересованным. — Стоит на месте. — честно признался Веритас. Его взгляд устремился куда-то в пространство за спиной Анаксагора, остановившись на дверце холодильника, завешанной магнитами и старыми фото. Он расфокусировался, потерялся в лабиринте собственных мыслей. — Всё сижу, читаю статьи, труды… и понимаю, что не могу писать об идентичности, потому что сам себе не могу дать четкий ответ на вопрос «кто я?». Иронично, правда? — Не всегда нужен четкий, однозначный ответ. — осторожно начал Анаксагор, подбирая слова. Это была не его территория — утешения, психологические тонкости. Его стихия — это цифры и логические цепочки. — Иногда… достаточно осознавать границы. Понимать, где тебе комфортно, а где возникает чувство, что что-то идет не так, что это — не твое. — Проблема не в том, что я не знаю, кто я. — вдруг резко оборвал его Рацио, вернувшись из своих мыслей. Его взгляд, теперь сфокусированный и острый, уставился прямо на Анаксагора. — Проблема в том, что я прекрасно это понимаю. И так же прекрасно понимаю, что нахожусь не на своем месте в гораздо более глобальном смысле. Мне почти сорок. И нет даже намека на… продолжение. На след. Что я оставлю после себя? Детей — точно не останется. А мои научные работы… они хороши, но не гениальны. Моё имя не увековечат в учебниках. Выходит, всё тщетно? — А разве тебе это нужно? — фыркнул Анаксагор, откладывая в сторону пустую виноградную веточку. — Дети? В твоём-то возрасте, Веритас, будь реалистом. — Он попытался вставить нотку привычного сарказма, но она прозвучала вымученно. — Представь: твоему ребенку десять, а тебе — под пятьдесят. Он будет рваться играть в футбол, а у папы уже радикулит и вечное «потом». — Ага. — слабо улыбнулся Веритас. — Да и какая женщина, скажи, захочет от меня рожать? Старый, сварливый, занудный, педантичный учёный… меня, по всей видимости, терпишь только ты. — В наших, с позволения сказать, отношениях, даже не ясно, кто кого терпит. — парировал Анаксагор, и в его глазах мелькнула искорка. — Но оставим это. Если отбросить все эти погони за степенями, званиями и научными прорывами… чем ты занимаешься по жизни? Я ведь почти ничего о тебе не знаю. Не о профессоре Рацио, а о тебе самом. Настоящем. Веритас задумался, его пальцы медленно обводили край кружки. Комната наполнилась тишиной, нарушаемой только тиканьем часов и далеким шумом города за окном. — Не знаю… Раньше, очень давно, мне нравилось играть в футбол. Просто гонять мяч во дворе до темноты. Помню, отец часто выходил и буквально силой тащил меня домой, за учебники. А я из последних сил старался оттянуть эти последние минуты свободы… — Он смущенно улыбнулся, и в этой улыбке на миг промелькнул тот самый мальчишка, панически считавший секунды до появления строгой тени в окне. — Получается, вот этого гения, — Анаксагор жестом указал на него. — Слепил насильно другой гений? Каким он был, твой отец? — Нейрохирургом. Блестящим, по-настоящему великим умом. Но знаешь, гении часто бывают… сложными. Отшельниками или тиранами в своем мирке. — иронично заметил Веритас, ловя взгляд Анаксагора и понимая, что они оба, возможно, уже на пути в одну из этих категорий. — Мама всё пыталась его образумить, твердила, что нельзя так целиком отдаваться работе. И однажды ей удалось… переключить его фокус на меня. Мне было лет шесть, я даже в школу не ходил, а он уже учил меня не арифметике даже, а основам математического анализа. По-своему, конечно. — Если опыт был настолько… травматичным. — спросил Анаксагор, и в его голосе не было привычной язвительности, лишь странная, непривычная мягкость. — Почему ты до сих пор в этом живешь? Почему продолжил тонуть в науке? — Стокгольмский синдром, знаешь? — горько рассмеялся Веритас, закидывая голову назад. От этого движения его волосы, уже не такие послушные, как утром, мягко шуршали о воротник футболки. — А он… твой отец, сейчас жив? Как у вас? — Да, жив-здоров. Доживает свой век с мамой в загородном доме. Ей было всего двадцать, когда она меня родила, а ему — уже за сорок. Теперь она за ним