На кону — тишина

Кабинет был до одури, до тошноты, до психического срыва тихим, залитым этим унылым, блёклым осенним солнцем, которое с ехидной, прицельной настырностью выявляло каждую, блять, пылинку, тупо парящую в застоявшемся воздухе. Гермиона Грейнджер, героиня войны, умнейшая ведьма своего поколения, вот уже который день подряд, как законченная дура, считала эти блядские пылинки, потому что смотреть на своего подопечного, на этого пустого, холодного уёбка, было невыносимее, чем изучать, сука, древесную текстуру своего старого, видавшего виды стола. Драко Малфой восседал напротив, развалившись на стуле с таким видом, будто вложил в эту позу всё своё ебучее состояние, всю свою выродившуюся аристократическую спесь. Позвоночник — прямой, но расслабленный, длинные, бледные пальцы — лежат на подлокотниках с невозмутимостью статуи. Он был безупречен, сука, в этих простых, чёрных мантиях, его платиновые волосы — аккуратно зачесаны назад. И абсолютно, тотально, до мозгового треска пуст. Как выпотрошенная раковина. — Твои ответы, — выдавила из себя Гермиона, впиваясь ногтями в ладони, чтобы голос не дрогнул от накатывающего, рвущего изнутри раздражения, — становятся короче с каждой, мать твою, неделей, Малфой. «Да». «Нет». «Не помню». Это не реабилитация, кретин. Это пиздец как издевательство над всем процессом и надо мной лично. Он медленно, с задержкой в две секунды, перевёл на неё взгляд. Его серые глаза, некогда полные ядовитой злобы и высокомерного дерьма, теперь напоминали полированный, мёртвый лёд на поверхности чёрного, бездонного пруда. Ни ряби. Ни жизни. Ни хуя. — Я даю ответы на ваши вопросы, Грейнджер, — его голос был ровным, плоским, как доска. — Чего ещё, блять, требуется? Я здесь. Я послушен. Я — ваш покорный, ебучий пациент. «Я здесь». Да, сука. Физически. Он являлся на каждый сеанс ровно в девять, покидал ровно в десять. Он выполнял все идиотские письменные упражнения, все магические проверки на остаточные следы Тёмных искусств. Он был образцовым, стерильным, мёртвым, как говно под снегом, пациентом. И это, блять, сводило её с ума. С ума! Послевоенная жизнь, ебаный насос, оказалась до ужаса, до слёз, до крика плоской. Победа была сладкой, но миг — кратким, как пьяный оргазм. А потом — бесконечные, унылые суды, реконструкция, тонны бумажной, никчёмной работы, попытки впихнуть себя обратно в «нормальность», которая теперь казалась невероятно, немыслимо скучной. Кураторство над бывшими смертельноерами, ёба, должно было стать делом, наполненным высшим смыслом — помогать, исправлять, менять мир к лучшему, блин. Вместо этого она увязла по самые гланды в битве с призраком, с пустотой, которая мастерски, как ебучий актёр, пряталась в этой красивой, холодной, отполированной до блеска оболочке Драко Малфоя. — Требуется, долбоёб, участие! — отрезала она, швыряя пергамент с его сегодняшними «ответами» на стол. — Требуется хоть какая-то, мать твою, эмоция! Хоть вспышка, сука! Злость! Сожаление! Раскаяние! Что угодно, блять! Уголок его бледного, презрительного рта дрогнул, но не в улыбку. Скорее, в призрак, в тень, в отголосок былого, вселенского высокомерия. — Вы хотите злости, Грейнджер? Боюсь, она у меня закончилась. Вместе со всем остальным дерьмом. Это было ближе всего к чему-то личному, что он сказал за последний месяц. И от этого, чёрт возьми, стало ещё невыносимее. Она чувствовала невидимую, но непробиваемую стену, выстроенную из его апатии и похуизма, и её собственное разочарование, её ярость билась об неё, как пойманная, сука, птица о стекло. — Хорошо, — выдохнула она внезапно, и её голос прозвучал резко, как хлопок, в гробовой тишине кабинета. Она поднялась, снося стул, и подошла к книжному шкафу, не глядя на него, спиной к этой его пустоте. — Ты прав, Малфой. Старые, ебучие методы не работают. Требуется что-то… радикальное. На грани, блять. Он не ответил, лишь наблюдал за её движениями с тем же ледяным, неживым любопытством, с каким смотрел бы на муху, барахтающуюся в паутине. Гермиона вытащила