В поисках дома

В целом всё было не так уж и плохо. Возможно, остаться дома и являлось худшим вариантом. Прошло слишком много времени, он не знал сколько по меркам этих, которые ходили по земле на двух недохвостах, но деревянные механизмы, пересекающие океаны, сменились на интересный твёрдый материал. Попадая на дно он не гнил, а покрывался зелёным илом и ракушками. С тех пор двуногие — как он узнал, называющие себя «людьми» — пересмотрели свой взгляд на морских существ. Уже после того, как нанесли непоправимый ущерб. Схватились за голову, осознавая как сильно навредили, искали пути как спасти то немногое, что осталось. Перестали безрассудно охотится ради усов, жира, мяса. Удовольствия и азарта. Начали исследовать. Вылавливали, чтобы взять образцы, ввести что-то под кожу, выпускали обратно, в якобы «свободный» мир, за которым могли следить. Ему никогда не нравилось, что теперь кто угодно видел, где он плавал, как добывал еду и развлекался, сколько раз срал. Выдирал эти тонкие пластинки из-под кожи и выбрасывал на сушу при первой же возможности. Думал, что так и будет продолжаться, пока его не забрали из дома насовсем. Ох и устроил он им весёлую поездочку: поднимал крышку контейнера, обрывал трубки подачи кислорода, до трещин бил в защитное стекло руками и хвостом, царапался, кусался. Защищался. И был удивлён, что из него не сделали деликатес, не расчленили, чтобы проверить как устроен организм изнутри, не ставили опыты и даже не попытались снова ввести что-то под кожу или чешую. Просто отпустили. Не обратно, нет, в новое место. Тёплое и чистое. Не одинокое. На дне к тому моменту уже обосновалась знакомая флора: лес густых водорослей, закапывающие себя в песке крабы, привычные морские звёзды. Друзей побольше видно не было. Осматривая владения, оказалось, что места катастрофически мало. Те же стеклянные стены сдерживали его, не давали уйти туда, где жили другие. Его посадили на карантин. Проверяли поведение. Да, он говнился, не хотел быть хорошим мальчиком, как тюлень в соседнем загоне. Он вообще-то один из хищников, с развитой мускулатурой, наперегонки с акулами плавал. А тут заставляли на какие-то картинки смотреть и подкармливали вкусняшками за правильный ответ. Но люди в чёрном и обтягивающем бросали настоящий вызов его способности выводить из себя. Они не торопили, вели себя осторожно и терпеливо. Когда тюлень бесхребетно поддавался на уговоры и наяривал круги, он имел характер. Как говорил кто-то из этих умных людей «нейронная активность как минимум на уровне гориллы, развитый речевой аппарат» и учили его говорить, стойко выдерживая непокорность. Когда слово «горилла» обрело смысл и перестало быть странным набором звуков, весь персонал последующий месяц знал, насколько тот был обижен. Часто глупые уроки надоедали и он предпочитал уходить на дно. Какой смысл в этом всём, если рыбы-то говорить не умели, а с этими умниками разговаривать не хотелось? Думал так, пока не встретил маленьких людей. Когда наконец выпустили к остальным животным в большой аквариум. Вот где можно было разогнаться, расправить плавники по-настоящему, закружить бедную морскую звезду, играясь с ней как с мячом на пару с дельфином, а тот отбивал. Научили же клоуна. Здесь было почти как дома, только на самом деле комфортнее. Умные люди в гидрокостюмах подобрали идеальную температуру воды для таких как он и похожих на него, избавили от конкуренции, от борьбы за пищу. Предоставили пожизненный курорт на условиях «будь редкой тварью, а остальное за наш счёт». Гэвин — ему дали имя, научили произносить человеческие звуки, чтобы суметь его назвать — был тварью ещё той, во всех смыслах. Даже самый хитрый осьминог, который славился репутацией лучшего среди худших (откручивал вентили, ломал освещение, не раз был пойман на краже еды из соседнего резервуара, мстил смотрителям из списка нелюбимых), не мог сравнится с тем, кто был практически ровней человеку. Гэвин мог быть недостаточно умён, чтобы разговаривать, но