Рабочий план на праздник.

Новый год — волшебное время, когда все спешат к близким. «Все» — это, конечно, абстракция. Конкретно для Пугода волшебство заключалось в том, чтобы уже седьмой день подряд мысленно примеряет на себя роль Золушки, которой вместо бала светит ноутбук и кипа офисных бумаг. Друзья, родня, шампанское с коллегами? Нет, не слышал. Его удел — встречать бой курантов под скрип собственного кресла и гул телевизора. Почти как дома, только без дома. Последнюю неделю он наблюдал за этим праздничным цунами со стороны. Ники из бухгалтерии уже который день щебетала о том, какое платье наденет. Старший менеджер Нео с важным видом обсуждал выбор шампанского. Даже вечно угрюмый Диамкей пробормотал что-то о поездке к тёще. Его личное новогоднее чудо заключалось в уникальной способности всегда, абсолютно всегда оказываться тем самым винтиком, без которого механизм праздничной ночи якобы встанет. «Ты же у нас самый ответственный, Пугод», — сказал начальник неделю назад, и в его голосе сквозь показную благодарность так явно звучало: «Ты же у нас безотказный и без планов, Пугод». И он, дурак, кивнул. Но у его мужей и детей, как выяснилось, на весь этот счёт были кардинально иные планы. Ну а откуда, спрашивается, было знать Пугоду? Он же не телепат, в конце концов. Он не получал секретных писем. Как мог он предположить, что для его отпрысков — Сусеки, Бори и Кшиштофа «папа на работе» — не приговор, а самая что ни на есть приключенческая цель? Что они, заручившись поддержкой няни-сообщницы, тихо, но решительно объявятся посреди его рабочего дня. И усядутся там, по его субъективным ощущениям, на срок, сравнимый с Палеолитной эпохой. И вечностью, наполненной шелестом фантиков, спорами о мультиках и внезапными вопросами о том, можно ли съесть кактус. Пугод, разрываясь между попыткой работать и необходимостью следить за погромом, успевал регистрировать события по периметру. Справа, у дивана, Кшиштоф — сгусток десятилетий энергии — прищурился. В его глазах мелькнул огонёк любопытства: «А что будет, если?..» И хитрая ухмылка поползла к ушам, и его рука, впилась в одну из темных прядей Бориных волос, дёрнула — не сильно, но достаточно оскорбительно. Ответ не заставил себя ждать — Боря, не раздумывая ни секунды, молниеносно опрокинул обидчика на мягкую обивку и навис над ним, блокируя все пути к отступлению. Их спор звенел в воздухе: — Я старше! — выпалил Кшиштоф снизу, из-под этой давящей глыбы, и в его голосе звучала не только обида, но и святая уверенность в силе этого аргумента. — Уважение имей! — Старшие за волосы не дёргают, — провозгласил он, — За волосы девочек дёргают. На переменах. А я не девчонка! А слева, у его рабочего стола, разворачивалась тихая, но не менее впечатляющая операция по подрыву его профессионального авторитета. Пока мужская часть семьи решала вопросы чести и субординации, Сусеки — тенью скользнувшая вдоль стола — воспользовалась идеальным моментом стратегического отвлечения. Её маленькая рука безошибочно нащупала и стащила с самого края самую толстую, самую важную на вид папку зелёного цвета с подписью «Проект “Pepeland”». Она устроилась с ней в его же вращающемся кресле, которое поглотило её с головой, оставив на виду лишь макушку и широко раскрытые, серьёзные глаза. Папка лежала на её коленях. Сусеки не просто листала её, а даже изучала. С глубокомысленным, чуть нахмуренным видом она водила указательным пальчиком по строчкам, по полям, останавливаясь на печатях. Её взгляд скользил по диаграммам, столбцам цифр и пунктам договора. Время от времени она одобрительно кивала. Абсолютная серьёзность на её детском лице была настолько полной, так убедительно копировала его собственную рабочую сосредоточенность, что на секунду Пугоду могло показаться, будто она и вправду понимает каждое слово, каждый термин — и, возможно, уже мысленно вносит в документы свои, куда более разумные правки.