из глубин шкафа небольшую, но тяжёлую шкатулку из тёмного, почти чёрного дерева, украшенную абстрактными, колючими серебряными узорами. Поставила её на стол между ними с таким глухим, финальным стуком, будто заколачивала гроб. — Это игра, ёбаный насос, — заявила она, глядя ему прямо в эти ледяные глаза. — Древняя. «Правда или Действие». Но не та, блять, в которую играют тупые магглы или сопливые дети. Здесь задействована магия договора. Натуральная, мощная, неотвратимая. Драко наконец-то оторвался от спинки стула, сел прямо. В его позе появилось напряжение. — Игра? — в его голосе впервые зазвучало что-то, кроме скуки. Острое, живое недоверие. — Это и есть ваш «радикальный метод», Грейнджер? Серьёзно? — Да, блядь, игра, — прошипела она. — Мы будем играть до трёх побед. Каждый выигрыш даёт тебе или мне право задать один вопрос, на который нельзя, сука, солгать, или дать одно задание, одно действие, от которого нельзя отказаться. Действие длится один час и должно быть выполнимо здесь и сейчас. Магия шкатулки обеспечит соблюдение правил. Проигравший на час попадает под действие империо-подобного заклятия, но только в рамках условий договора. Безопасно, обратимо, проверено, блин. Она нагло, беспардонно солгала. Проверено это не было, и в помине. Идея пришла ей несколько ночей назад, когда она ворочалась без сна, пьяная от его молчания и собственного бессилия. Рискованно? Чёрт возьми, да. Безумно? Абсолютно. Не по протоколу? Да хуй с ним, с протоколом. Но мысль о том, чтобы сломать эту ледяную броню, увидеть в его глазах хоть что-то настоящее — злость, страх, ненависть, боль, что угодно — была слишком соблазнительной, слишком пьянящей. И под этим желанием копошилось, шевелилось иное, более тёмное и глубокое, о котором она не решалась думать в свете дня: разочарование в предсказуемости своей жизни, жажда чего-то острого, реального, по-настоящему опасного. Даже если это будет больно. Особенно если это будет больно. — Это добровольно? — спросил он, не сводя глаз со шкатулки, как змея с кролика. — Всегда, — кивнула она. — Но если ты, трус, откажешься… — она сделала театральную, ядовитую паузу. — Твой реабилитационный отчёт будет признан полностью неудовлетворительным. И всё, сука, начнётся сначала. С другим, менее терпеливым куратором. В другом, менее комфортном месте. Возможно, в самых тёмных, сырых камерах Азкабана. Он замер. Это был грязный, неприкрытый, низкий шантаж. Она ждала вспышки ярости, оскорбления, хоть чего-то. Но он лишь медленно, как будто против своей воли, кивнул. — Вы играете, Грейнджер, по-крупному. По-чёрному. Ладно. Я согласен. Мне уже, похуй, нечего терять. И в этих словах прозвучала такая гнетущая, неподдельная, голая правда, что у Гермионы на мгновение ёкнуло сердце. Она быстро, почти лихорадочно открыла шкатулку. Внутри, на чёрной бархатной подкладке, лежали два простых серебряных браслета и маятник из острого, холодного горного хрусталя. — Надень, — приказала она, протягивая один браслет ему через стол, а второй надевая на своё запястье. Металл был на удивление тёплым и плотно, намертво обхватил кожу, издав тихое, зловещее магическое жужжание. — Браслеты свяжут нас договором. Маятник выберет, кто начинает. Она подвесила кристалл на тонкой серебряной цепи над столом. — Колебания по оси «я-ты» — задающий вопрос. По оси «правда-действие» — определяет выбор. Понял, умник? Маятник закружился, замедлился и качнулся. В её сторону. Потом — решительно к слову «Правда». Судьба, сука, улыбнулась. Драко выдохнул, почти неслышно. Его первый шаг в расставленную ловушку. — Правда, — произнесла Гермиона, и её голос вдруг стал низким, хриплым, почти интимным в давящей тишине комнаты. Она смотрела прямо на него, отбросив всю свою ебучую папку с отчётами. — В тот день, в Зале Древней магии, когда твоя, блять, сумасшедшая тётушка Беллатриса пытала меня, резала меня… Ты стоял и смотрел. Что, блять, ты чувствовал в тот самый момент? Не думал. Чувствовал. Он задрожал. Сначала почти неуловимо, будто от