отлично понимал и запоминал жесты, особенно те, которые использовались для команд кормёжки, прыжков над водой или «умереть». Начиналась настоящая война за право контролировать животное — дрессировщик пускал дельфина плыть по прямой, но Гэвин махал прыгать. Устраивал флэшмоб по «умиранию», к которому сам же и присоединялся. Но больше всего его веселил сбор человеческих вещей. Они всегда смешно хлопали по карманам, осматривались по сторонам в поисках ключей, пропусков, карт, телефонов. Находили их аккуратно разложенными на дне, визуально проверяя внешний вид аквариума со стороны посетителей. Их брови глупо сходились к носу, а Гэвин мило махал перепончатой рукой в ответ. Через это же стекло ему открывался вид на обратную сторону, где воды не было. Он бы не смог так передвигаться, но ему и не нужно было. Он был полностью доволен своей смотровой площадкой. Привыкший к закатыванию глаз от некоторых бестактных смотрителей, за что те полностью заслуженно получали плескание хвоста в лицо, или к сверкающим жаждой наживы взгляду в прошлом, от которого приходилось давать дёру на максимальной скорости, искреннее восхищение было в новинку. Раньше так на него не смотрели. Никто не замечал искусную смесь красоты, ловкости, гибкости, которыми щедро одарила природа. Но эти представители маленьких людей не могли сдержать своего восторга, переступали через заградительные линии, пока никто не видел, чтобы прижаться к холодной поверхности, попытаться стать ближе, увидеть больше. Гэвину нравилось доставлять радость, когда он хватался за плавник белуги и имитировал синхронное плавание, указывая той путь движения. Крутил пируэты, обнимаясь с осьминогом. Подначивал руками, танцевал с морскими коньками. Глаза детей блестели, а рты открывались. Двух из них, одинаковых до жути, он видел чаще всего. Сколько бы раз Гэвин ни появлялся в поле зрения, они радовались как в первый. Чем чаще те приходили, тем больше отличий находилось: зачёс волос, изгиб бровей, цвет глаз. У одного — ледяные, как самые дикие полярные воды, у второго — тёплые, как расслабляющее тропическое течение. Интерес Гэвина подогревало то, что дети от него ничего не хотели, не пытались доказать или навязать, научить как правильно, что можно и нельзя. Понимали, что никогда не смогут приручить, только получить разрешение на временную передачу контроля. Мальчики что-то обсуждали между собой, но Гэвин не умел читать по губам. Вместо этого, желая стать частью разговора, попробовал выводить буквы на стекле. Запустил события, приведшие туда, где он теперь, одним коротким «привет», нарисованным когтем. Голубоглазый мальчик нарисовал пальцем своё первое сердце в ответ. И продолжил рисовать в качестве немого диалога — недоступное для них приветствие и прощание. Всегда до следующего раза. Прикладывал ладонь к холодной поверхности, а Гэвин как бы брал его за руку — невыполнимое обещание взять с собой в плавание. Его самые верные гости и зрители, которые возвращались даже когда выросли, перестали едва переступать запретительные ленты. Никто больше не приводил их за руку посмотреть на чудных водных жителей. В этих двух сиял настоящий интерес, взрощенный годами. Сам же Гэвин ни капельки не изменился, по крайней мере внешне. Для них, морских тварей, время текло совсем иначе, медленнее. Иногда даже мучительно медленно. Но чему он действительно научился, это терпению. Всё что угодно стоило того, что он имел, каждое проведённое в одиночестве тёмного океана десятилетие. Его любимые люди выбрали остаться с ним. Так он предпочитал считать, не смотря на то, что те проводили время и с другими существами. Тот, что немного ниже, с тёмными глазами, стал следить за условиями в резервуарах и проверял здоровье жильцов. Решал, кого выселить, а кого подселить. Кажется, люди называли его ветенаром… ветераном… ветерераном… или как-то так. Выдумали слово, а Гэвину теперь страдать, пытаясь его выговорить. Он называл его просто по имени — Коннор. Но Гэвин был грешен