ухаживает, следит. Ему-то скоро восьмой десяток. — Наверное, прозвучит цинично. — Анаксагор нахмурился. — Но зачем ей это? Зачем быть сиделкой под старость лет? Разве это жизнь? — Потому что любит. — просто и без всякого пафоса ответил Веритас. — Всегда любила. Сильнее, чем меня, наверное. Это была ее осознанная, добровольная жертва. — А он? — тихо спросил Анаксагор. — Любит ли он её? — Не знаю. Но маме повезло в другом: он был настолько поглощён то работой, то моим образованием, что на какие-либо сторонние… увлечения у него просто не оставалось ни времени, ни сил. Так что даже если не любил в романтическом смысле… то был верен. И глубоко, безгранично уважал. Это тоже форма любви, наверное. — Рацио хотел сделать глоток, но заметил, что кружка пуста. Он даже не заметил, как допил. — Любовь — это слабость. — вдруг произнес Анаксагор, и его лицо помрачнело. Он сглотнул, будто дав ему проглотить что-то горькое. — Когда любишь, ты становишься слепым. Ты можешь простить что угодно, переступить через себя… А это… это вершина слабости. Полная капитуляция перед другим человеком. — Пф. — фыркнул Рацио, вставая, чтобы все-таки налить себе свежего чая. — Тебе-то откуда знать? Ты же отрицаешь само её существование как ненужный сентимент. — Думаешь, я никогда не любил? — Анаксагор нахмурился, и в его глазах вспыхнула неподдельная обида. Он выглядел вдруг уязвимым, почти ранимым. Разве он кажется таким бесчувственным монстром? Он ведь даже этому самому Рацио, сидящему напротив, признавался в чувствах, пусть и косвенно, пусть и в минуты крайнего отчаяния или страсти, пусть и скомкано. — Возможно, и любил. — пожал плечами Веритас, возвращаясь к столу с дымящейся кружкой. — А потом тебя бросили. Или предали. И теперь ты живешь в ожидании, что каждый может вот так же уйти. Вот и отрицаешь любовь как феномен, чтобы больше не страдать. Так? Это была его старая теория, построенная на образе Анаксагора как циника-одиночки. Но сейчас, глядя на то, как собеседник резко побледнел, как его пальцы судорожно сжали край стола, Веритас понял, что ошибался. Ошибался катастрофически. Анаксагор ощутил, как ледяная дрожь пробежала по его спине, словно кто-то провел по коже острым ножом. Воспоминания, тщательно похороненные под толстым слоем иронии, сарказма и интеллектуального превосходства, вырвались наружу, как лава. — Он не бросил меня, Веритас. — прозвучало тихо, сухо, безжизненно. Голос Анаксагора потерял все краски. Он поджал губы, превратив их в тонкую белую полоску. — Он изнасиловал меня. Рацио подавился чаем. Горячая жидкость обожгла горло, и он, закашлявшись, выплюнул её обратно в кружку. Его взгляд, полный ужаса и непонимания, уставился на мужчину напротив. Ему послышалось? Его коллегу, этого самоуверенного, бесстрастного математика с гигантским либидо и патологическим страхом перед обязательствами… изнасиловали? — Но… как… — выдавил он, чувствуя, как у него холодеют кончики пальцев. — Ты сам говорил о Стокгольмском синдроме пару минут назад. — невесело, почти механически улыбнулся Анаксагор. Эта улыбка была страшнее любой гримасы боли. — Знаешь, как он работает? Жертва начинает испытывать симпатию к агрессору, ищет ему оправдания, а потом и вовсе стирает плохое из памяти. Мозг… переписывает реальность, чтобы выжить. И в моем случае… было что-то похожее. Только ещё извращеннее. Психика, если не может отменить ужас, пытается встроить его в систему желаний. Сделать так, чтобы это казалось твоим собственным выбором. — А кто… кто он? — с опаской спросил Веритас. Ему не хотелось копаться в этой ране, но и оставить Анаксагора одного с этим воспоминанием он теперь не мог. — Вератис… — Анаксагор произнес его имя, и в этом звучала бесконечная усталость. — Его звали Вератис. Он был моим первым… парнем. Первой любовью. — Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, и всегда собранный, четкий профессор Анаксагор рассыпался на глазах, превращаясь в испуганного, растерянного юношу. — Он убеждал меня, что так и должно быть. Что это — высшая степень близости. Угрожал, что