холода, потом сильнее, его плечи затряслись. Его пальцы вцепились в подлокотники, костяшки побелели, словно кость. Ледяная маска треснула с тихим, звонким звуком. В его глазах вспыхнул настоящий, животный, дикий ужас, смешанный с отвращением — к ней, к себе, ко всему этому ебучему миру. — Я чувствовал… — его голос сорвался, он сглотнул комок, будто его тошнило. Браслет на его запястье светился тусклым, неумолимым серебряным светом, вытягивая, выдирая правду. — Я чувствовал запах. Запах крови, пота и страха. Он стоял в воздухе, как туман. И я… я, блять, завидовал тебе. Гермиона замерла, как вкопанная. — Завидовал? — не удержалась она, шёпотом. — Больше не спрашивай, это не в правилах, тварь, — прошипел он, и в его взгляде была теперь настоящая, живая, кипящая ненависть. — Она была жива. Её боль была настоящей, острой, реальной. А я… я был просто призрак, тень, кусок дерьма в углу. Мне хотелось, чтобы это прекратилось. До ужаса хотелось. И… и мне, блять, хотелось быть на её месте. Чтобы всё это побыстрее кончилось. Чтобы наконец-то всё кончилось! Он выпалил это на одном дыхании, срывающимся, хриплым голосом, а потом откинулся на спинку, будто от одного этого пиздецового признания у него не осталось сил, вытекли все соки. В кабинете повисла гнетущая, давящая тишина. Гермиона ощутила странную, горькую, ядовитую победу. Вот оно. Первый слой. Боль, стыд, зависть к чужой агонии. Это было ужасно, мерзко, по-человечески гадко. И абсолютно, чертовски настоящее. — Твой ход, — сказала она тихо, её собственные руки слегка дрожали. Драко какое-то время просто дышал, тяжело, с присвистом, собираясь с мыслями, возвращая себе контроль. Потом взял маятник. Его рука была steady, слишком steady, неестественно ровной. Маятник качнулся к нему. Потом, будто насмехаясь, к «Действие». — Действие, — выдохнул он, и в его глазах зажегся холодный, расчётливый, хищный огонёк. Он учуял слабину в её броне. Её интеллект, её тотальный контроль. — На целый час. Опусти все свои, блять, ментальные щиты. Все до одного. Окклюменцию, барьеры, все защиты, всё, чем ты так гордишься. И позволь мне… увидеть. Один образ. Один самый сильный, самый глубокий страх, связанный с войной. Не с пытками. Не со смертью. С войной. Гермиона почувствовала, как кровь отхлынула от лица, ударив в ноги. Это было жестоко. Гениально, по-дьявольски жестоко. Она попыталась протестовать, отстраниться, но браслет на её запястье сжался, тёплый металл стал обжигающе горячим. Магия договора, ебаная тварь, не позволит отказаться. — Ладно, сука, — прошептала она, стиснув зубы. Она закрыла глаза, сделала глубокий, дрожащий вдох и медленно, с невероятным, мучительным усилием, стала опускать все свои защиты. Это было похоже на снятие кожи заживо, на публичную казнь — невыносимо уязвимо, больно, унизительно. Она почувствовала, как его сознание, острое, холодное, как отточенное лезвие бритвы, коснулось её мысли, впилось в неё. И он увидел. Не Божью Полынь, не окровавленный пол в особняке Малфоев, не даже искажённое лицо Беллатрисы. Он увидел библиотеку в Хогвартсе, в самые последние, предсмертные дни перед битвой. Она сидела за столом, окружённая горами книг, свитков, манускриптов, и с ледяным, парализующим ужасом понимала, что ни в одной из них, ни в одной, блять, нет ответа. Ответа на то, как спасти всех, кого она любит. Панический, всепоглощающий, чёрный ужас не от конкретной угрозы, а от собственного, тотального бессилия. Ужас перед возможной ошибкой, которая всё погубит. Этот леденящий, сковывающий, умственный паралич от страха неудачи, ответственности, несовершенства. Страх не успеть. Страх не додумать. Страх ошибиться. Он выдохнул резко, с шумом, будто его ударили ножом под дых. Его сознание отшатнулось, как от огня. Он, вероятно, ожидал увидеть пытки, смерть, разрушение, кровь. Но не это. Не эту тихую, умственную, всесокрушающую агонию. Он открыл глаза и смотрел на неё не как на врага или на куратора, а как на… такую же, ебучую, сломленную изнутри душу. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то похожее на шок, на потрясение, на жуткое понимание. Связь прервалась. Она захлопнула щиты, дрожа крупной, неприличной дрожью, и опустила голову в руки, чтобы он не видел, как по её щекам катятся слёзы унижения, ярости и стыда. — Счёт… один-один, — прошептала она, глотая горький комок в горле. Она выиграла второй раунд. Маятник, будто издеваясь, указал на «Действие» для неё. — Действие, — сказала она, голос ещё дрожал, но в нём появилась сталь, лезвие. Она подняла на него взгляд, полный слёз и ненависти. — Сними мантию. И… рубашку. Сейчас же. Он замер. Серые глаза расширились, в них промелькнула паника, быстро задавленная холодом. Это был выход за рамки. Не в сексуальность, нет. В уязвимость. В демонстрацию физических, видимых следов той войны, от которой он прятался. Он колебался, но браслет уже светился ядовитым, предупреждающим светом. Сжав губы в тонкую, белую полоску, он встал. Медленно, будто под водой, расстегнул застежки мантии, сбросил её на стул с таким видом, будто скидывал кожу. Пальцы его дрожали, когда он стал расстегивать пуговицы белой, дорогой льняной рубашки. Скинул и её, швырнув на пол. В прохладном, пыльном воздухе кабинета его кожа моментально покрылась мурашками. И Гермиона увидела. Не только худобу его торса, рёбра, выпирающие под бледной, почти прозрачной кожей. Она увидела шрам — длинный, неопрятный, уродливый, пересекающий грудную клетку по диагонали. След от какого-то проклятия, возможно. И другие, более старые, бледные следы, царапины. Но самое главное — на внутренней стороне левого предплечья. Тёмная Метка была блеклой, как старый, выцветший, позорный тату, но все ещё чётко различимой. И вокруг неё — свежие, розовые, воспалённые следы. Следы от ножа или какого-то едкого, выжигающего зелья. Кто-то пытался её свести, вырезать, выжечь дотла. Неумело, с яростью. Он стоял, стиснув зубы до хруста, глядя куда-то в стену позади неё, в пустоту, а она изучала его, как карту собственных страданий и поражений. Её гнев утих, сменившись странной, болезненной, тошнотворной жалостью. — Кто? — тихо, не выдержав, спросила она. — Это не вопрос раунда, сука, — отрезал он, голос хриплый. Но после тяжёлой паузы добавил, уже почти беззвучно, глядя в пол: — Я сам. Кто же ещё, блять. Она кивнула. Ей не нужно было объяснений. Он ненавидел это. Ненавидел часть себя. И пытался вырезать это в буквальном, физическом смысле, как опухоль. — Можешь одеться, — сказала она, отвернувшись, чтобы дать ему хоть каплю, иллюзию достоинства. Он быстро, лихорадочно натянул рубашку, но мантию не надел. Сел, скрестив руки на груди, как будто пытаясь согреться, спрятаться. Его щёки слегка порозовели. Стыд? Гнев? Унижение? И то, и другое, и третье. Третий, решающий раунд. Напряжение висело в воздухе густым, почти осязаемым, пахнущим потом и страхом облаком. Маятник качнулся. К нему. К «Правде». Он долго, неотрывно смотрел на неё, его лицо было непроницаемой, каменной маской, но в глубине глаз бушевала, клокотала настоящая буря. Он поймал её на слове. Поймал её уязвимость, её страх, её стыд. И теперь он решил добить, добить насмерть. — Правда, — произнёс он, и каждый звук падал, как отточенная, ледяная сталь. — Ты так истово, так отчаянно пытаешься меня «починить», впихнуть обратно в норму, потому что видишь во мне проект? Очередную, ебучую головоломку для самого блестящего мозга нашего поколения? Или потому, что я — последний, гребаный осколок той войны, который ещё может заставить тебя чувствовать что-то, кроме этой смертной, всепоглощающей скуки, в которую превратилась твоя победоносная, правильная, чистая жизнь? Она вскочила, словно её хлестанули плетью по лицу. Это было точным, убийственным, снайперским попаданием. Он заглянул прямо в ту тёмную, гнилую, стыдную щель в её душе, о которой она сама боялась думать даже глубокой ночью. — Это… — начала она, но браслет жёг кожу, впиваясь в плоть. Она должна была ответить. Только правду. Всю, до самого дна. — Оба варианта, уёбок! — выдохнула