и гораздо больше засматривался на нового смотрителя, который уже много лет как украл холодное сердце русала, нужно было лишь дождаться. Который научился контролировать свои эмоции, не выдавать себя сразу. Только уголки губ поднимались, когда их взгляды сталкивались. Его имя отпечаталось в памяти как самое важное и сокровенное, сложное — Ричард. Наблюдать за его работой приносило неописуемое удовольствие. Даже сам Гэвин слушался его беспрекословно, потому хотел быть хорошим для него, поддавался дрессировке гораздо лучше каких-то там дельфинов. Старался ради него, хотел с ним разговаривать, потому что наконец-то мог услышать его. Голос, вибрирующий в его груди, ощущался словно в груди у самого Гэвина. Заставлял его бледные щёки непривычно краснеть и опускаться с головой под воду, чтобы охладиться. Но стоило тому взять выходной или поменяться с кем-то рабочими днями, вещи бедолаги-сменщика пропадали, белуги показывали хвосты, а морские котики воровали прикорм вёдрами. Среди сотрудников Ричарда считали либо волшебником, либо чёрным магом, с какой лёгкостью одно его присутствие устраняло происшествия. Ключи возвращались на место, осьминоги не трогали фильтры, морские львы послушно балансировали пляжные мячи на носах. — Если ты хочешь, чтобы я чаще приходил, можешь просто сказать мне об этом, — высказал свои мысли Ричард между тренировками по совместному нырянию. В этом шоу он должен притвориться, что тонет, чтобы Гэвин его спас. Подобная честность и прямолинейность была чем-то новым, с чем ещё только стоило познакомится. Застала русала врасплох, на мгновение хвост запутался в какую сторону вилять, чтобы голова оставалась над поверхностью, и он глупо нырнул, выпуская пузырьки из носа. Неловко кивнул. Он хотел. И гораздо больше, чем мог выдать один жалкий кивок. С этим человеком было приятно. А ещё он странно пах. Гэвин всё пытался уловить момент, подобраться ближе, чтобы понять, что это за запах. В воде запахи были не такими яркими как на воздухе. От остальных пахло грязно, слишком сладко или кисло. От Ричарда, когда сессия тренировок и ныряний смывала с него резкую вонь улицы, шёл стойкий терпкий аромат. В меру горький, слабый, едва ощутимый на голой коже запястий и шее. Гэвин грешным делом хотел потянуть на длинную молнию костюма, идущую вдоль груди и вниз по животу. Проверить, станет ли запаха больше, чтобы задохнуться им. Ричард умел в одинаковой мере как держать на себе внимание, контроль, так и быстро его проёбывать. Вина полностью лежала на Гэвине, это он отвлекался — но человеческий говнюк мог бы и не рождаться таким красивым, — засматривался на длинные пальцы, такие не похожие на его собственные. Без перепонок и когтей. Хотелось их потрогать. Иногда даже удавалось, во время многих подводных пируэтов. Приходилось усиленно думать, как бы не забыть следующее движение от невинной близости. Только одному Ричарду Гэвин позволял приближаться к себе. Все быстро просекли кого выбрали любимчиком. Даже Коннор не остался в стороне — бедный не мог уйти из резервуара, не будучи как следует облитым с ног до головы несколько раз. Запутанные солёной водой волосы стали проблемой Ричарда. То, что люди называли гребнем с большим пространством между зубчиков, идеально подходило, чтобы расчёсывать спутавшиеся локоны. Это было одним из самых любимых занятий — Ричард присаживался на край платформы, спуская ноги в воду, Гэвин устраивался между ними, спиной к человеку. Недовольно шипел, когда Ричард тянул слишком сильно, за что получал тычок в лопатки. Однако лучшее приходило после. Ричард запускал пальцы в волосы, перебирал их, массировал кожу и что-то рассказывал. Гэвин понятия не имел что. От ощущений он всегда сползал в воду по подбородок, держась за колени смотрителя из последних сил — хвост отказывался держать на плаву. Откидывал голову назад, чтобы найти расфокусированным взглядом лицо Ричарда и каждый раз натыкался на улыбку. Возможно, в один из таких моментов это и произошло. Сложно