если я не соглашусь, не приму это… то я окажусь ненужным. Недостаточно хорошим. А я… я ведь не хотел быть «кем-то из». Я хотел быть единственным для него.. Глаза Рацио округлились за стеклами очков. В словах Анаксагора, в этой детской, отчаянной жажде исключительности, он с болезненной ясностью услышал отголосок собственного голоса. Своё собственное, недавнее, навязчивое: «Я хочу быть у него единственным». Ледяное понимание сжало его горло. Не думая, Веритас встал и, придвинув свой стул вплотную, сел рядом с Анаксагором. Пространство между ними исчезло. — Это твоё прошлое, Анаксагор. Оно — часть истории. Но любую историю можно переписать. Переосмыслить. Так перепиши же свою. Не дай тому парню определить всю твою последующую жизнь. — Я не особо и загоняюсь из-за этого обычно. — солгал Анаксагор, но его голос дрогнул. Он потянулся вперед, и его пальцы, холодные и тонкие, коснулись дужек очков Веритаса. Он аккуратно снял их. — Просто… неприятное воспоминание.. — А вот… прости за вопрос. — тихо спросил Веритас, глядя теперь прямо в его глаза, лишенные привычной защитной стены. — Но тебя не триггерит… моё имя? — По началу, да. — честно признался Анаксагор. И вдруг на его губах появилась слабая, настоящая улыбка. — Но после того, как я начал выкрикивать его каждый раз, когда терял какую-нибудь бумагу с кафедры, стало легче. «Веритас, верни мои чертежи!», «Веритас, я тебя убью!» — он хмыкнул, и в этом звуке была странная нежность. — Это стало своего рода… экзорцизмом. — А сейчас? — прошептал Веритас, наклоняясь еще ближе. Их лбы почти соприкасались. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как за окном на подоконник села ворона. — Оно мне нравится. — так же тихо ответил Анаксагор. Его дыхание смешалось с дыханием Рацио. — Особенно то, что у него есть значение. Глубокое. — Он неожиданно поднял руку и положил ладонь на щеку Веритаса. Кожа под его пальцами была теплой, живой. — Истина… Ты — моя истина. Моя персонифицированная, живая, дышащая истина. И это… не страшно. — Он чуть сжал пальцы, словно щипая ребенка за щечку, но жест был бесконечно нежным. — А ты знаешь, что значит твое имя, Анакс? — шепотом спросил Веритас, намеренно сокращая его имя, делая его интимным, своим. — Ну же, скажи. Только не на древнегреческом. — поддразнил его Анаксагор, но в его глазах светилось неподдельное ожидание. — Господин… — начал Веритас, и его губы уже почти касались уголка рта Анаксагора. — Ты мой- И в этот миг, когда воздух между ними наэлектризовался до предела, когда часы, казалось, остановили свой ход — СТУК. Громкий, резкий, настойчивый. Не в дверь. В окно. Прямо в стекло кухни, выходящее во двор. Звук был таким неожиданным и грубым, что он вонзился в атмосферу комнаты, как нож. Веритас вздрогнул, инстинктивно откинулся назад. Магия момента рассыпалась в прах, интимность была безжалостно нарушена, порвана этим идиотским, наглым стуком. — Я… сейчас. — пробормотал он, голос его снова стал обыденным, слегка раздраженным. Он встал, избегая взгляда Анаксагора, чье лицо снова затянула привычная маска отстраненности, и быстрыми шагами направился в коридор, к входной двери, проклиная в душе того, кто посмел прервать этот хрупкий, едва начавшийся разговор. В его спине читалось напряжение — не только досада, но и тревога. Что, если этот стук — не случайность? ~~~ Веритас распахнул дверь, и в щель хлынул ледяной февральский воздух, пахнущий мокрым асфальтом и тоской. Он нахмурился, глаза, не защищенные очками, щурясь от слабого света фонаря в подъезде. Сначала показалось, что это галлюцинация — игра усталого ума, отражение в мутном стекле или просто призрак из прошлого, который он еще не до конца похоронил. Но нет. Призрак оказался материальным. — Привет, Веритас. — прозвучало смущенно, слишком знакомым голосом, который когда-то будил его по утрам. На пороге стояла Мэй. Она улыбалась ему той же нежной, слегка виноватой улыбкой, словно не бросила его, словно не вычеркнула из жизни несколько месяцев назад. — Заблудилась? — растерянно выдавил Рацио, не