она, чувствуя, как рушится последняя стена её профессиональной дистанции, её самой себя. — И то, и другое! Ты — вызов! Сложный, мерзкий, опасный вызов! И ты… — она зажмурилась, чтобы не видеть его торжества. — Ты напоминаешь мне, что я ещё, блять, жива. Что я могу ещё ненавидеть, злиться, хотеть что-то доказать, кому-то что-то сделать, даже если это больно! Особенно, сука, если это больно! Он слушал, не двигаясь, не дыша, его глаза были прикованы к её лицу, ловя каждую судорогу, каждую гримасу, каждое признание полного поражения. Он выиграл. Он вытащил из неё эту грязную, неприглядную, постыдную правду. И в его взгляде не было триумфа. Было что-то другое. Дикий, ненасытный голод. Глубокое, пугающее понимание. И связь. Порочная, болезненная связь. — Счёт два-один в мою пользу, — тихо, но чётко сказал он. — Моя победа. И моё финальное «Действие». Приготовься, Грейнджер. Гермиона обняла себя руками, чувствуя себя абсолютно обнажённой, опустошённой и разбитой. Что он захочет? Унизить её окончательно? Заставить рыдать? Снять с неё всю одежду в отместку? Заставить… сделать что-то непоправимое? Он встал. Медленно, как хищник, подошёл к ней вплотную. Они стояли так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, видела мельчайшие, почти невидимые трещинки в его ледяной броне, слышала его учащённое дыхание. — Моё действие, — прошептал он, и его голос звучал хрипло, сдавленно, будто он сам едва понимал, что сейчас произнесёт, что натворит. — Хватит, блять, думать. Хватит анализировать, строить планы, копаться в мотивах. Хватит контролировать каждую свою, ебучую, мысль, каждое движение, каждую эмоцию. Просто… почувствуй. Вот что я приказываю тебе, Грейнджер. На этот час. Отпусти всё нахуй. Всё! Просто почувствуй то, что ты действительно, по-настоящему, до дрожи чувствуешь. Прямо сейчас. Ко мне. Заклятие договора, магия шкатулки обрушилась на неё не как приказ, а как взрыв, как цунами, как сход лавины. Волна абсолютного, неотвратимого магического принуждения, смешанная с его отчаянным, яростным, почти безумным желанием — не просто унизить, а докопаться, сломать её железный контроль так же, как она сломала его ледяное спокойствие. Её ментальные щиты, её годами выстроенная самодисциплина, её бесконечный, надоедливый внутренний монолог — всё это растворилось, сгорело, испарилось в одно мгновение, оставив после себя только голую, дрожащую, неконтролируемую сущность. И то, что хлынуло наружу, было огненным, черным, пьянящим смерчем. Невысказанная годами, копившаяся, как яд, ярость — на него, на всю его семейку, за его трусость, за его высокомерие тогда и за его пустоту сейчас, за эти бесконечные, сводящие с ума сеансы. Глухое, пульсирующее, тошнотворное разочарование в себе, в Роне, в Гарри, в этом плоском, пресном, сером мире после войны, где не было места такому адреналину, такой ясности. И под всем этим — темное, запретное, жгучее, как кислотой, влечение, которое она никогда, никогда не позволяла себе признать даже в самых потаённых мыслях. Влечение к его уму, к его боли, к самой этой опасности, которую он представлял, к тому, как он смотрит на нее сейчас — будто видит не героиню войны, не всезнайку-зубрилу, а просто женщину. Измученную. Злую. Живую. Хищную. Такую же, как он. Она издала звук, нечто среднее между рыданием, стоном и животным рычанием, и бросилась на него, как дикарка, сметая всё на своём пути. Это не был поцелуй. Это было нападение. Это было сражение. Их губы встретились в жестком, болезненном, почти злом контакте, больше похожем на укус, на попытку причинить боль. Её руки впились в его волосы, срывая аккуратную, дорогую причёску, его пальцы вцепились в её плечи, оттягивая её назад, но только для того, чтобы тут же, с силой, притянуть ещё ближе, прижать её тело к своему так плотно, чтобы между ними не осталось ни миллиметра воздуха, ни возможности отступить. Он оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза пылали жидким серебром в полумраке кабинета. — Вот так, — прошипел он против её