сказать, кто поддался первым. Или в другой. Когда Гэвин в очередной раз стремился ко дну, чтобы «спасти» своего человека, потянуть за руку, утащить на поверхность. А захотел прижать к себе и остаться на месте, поделиться кислородом. Не стал только из-за множества глаз посетителей за стеклом. Когда Гэвин приблизился, а Ричард не стал уходить. Когда Гэвин подцепил когтем собачку молнии, а Ричард облокотился на локти. Когда Гэвин уткнулся носом в живот, втянул пьянящий запах, а Ричард запустил пальцы в волосы, но теперь не для того, чтобы привести их в порядок. Когда он выпрыгнул из воды, прижимая человека к платформе под своим весом, заставлял того издавать интересные звуки, которым Гэвина не обучали раньше, но сполна обучил Ричард наедине. Гэвин и не знал, что сам умел выть не хуже белуги. Ладонь Ричарда скользила вдоль хвоста, там, где пролегала граница между человеческим и морским, уводил пальцы вперёд, где было жарко, чем хотелось тереться об эту руку. А потом вводил пальцы внутрь, освобождая спрятанный под защитой чешуи член с влажным хлюпаньем. Знакомил Гэвина с лучшими особенностями его собственного организма. Командовал перевернуться, лечь на спину одним взмахом ладони, как какому-то морскому котику, а Гэвин был и рад повиноваться, не нуждаясь в похвалительной подкормке. Лишь бы ему позволили наглотаться запаха, наконец-то ставшему ярким и чётким, и таким возбуждающим. Лишь бы на него продолжали смотреть с неприкрытым желанием обладать, контролировать. Ричард познакомил его с чем-то гораздо более лучшим, чем свобода. Это было не только быстрое и жадное или медленное и чувственное; трение тел, шумные вздохи и громкие стоны. Это всё было приятным дополнением к тому, что Ричард подарил на самом деле. Возможность показаться слабым и не быть съеденным хищником посильнее. Гэвин уверен, в следующей жизни Ричарду бы досталась роль касатки, не меньше. Ричард не пытался сделать больно нарочно, а фокусировался на доставлении удовольствия для них двоих. Придерживал за голову непослушными руками, покрывал поцелуями щёки, шею, жабры, резал губы об острые зубы, и у Гэвина срывало башню от вкуса крови на языке. Просыпалось нечто дикое, казалось, давно забытое, настолько давнее, что уже словно несуществующее. Разные стихии предлагали разнообразие, в котором Гэвин прижимал их к стеклу, удерживал на воде, пока насаживался на ствол, жалобно скуля Ричарду в рот. Бормотал всякие непотребства и нежности, как долго хотел, ждал и боялся никогда не получить. После закрытия океанариума, при отсутствии света, для них больше никого не существовало. Два существа из разных миров с одной страстью друг к другу. — Мне всегда было интересно, откуда он у тебя? — едва касанием подушечкой пальца Ричард обводил контур шрама на носу Гэвина. В тишине ночи только их голоса и мелкие всплески нарушали спокойствие. Лёжа на спине, Гэвин размеренно плавал кругами, выступая для своего человека в качестве надувного матраса. Брал за руку и в плавание, как когда-то обещал. — И ты всегда спрашиваешь, — обхватил запястье и притянул к тонким губам, изогнутым в улыбке. А в глазах плясали знакомые демоны. — Может сегодня ты решишь, что хочешь поделиться, — капля с его мокрых волос упала Гэвину на лоб, и тот смешно сморщился. Короткое молчание, пока Гэвин определялся, хотел ли выдавать на себя компромат. Но кому ещё он мог довериться? Не осьминогу же. Тот поди растрындит всему резервуару и про соседний с котиками не забудет. — Остался с того времени, когда я ещё пытался сбежать, — Ричард саркастично поднял бровь, как бы спрашивая, как далеко тот смог бы сбежать или, точнее, уползти. — Глупо, знаю. Проиграл битву стеклу. Всей прошедшей и предстоящей жизни бы не хватило, чтобы рассказать каждую глупую историю, которая привела его сюда. Но только одна из них самая важная — та, в которой полярные воды ледяных глаз на проверку оказались горячими источниками. Нет, «домой» больше не хотелось. Всё это время его дом ждал здесь.