решаясь шагнуть назад и впустить ее внутрь. Он отчаянно хотел верить, что это не она, что это просто похожая девушка. Без очков мир расплывался, и он мог позволить себе эту иллюзию еще пару секунд. — Нет. Я… хотела поговорить. — она сделала маленький, неуверенный шаг вперед, и Веритас машинально отступил, пропуская ее. Не потому, что жаждал этого разговора, а из старой, автоматической вежливости и внезапной жалости — на ней была только легкая шубка, и она едва заметно дрожала от холода. Дверь захлопнулась, отрезая улицу. Он оглядел ее. Дубленка, которую он когда-то с такой теплотой выбирал, теперь казалась просто куском меха. Короткая юбка, тонкие колготки, модная меховая шапка-ушанка. Она выглядела как красивая, хрупкая кукла, застигнутая врасплох зимой. — Хорошо, говори. — его голос прозвучал плоским, усталым. Он скрестил руки на груди, создавая незримый барьер. Не приглашая пройти дальше прихожей. — Я уже приходила к тебе, знаешь… после… но ты был пьян.. — она потупила взгляд, покусывая нижнюю губу. — И поэтому я… — А что ты видела? — резко перебил он, губы его плотно сжались. В мозгу пронеслись обрывки того пьяного вечера — хохот, наглые укусы на шее Анаксагора, его же собственная размашистая жестикуляция. Хоть бы она не видела этого. — Да особо ничего… кхм. — она поморщилась, будто отгоняя неприятное воспоминание. Видимо, грубое «пошла нахуй» запомнилось лучше. — Так вот. Это вторая попытка… поговорить. Я хочу всё вернуть. Нас. — Мэй. — его голос стал мягче, но в этой мягкости была сталь. — Ты ушла. Бог знает где ты была и с кем. А теперь приходишь и думаешь, я просто расцелую тебя и скажу «ладно»? — Он тяжело, с присвистом выдохнул. В этот момент он ясно осознал всю пропасть между ними. Ее наивность, которую он когда-то находил милой, теперь казалась глупой, детской и эгоцентричной. Не стоило, черт возьми, перенимать родительский сценарий и выбирать девушку, младше на полтора десятилетия. — Но, Веритас! — в ее голосе зазвенели слезы, искренние или показные — он уже не мог отличить. — Мы были вместе пять лет! Это же целая жизнь! — Да. — кивнул он, и в его согласии была бездна усталости. — А потом ты эту жизнь оборвала. Слушай, я правда ценю, что ты осознала что-то. Но я уже пережил тебя. Прошел через это. Ты опаздала. Она замолчала, её большие глаза, подведенные темным, смотрели на него с немым упреком. Потом она выпрямилась, и в ее позе появилась странная, неестественная решимость. — Я беременна! Слова повисли в воздухе прихожей, тяжелые и нелепые, как гиря на тонкой нитке. Рацио буквально физически ощутил, как у него перехватило дыхание. Все аргументы, все слова разом испарились из головы. Осталась только пустота и оглушительный звон в ушах. — Что? — он прошептал, не веря своим ушам. — Да! Правда, беременна! — она говорила быстрее, с нарастающей истеричной уверенностью. — И я вернулась не ради себя, понимаешь? Ради ребенка! Чтобы у него была полная, нормальная семья. С папой и мамой. Веритас застыл. Его взгляд медленно, будто против воли, опустился на ее живот, скрытый объемом дубленки. Затем ниже — на ее ноги, все такие же тонкие, девичьи. В голове, сквозь туман шока, затеплилась крошечная, холодная искра логики. — Ты… можешь расстегнуть шубу? — попросил он рассеянно, голос его звучал глухо. Мэй, слегка смутившись, кивнула и расстегнула пуговицы. Под дубленкой оказалась обтягивающая черная водолазка. — Зачем? — спросила она, и в ее тоне прозвучала легкая обида. Рацио впал в полнейший ступор. Под тонкой тканью водолазки был абсолютно плоский, даже впалый живот. Ни малейшего намека на округлость. Его взгляд метнулся выше — грудь, всегда миниатюрная, оставалась такой же. Разве у беременной женщины на третьем месяце может не быть… ну, хоть каких-то изменений? Он не акушер, но базовый курс биологии в университете читал. Что-то тут было не так. Очень не так. — Не хочу тебя обидеть, Мэй. — начал он, подбирая слова с крайней осторожностью. — Но ты… не похожа на беременную. Вообще. И… откуда мне знать, мой ли это ребенок? Мы расстались