распухших, влажных губ. — Вот ты какая на самом деле, Грейнджер. Не их святая, не безупречная героиня. Дикая. Грязная. Жаждущая. Настоящая. — Заткнись, Малфой, блядь! — выдохнула она, и снова впилась в его губы, уже целясь языком, но он уклонился, его рот скользнул по её челюсти, по её шее, к тому самому, чувствительному, тайному месту под ухом. Он кусал, лизал, всасывал кожу, а она стонала, её пальцы рвали тонкую ткань его дорогой рубашки, отчаянно, судорожно пытаясь добраться до горячей, живой кожи под ней, до этих рёбер, до этого шрама. Он поднял её, как перышко, почти без усилий, и посадил, шлёпнул на край своего массивного, дубового, начальственного стола, смахнув со стука на пол все пергаменты, книги, чернильницы с грохотом. Звон разбившегося стекла и хлопок падающей бумаги прозвучали для них похоронным маршем по всему прошлому, по всем правилам, по всей этой их ебучей игре в реабилитацию. Его руки, грубые, с длинными пальцами, скользнули под её юбку, обхватили её бёдра, и она впилась ему в спину ногтями, чувствуя, как дрожат и играют мышцы под его горячей, потной кожей. — Ты ненавидишь меня? — прошептал он, срывая с неё кардиган, его губы жгли кожу на её плече, оставляя красные, влажные следы. — Да! Блядь, да! — выкрикнула она, потому что это была святая правда. И потому что это была самая наглая ложь. — Ты сводил меня с ума все эти месяцы! Своим молчанием! Своей пустотой! Своим ебучим безразличием! — А теперь? — он откинулся, чтобы смотреть ей в лицо, его руки уже расстегивали пуговицы на её скромной блузке, и ткань рвалась с тихим, возбуждающим звуком. — Что теперь, героиня? — Теперь ты сводишь меня с ума по-другому, сука, — призналась она, и её голос звучал хрипло, сдавленно от дикого, всепоглощающего желания. Она сама стащила с него порванную рубашку, и её пальцы снова нашли тот самый длинный шрам на его груди, но теперь не изучали, а гладили, ласкали, чувствовали каждый бугорок, каждую неровность, как шрам на своей собственной душе. Он замер на мгновение, поражённый, оглушённый её прикосновением, затем с низким, сдавленным стоном приник к её груди, прикрытой теперь лишь тонким кружевным бюстгальтером. Его рот был горячим и влажным через ткань, его зубы, острые, задели жесткий, напружинившийся сосок, и она выгнулась дугой, вскрикнув от неожиданной, острой боли, смешанной с наслаждением. Это была не нежность. Это была битва, логичное, яростное продолжение их словесного спора иными, куда более. … Это была битва, яростное продолжение их словесного спора иными, куда более древними и неприкрытыми средствами. В этом не было места романтике или нежности — только острый, как лезвие, голод и жгучая необходимость доказать что-то друг другу, слиться в этом противостоянии до потери границ. Он стащил с неё порванную блузку и бюстгальтер одним резким движением, обнажив её грудь. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по её коже, и Гермиона почувствовала прилив не стыда, а дикой гордости — вот она, настоящая, без прикрас, и он видит её всю. Он наклонился, и его губы снова захватили её сосок, но теперь без ткани, горячо и влажно. Он не просто целовал — он исследовал, покусывал, втягивал в себя с таким напряжением, что по её телу пробежали судороги острого наслаждения. Его язык, шершавый и проворный, выписывал на её чувствительной коже круги, заставляя её стонать, а пальцы одной руки сжимали и мяли другую грудь, будто проверяя её на прочность, на вес, на реальность. Её собственные руки не знали покоя. Они скользили по его спине, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, выпирающие лопатки, тонкую цепочку позвонков. Она впивалась ногтями в его кожу, проводя красные, длинные полосы, и он вздрагивал, издавая против её груди низкий, одобрительный рык. Её ладони опустились ниже, к пояснице, к ягодицам, обтянутым дорогим тонким сукном. Она сжала их, чувствуя упругую мускулатуру, и потянула его ещё ближе, к самому краю стола, к теплу между своих бёдер, где уже пульсировала влажная, требовательная пустота. Он оторвался от её груди, его дыхание было прерывистым и горячим. — Вот так, — прошипел он, и его руки нашли подол её юбки. — Никаких мыслей. Только это. Он стащил с неё юбку и трусы одним грубым, стремительным движением, и внезапный холодок воздуха на обнажённой коже заставил её вздрогнуть. Но тут же его ладони легли на её бёдра, раздвигая их, и жар его тела стал новой, доминирующей реальностью. Его пальцы скользнули по внутренней поверхности её бедра, медленно, неумолимо, и она закинула голову назад, упираясь затылком в холодное дерево стола, когда его прикосновение достигло цели. Он не стал медлить, не стал ласкать. Его длинные пальцы одним уверенным движением вошли в неё, и она резко выдохнула, её тело выгнулось навстречу. Они были прохладными на фоне её внутреннего жара, но тут же согрелись. Он двигал ими внутри неё — не с нежностью, а с изучающей, настойчивой интенсивностью, находя тот угол, то место, от которого всё внутри неё сжималось и плавилось. Его большой палец нашел её клитор и принялся круговыми, жесткими движениями воздействовать на него, и волны наслаждения, острые и почти невыносимые, пошли оттуда по всему её телу, заставляя её хрипло кричать и бессвязно ругаться. — Да… вот… блядь, вот так… — выдыхала она, её бедра сами начали двигаться в такт его пальцам, жадно, без стыда. Он наблюдал за её лицом, за тем, как оно искажается в гримасе наслаждения, и в его глазах горел тот же дикий, ненасытный огонь. — Смотри на меня, — приказал он хрипло. — Хочу видеть, как ты… как всё это рушится. Она открыла глаза, полные влаги от переполнявших её чувств, и встретилась с его взглядом. И в этот момент он добавил ещё один палец, растягивая её, и усилил нажим. Её зрение помутнело, тело напряглось, как тетива лука, и она слетела с края в бездну, захлёбываясь криком, который был вырван из самой глубины её существа. Конвульсии сотрясали её, она впилась пальцами в его предплечья, чувствуя, как всё внутри пульсирует вокруг его пальцев. Прежде чем она успела опомниться, отдышаться, он отстранился. Щёлкнула пряжка ремня, послышался звук застёгивающейся молнии. Гермиона, ещё дрожащая от отголосков оргазма, приподнялась на локтях, чтобы увидеть. Он освободил себя, и его член, напряжённый и тяжёлый, встал перед ней. Он был больше, чем она представляла, с выраженной, тёмной головкой, на которой уже выступили капли влаги. Вид был одновременно пугающий и невероятно возбуждающий. Он шагнул вперёд, снова став между её раздвинутых ног. Один его влажный палец провёл по её щеке, оставляя на коже её же запах. — Теперь ты, — сказал он тихо, но с непререкаемой интонацией. — Никаких мыслей. Только чувство. Он направил себя к её входу, всё ещё влажному и пульсирующему. Гермиона закусила губу, готовясь, её взгляд снова приковался к его глазам. Он не стал входить медленно. Одним длинным, глубоким, растягивающим толчком он вошёл в неё до конца, заполнив её полностью. Боль? Да, мгновенная, острая, от неожиданности и размера. Но тут же её сменила всепоглощающая полнота, невероятное чувство соединения, граничащего с насилием над её телом. Она издала сдавленный стон, её ноги автоматически обвились вокруг его бёдер, пятки уперлись ему в спину, притягивая его ещё глубже. Он замер на секунду, его лицо исказила гримаса почти боли от сдерживания, его веки дрогнули. — Боже… ты вся… — он не закончил, голос сорвался. А потом он начал двигаться. Сначала медленно, выходя почти полностью и снова погружаясь, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, к каждому новому ощущению. Но скоро ритм участился, стал жёстче, неумолимее. Он держал её за бёдра, помогая ей встречать его толчки, и каждый удар его таза о её плоть отдавался гулким, влажным звуком в тишине кабинета, смешиваясь с её прерывистыми стонами и его хриплым дыханием. Он наклонился, и их губы снова встретились в поцелуе, который теперь был не столько укусом, сколько отчаянным обменом дыханием, смешанным со вкусом соли, пота и её собственного возбуждения. Его руки скользили