почти три месяца назад. Должны быть хоть какие-то… признаки. А ты… абсолютно плоская. Ее лицо на мгновение исказила паника, но она быстро взяла себя в руки. — Ну… наверное, у нас девочка! — выпалила она с наигранной радостью. — И она такая же маленькая и хрупкая, как я! Вот! И в этот самый момент, из глубины квартиры, с кухни, донесся звук. Сначала это было сдавленное хрипение, потом — громкий, неконтролируемый, почти истерический смех. Он прорвался сквозь тишину, как пузырь воздуха из глубины. Веритас тоже не смог сдержаться. Уголки его губ задрожали, а затем он рассмеялся — тихим, срывающимся смехом, в котором было все: и нервное напряжение, и нелепость ситуации, и дикое облегчение. Если она даже не удосужилась прочесть пару статей о беременности, то это был просто анекдот. — Кто это?! — встрепенулась Мэй, ее глаза расширились от тревоги и ревности. — Веритас, ты не один? — Не важно. Друг зашел. — отмахнулся он, вытирая слезу, выступившую на глазах от смеха. Голос его все еще дрожал. — Послушай, Мэй… я рад, что ты пришла, честно. Но у меня уже новые отношения. Вот что мы сделаем: ты родишь, сделаем тест ДНК. Если ребенок мой — буду платить алименты. Исправно. Всё по закону, не волнуйся. — Но ты не можешь! — она почти взвизгнула, делая шаг к нему. Он автоматически отступил. — Ты не можешь, выбирая между двумя женщинами, выбрать ту, которая не беременна от тебя! Тем более, у вас отношения-то какие… три месяца от силы! А мы — пять лет! — Мэй. — он произнес это тихо, но очень четко, глядя ей прямо в глаза. — Я вообще не выбираю между женщинами. Я — гей. Она замерла. Ее красивое личико стало полем битвы эмоций: шок, непонимание, обида и, наконец, ярость. Она похлопала длинными, накладными ресницами, надула губки в капризно-детском жесте, который раньше на него действовал. — А знаешь что?! — выпалила она с внезапным, показным торжеством, будто только что поставила в немоде жирную точку. — Я не беременна! Вообще! Вот так! Развернулась на каблуках, с грохотом распахнула дверь и исчезла в темноте подъезда, оставив за собой шлейф дешевых духов и абсурда. Веритас медленно закрыл дверь, прислонился к ней лбом и выдохнул долгим, содрогающимся вздохом. Потом, не в силах сдержать улыбку, потер ладонью лицо и направился обратно на кухню. Анаксагор все еще сидел за столом, обхватив голову руками, плечи его вздрагивали от остаточных спазмов смеха. Увидев Веритаса, он поднял заплаканное от смеха лицо. — Ты. — с хрипотцой произнес Анаксагор. — Когда выбирал себе невест, специально уточнял в анкете, чтобы IQ был отрицательным? — А ведь я, черт возьми, почти поверил на секунду. — признался Веритас, тяжело опускаясь на стул рядом. Потом вдруг вскочил, схватил Анаксагора за запястье и потянул на себя, заставляя встать. — Я тоже. — усмехнулся Анаксагор, облизывая губы, на которых еще оставался сладковатый привкус чая. Его глаза, блестящие от слез и веселья, смотрели на Веритаса без привычной защиты. — Пока не услышал про «худенького ребенка». Это была гениальная логика. Итак. — он вздохнул, будто подводя черту под целой эпохой. — Прошлое обсудили, родителей разобрали, над твоей бывшей от души поржали… Что дальше по расписанию, профессор? — Ну, а ты-то для чего сюда, собственно, приехал, моя маленькая шлюшка? — Веритас ухмыльнулся, ущипнув Анаксагора за тонкий бок. Тот вздрогнул и фыркнул, но не отстранился. — Давай так: я в душ. А ты… можешь подготовиться. Квартира, как видишь, в твоем полном распоряжении. Он наклонился и нежно, почти по-отечески, чмокнул Анаксагора в лоб, оставив того на мгновение в полной растерянности, а сам повернулся и зашагал в сторону ванной. Анаксагор остался стоять посреди кухни. Через секунду он зло, но беззлобно выдохнул, закатив глаза к потолку. «Черт, — подумал он, слыша, как вдали включилась вода. — Как же его бесит эта вечная, блин, рутина! В любой, абсолютно любой ситуации, прежде чем перейти к делу, Веритас Рацио обязан помыться. Даже если до этого уже мылся. Даже если на улице метель и он только что вышел из душа. Всегда. Десять минут. Каждый раз. Чертова чистейшая, вылизанная педантичность!» Он снял очки, аккуратно положил их на стол рядом с кружками, поправил манжеты рубашки и, тяжело вздохнув, направился в спальню, уже смирившись с неизбежным десятиминутным ожиданием под успокаивающий шум воды. ~~~ Веритас наклонился, оставляя горячие, влажные поцелуи вдоль бледной, чувствительной кожи шеи мужчины под ним. Его губы скользили по выступающему кадыку, чувствуя, как тот дрогнул при прикосновении, по тонкой цепочке сухожилий, ведущей к ключице. Он поднял взгляд, чтобы оценить реакцию, поймать в светлых глазах Анаксагора тот самый, знакомый по прежним встречам, огонек одержимости или хотя бы увлеченности. И застыл. Анаксагор просто лежал. Его взгляд был устремлен в потолок, в белую матовую плоскость, где играли отсветы уличного фонаря. Его лицо выражало не страсть, а глубокую, почти философскую отрешенность. Рот был слегка приоткрыт, грудь поднималась и опускалась ровно, слишком ровно для предвкушения. Он выглядел так, будто присутствовал не на интимной прелюдии, а на скучной, затянувшейся лекции, мысленно решая какую-то сложную теорему. — Что случилось? — Голос Веритаса прозвучал тише, нарушая звенящую тишину комнаты. Он приподнялся на локтях, заглядывая в лицо Анаксагора, пытаясь поймать его взгляд. — Это из-за того, что я так долго был в душе? Ну, не обижайся, зато смотри. — он провел рукой по своей влажной от душа макушке. — Как вкусно от меня пахнет. Мятный шампунь и всё такое. — Он попытался шуткой сгладить неловкость, но в его тоне прозвучала тревога. Он знал, как бесит Анаксагора его маниакальная чистоплотность. — А? Нет. — Анаксагор медленно отвел взгляд от потолка, словно возвращаясь из далекого путешествия. Его глаза сфокусировались на лице Веритаса, но в них не было прежней остроты. — Просто вспомнил… Ты сказал Мэй, что ты гей. Четко и ясно. Но мне… ты говорил обратное. Помнишь? «Я не гей, Анаксагор, просто ты — исключение». — Он поджал тонкие губы, и в уголке рта заплясала едва заметная, язвительная искорка. — Для каждого своя правда, профессор? Или истина все же одна, но она изменчива? Веритас ощутил, как под его ладонью, лежащей на груди Анаксагора, учащенно забилось сердце. Не от страсти, а от чего-то другого. Он откатился на бок, создавая между ними пространство, внезапно ощущая всю нелепость и уязвимость ситуации: они лежали обнаженные, телом к телу, но разговор уводил их в дебри, далекие от физиологии. — Мы почти два месяца не общались. — парировал Веритас, стараясь, чтобы его голос звучал легко. — Человек имеет право меняться, открывать в себе новые… грани. Или ты отрицаешь эволюцию? — После того случая… после нашего разрыва. — Анаксагор говорил, глядя снова в потолок, будто обращаясь к нему. — Я больше ни с кем не был. Не ходил в Zero, не заводил случайных знакомств в приложениях… не подпускал никого. Просто сидел и работал. Дни, ночи. Интегралы, теоремы, отчеты. — Он выдохнул, и этот выдох был похож на стон усталости. — Как будто пытался доказать себе, что могу без этого. Без… тебя. Веритас почувствовал, как что-то теплое и трепетное сжалось у него внутри. Но следом пришла колючая ревность. — А сегодня? — спросил он, и его пальцы непроизвольно впились в простыню. — Ты писал, что хотел сходить туда. В Zero. Если бы я отказал… куда бы ты пошел тогда? Им обоим было неловко. Интимная близость кожи, тепло постели — и этот холодный, аналитический разговор. Веритас скрестил ноги, пытаясь хоть как-то прикрыться, чувствуя, как страсть остывает, сменяясь нервным напряжением. — А что я должен был написать, Веритас? — внезапно вспыхнул Анаксагор, повернув к нему голову. В его глазах вспыхнул знакомый огонь раздражения. — «Дорогой Рацио, я соскучился по твоему члену, приедь и трахни меня, я уже месяц ломаю голову, как бы позвать тебя, не потеряв лица»? Мои сообщения были… спонтанной слабостью. — Я тоже хотел тебя увидеть. — тихо признался Веритас. — Каждый день. Но если бы я снова прибежал по первому зову, как тогда… ты понимаешь? Я снова стал бы