по её телу, сжимая грудь, перебирая рёбра, держась за её плечи. Она отвечала тем же, её ногти впивались в его спину, её зубы задевали его губу, её тело отвечало на каждый его толчок встречным движением, всё более уверенным и требовательным. — Так… вот так… не сдерживайся… — бормотал он против её губ, его толчки становились всё более резкими, безрассудными. Ощущения нарастали, снова собираясь в тугой, горячий узел внизу её живота. Он чувствовал это, чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, и это свело его с ума. Одна его рука соскользнула между их тел, пальцы снова нашли её клитор, уже чувствительный до боли. Нескольких жёстких круговых движений было достаточно. Второй оргазм накрыл её с такой силой, что её крик застрял в горле. Её тело выгнулось, затрепетало, сжимая его внутри себя с такой силой, что у него перехватило дыхание. Это и стало его концом. Он издал низкий, сдавленный стон, в последний раз резко и глубоко вошёл в неё и замер, его тело напряглось, как струна. Она почувствовала внутри себя горячий, пульсирующий поток, заполняющий её. Он обрушился на неё всем весом, поймав себя на руках в последний момент, чтобы не раздавить. Его лоб упал ей на плечо, его дыхание было горячим и прерывистым у неё на шее. Они лежали так, слипшиеся, потные, дрожащие, в полной тишине, нарушаемой лишь их тяжёлыми вздохами и стуком сердец, бешено колотившихся в унисон. Постепенно дыхание выравнивалось. Жар утихал, сменившись липкой прохладой. Магический браслет на её запястье, который всё это время излучал тусклое, требовательное тепло, вдруг остыл и с лёгким щелчком расстегнулся, упав на стол с глухим стуком. Час истёк. Реальность, холодная, резкая и неумолимая, хлынула обратно, как ледяной душ. Драко медленно, будто через силу, отстранился. Он вышел из неё, и она почувствовала, как по её внутренней стороне бедра что-то тёплое стекает на дерево стола. Он отвернулся, поднял с пола свою порванную рубашку и безуспешно попытался привести себя в порядок, его движения были резкими, отрывистыми, лицо — каменной маской, но с тенью опустошения в глазах. Гермиона медленно села, её тело ныло в каждом мускуле, в каждом суставе. Она сползла со стола, её ноги едва держали её. Она не смотрела на него, собирая с пола клочья своей одежды. Надеть почти нечего — всё было порвано, испачкано чернилами и… всем остальным. Она накинула на плечи свой кардиган, единственную уцелевшую вещь, и скрестила руки на груди, пытаясь хоть как-то прикрыться. Тишина в кабинете стала физически давящей. Она ловила остатки своих мыслей, своих защит, которые рухнули под действием магии и его приказа, и с ужасом понимала, что они уже не встанут прежней стеной. Что-то сломалось безвозвратно. В ней. В нём. Между ними. Он первым нарушил молчание, его голос был хриплым и чужим. — Довольна, Грейнджер? — он не смотрел на неё, застёгивая мантию поверх грязной рубашки, пытаясь скрыть следы их безумия. — Получила свои эмоции? Живые, настоящие, ёбаные эмоции? Она подняла на него взгляд. И увидела в его глазах не пустоту. Не лёд. А то же самое опустошение, тот же ужас, ту же тёмную, порочную связь, что и в ней. Он тоже был разбит вдребезги. — Да, — прошептала она, и её голос звучал сорванно. — Получила. Он кивнул, резко, один раз, и направился к двери, не оглядываясь. Его фигура, ещё минуту назад такая живая и неистовая, снова казалась отстранённой, но теперь в этой отстранённости сквозила не апатия, а глубокая, всепоглощающая усталость и боль. — До следующего сеанса, куратор, — бросил он через плечо, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Гермиона осталась одна посреди разрушенного кабинета, в запахе секса, пота и разбитых чернил, с телом, полным его следов, и душой, перепаханной до самого дна. Игра была окончена. Границы стёрты. И она не знала, что страшнее: та пустота, что была в нём раньше, или эта новая, жгучая, опасная реальность, в которой они оказались теперь. Она знала лишь одно — ничего прежним уже не будет. Ни для него. Ни для неё.