просто твоей удобной, послушной игрушкой. Которую достают с полки, когда скучно, и забывают, когда появляется что-то интереснее. Мне… мне надо было показать характер. Хотя бы раз. В тишине, нарушаемой только их дыханием, прозвучало скомканное, проговоренное себе под нос: — Прости… — Я тебя не расслышал, что? — Веритас приподнял бровь, хотя отлично расслышал. — Мне жаль. — уже громче, но все еще глядя в сторону, проговорил Анаксагор. Слова давались ему невероятно тяжело, будто он вытаскивал их клещами. — Правда жаль. Я поступал с тобой… отвратительно. Цинично. Жестоко. И даже сейчас, в эту секунду, вместо того чтобы просто чувствовать… я думаю о том, как виноват перед тобой. Прости меня, Веритас. Он выдохнул, и с этим выдохом, казалось, с его плеч свалился невидимый, давивший много лет груз. Он впервые сказал это вслух. Признал свою вину не в пылу ссоры, а здесь, в постели, обнаженный и беззащитный. Веритас молчал несколько секунд, переваривая это. Потом его рука осторожно нашла руку Анаксагора, лежавшую на простыне. Их пальцы сплелись — сначала неуверенно, потом крепче. — Давай попробуем. — тихо предложил Рацио. — Встречаться. Не для публики, не для университетских сплетен. Тайно. После работы, на каникулах, в выходные… Просто ты и я. — Я… я не знаю. — честно, с непривычной, детской уязвимостью сорвалось с губ Анаксагора. Где-то в глубине его памяти, за стеной, возник призрак другого юноши, другой просьбы и последующей боли. — Но если ты правда хочешь… то думаю… я могу попробовать. — Его согласие прозвучало странно, почти абсурдно, учитывая, что они лежали в постели, готовые к совсем другому развитию событий. Веритас почувствовал, как по его лицу расползается широкая, почти дурацкая улыбка. Он сел на кровати. — Может, посмотрим какой-нибудь фильм? — предложил он, сбрасывая с себя одеяло и вставая. — Не хочу, чтобы наши… отношения начинались с секса. Или… или приготовим ужин вместе? Анаксагор, все еще лежа, уставился на него, его брови поползли к волосам. Он приехал с четкой, плотской целью, а теперь его приглашают на невинный домашний ужин и киносеанс? И, судя по всему, это не шутка. — Веритас. — он произнес его имя, и в голосе его звучало нечто среднее между восхищением и отчаянием. — Ты плохо на меня влияешь. Ты способен убедить меня в вещах, на которые я обычно никогда бы не согласился. Это пугает. Он вылез из-под одеяла — длинный, гибкий, бледный в полумраке комнаты. Его движения были немного скованными, стыдливыми. Он наклонился, подобрал с пола свою разбросанную одежду — белую рубашку, темные брюки — и, не глядя на Веритаса, ушел в ванную, притворив за собой дверь. Не до конца. Оттуда донесся звук включенной воды — он умывался холодной водой, пытаясь привести в порядок и мысли, и тело. Рацио остался сидеть на краю кровати, лишь сейчас до конца осознавая, что только что произошло. Отношения. С Анаксагором. С тем, кого он считал воплощением холодного разума и эмоциональной недоступности. Если бы ему пару лет назад кто-то сказал, что он не просто переспит с коллегой-соперником, но и вступит с ним в тайные, серьезные отношения, он счел бы говорящего сумасшедшим. А теперь… Теперь он чувствовал странную, щемящую радость, смешанную с приступом паники. И он правда сейчас собирается… готовить? Вместе? Хотя нет, в этом он себя знал. Его представление о «совместной готовке» было довольно специфическим. Так и вышло. Пока Анаксагор, засучив рукава дорогой рубашки, с сосредоточенным видом орудовал ножом, нарезая овощи для салата и крабовые палочки ровными, геометрически точными кубиками, Веритас неотступно висел у него на плече. Он обнимал его сзади, прижимаясь щекой к его спине, целовал в шею под стриженными висками, мешая работать. — Откуда у тебя, вообще, такие навыки в готовке? — лениво поинтересовался Веритас, вдыхая запах его кожи, смешанный с ароматом свежего укропа. — О чем ты? — Анаксагор фыркнул, не отрываясь от своего занятия. — Я просто нарезаю готовые продукты и смешиваю их с майонезом. Это уровень студента-первокурсника в общаге. Я вообще еще ничего не приготовил. — Он на мгновение откинул голову назад, чтобы затылком коснуться плеча Веритаса, и тот почувствовал, как напряглись мышцы его шеи. — Как ты относишься к лазанье? — Нормально. — прошептал Веритас прямо ему в ухо. — Будешь готовить? Тот вернулся в исходное положение, аккуратно сгреб нарезку в салатник. — Вообще-то, я планировал заказать… Но раз уж у нас тут совместная готовка. — он язвительно подчеркнул это слово, бросая взгляд на руки Веритаса, бездельничающе лежащие у него на поясе. — То можно попытаться сотворить что-то и самим. — Останься со мной на сегодня. — вдруг сказал Веритас, и его голос стал серьезным, без тени шутки. Он прижался сильнее. — Не ради секса. Просто останься. Поспим вместе. А утром… может, поработаем рядом. У меня тут тихо. Анаксагор на секунду замер. Он ожидал этой просьбы. Уже успел понять эту трогательную, немного собственническую черту Веритаса — жажду простого, бытового присутствия. Совместного существования в одном пространстве. — Хорошо. — он кивнул, и Веритас почувствовал, как под его ладонями расслабляется спина Анаксагора. — Просто поспим. Потом Анаксагор повернулся к нему лицом. На его обычно насмешливом лице была непривычная, задумчивая нежность. Кухонный свет падал сверху, отбрасывая тени от его длинных ресниц. — Я так тебя ненавидел раньше. — тихо признался он. — А после той ночи в клубе… я стал буквально презирать. Каждую клеточку. Свою слабость и твою… настойчивость. А теперь… — он положил ладонь на грудь Веритаса, прямо над сердцем, чувствуя его ритмичные, сильные удары. — Теперь ты мой парень. Это звучит… сюрреалистично. — Презирал? — Веритас удивленно хмыкнул, хотя в глубине души знал ответ. — Но ты же подвез меня тогда! Я помню. — Я почувствовал себя униженным. — откровенно сказал Анаксагор, и в его глазах мелькнула старая, глубокая обида. — Униженным тем, что всю ночь стонал под тобой, терял контроль… А потом увидел тебя — коллегу, соперника. Это было невыносимо. И я подвез тебя… чтобы ты почувствовал себя должным. Чтобы восстановить хоть какую-то иллюзию власти над ситуацией. Маленькая, жалкая манипуляция. — Он горько усмехнулся. — Но потом, за выходные, я понял, что злиться бессмысленно. Ты и сам не знал, кто я. . — Почему тебя резко потянуло ворошить прошлое? Прямо сейчас? — спросил Веритас, мягко поглаживая его по спине. — Потому что я стараюсь не поддаваться. — Анаксагор закрыл глаза на мгновение, будто собираясь с силами. — Не поддаваться этим… чувствам. Не позволять себе потеряться в этом розовом, липком мире надежд. — Он открыл глаза, и в них снова была знакомая, ледяная ясность, но теперь с трещиной. — У этих отношений, Веритас, хорошего конца не будет. Я просто чувствую. Мы из разных систем отсчета. — Он хлопнул его ладонью по груди, но жест был уже не шутливым, а каким-то обреченным, и, выскользнув из объятий, отошел к холодильнику, делая вид, что ищет продукты для лазаньи. Рацио ничего не сказал в ответ. Он остался стоять посреди кухни, ощущая на своей коже тепло, оставленное ладонью Анаксагора, и холод его последних слов. Он знал о крепостных стенах, которые тот выстроил вокруг себя, о шрамах, которые не давали доверять. Но он также чувствовал в себе тихую, несокрушимую решимость. «Ладно, — подумал Веритас, глядя на его спину, склонившуюся над холодильником. — Пусть думает, что конца не будет. Пусть боится. Я просто буду здесь. Каждый день. И рано или поздно он поверит, что некоторые системы — преодолимы. Что некоторые теоремы — доказуемы. И что у некоторых историй может быть не просто хороший, а счастливый конец». Он подошел к нему сзади, снова обнял, но на этот раз молча, просто прижавшись лбом к его лопатке, давая понять без слов: «Я никуда не ухожу». Анаксагор на секунду замер, потом расслабился в его объятиях, и его рука легла поверх руки Веритаса. Они стояли так посреди освещенной кухни, в тишине, нарушаемой только тиканьем часов и далеким гулом ночного города за окном, — два одиноких острова, нашедшие друг друга в бурном, непостоянном море.