***

Концентрации детского хаоса в квадратном метре офисного пространства достигла критической массы. Воздух, еще пять минут назад пахший тоской, теперь был густо замешан на аромате мандариновой кожуры, шоколада от растоптанной конфеты. «Мой личный детский сад,» — с горькой иронией подумал Пугод, безуспешно пытаясь найти курсор на мониторе, за которым уже пятый раз промелькнула тень Сусекиной макушки. Его личное счастье в этот день заключалось в том, чтобы удержаться на тонкой грани между желанием зарычать от бессилия и диким, иррациональным смехом, который уже начинал подкатывать к горлу. Он краем глаза видел, как Нео из соседнего кабинета, проходя мимо с папкой, на секунду замер, оценивая картину: два мальца, клубком сцепившиеся на полу. На лице старшего менеджера мелькнуло нечто среднее между ужасом и благодарностью судьбе за то, что это не его дети. Пугод лишь слабо махнул ему рукой, давая понять, что ситуация под контролем. Ложь года. — Пап, — раздался снизу голос, пробившийся сквозь клубы «обиды» и «справедливого гнева». Это был Кшиштоф, который, судя по всему, временно заключил перемирие с Борей. — А Дед Мороз сюда доберется? У тебя тут дымохода нет. И елки. И он, наверное, в курсе, что ты сегодня должен работать? — Доберется, — скрипнул Пугод, с отчаянием глядя на всплывающее напоминание о незавершенном отчете. — У него логистика отлажена. Он… э-э-э… использует служебные входы. — Круто! — просиял Кшиштоф, и в его глазах зажглись новые, опасные огоньки. — Значит, если мы спрячемся, мы его можем увидеть? Идея, очевидно, показалась гениальной и Боре. Сражение за старшинство мгновенно сменилось тактическим планированием операции «Засада на Мороза». Они принялись обсуждать возможные укрытия: шкаф с архивом (слишком пыльно, и страшно гудит), кабинет начальника (папа сказал «ни-ни»). А в это время Сусеки, закончив рассматривать, с легким стуком закрыла зеленую папку. Она смотрела на отца не по-детски внимательно. — Пап, тут в пункте 4.2 явная нестыковка, — произнесла она ровным, деловым тоном, от которого у Пугода на секунду замерло сердце. Потом она не выдержала и хихикнула. — Шучу. Но почерк у того, кто подписывал, ужасный. И печать кривая. Она сползла с кресла, положила папку на место, и подошла к отцу. Обняла его за плечи сбоку, уперев подбородок в его руку. — Скучно тут у тебя. Давай мы тебе елку нарисуем? На ватмане. С игрушками. И шампанское у нас есть! — Она указала на свой рюкзак, из которого действительно торчало что-то похожее на горлышко пластиковой бутылки. Пугод вздохнул. Отчет мог подождать. Вернее, он теперь точно мог подождать. Вайб, как он ни крути, был обеспечен. Но сквозь этот нарисованную ёлку и запах клубничной газировки в сознание Пугода вдруг прокрался колючий, обидный вопрос. «А что они там, собственно, делают? — подумал он про супругов. — Какое такое сверхважное дело, из-за которого всех троих можно скинуть на меня, когда я заранее сказал, что буду вкалывать?» Обида, мелкая и едкая, как осколок, царапнула его изнутри. Он даже бровь нахмурил, готовый мысленно дома высказать всё, что накипело. И в этот самый момент они его увидели. Увидели, как с его лица слетела маска веселья, осталась лишь усталая растерянность. Три пары глаз — озорных, дерзких, серьёзных — уставились на него, и в них что-то дрогнуло. Без слов, синхронно, все трое отложили свои дела и подошли. И просто зажали его в кресле, облепив со всех сторон объятиями. Обида лопнула, как мыльный пузырёк. Он готов смирится с ситуацией.

***

Бдительность можно потерять ровно на столько, на сколько хватит сил её удерживать. А силы у Пугода подходили к концу. Офис вымер — большинство коллег разбежались ещё час назад, оставив его одного с тремя спящими детьми. Да, они уснули. Свалились от усталости, выжатые, как лимоны, собственной же неуёмной энергией. Убаюканные гудением и мерцанием монитора, они лежали на диване, сплетённые в неловкий, но мирный клубок. Укрыв их, Пугод наконец прильнул к экрану. Работа затянула его, убаюкала ритмом кликов, и он едва не провалился в ту же бездну, что и дети, уже ощущая, как веки наливаются свинцом, а цифры плывут перед глазами. Но силы окончательно оставили его, и он уснул. Провалился в глубокий сон, из которого его выдернул резкий стук и сразу за ним — певучий зов: «Пуго-о-од!» Сонные глаза Пугода сфокусировались на фигурах в дверях. Его супруги. Модди мгновенно подскочил, чтобы поднять его затекшее, онемевшее тело из кресла. А Жираф, не дожидаясь, пока он встанет на ноги, тут же обвил его объятиями. Он обхватил его со всех сторон, осыпая щёки, шею, виски быстрыми, тёплыми поцелуями. — Мы ужасные, мы знаем, — поспешно зашептал Модди, прижимаясь к ним сзади. — Бросили тебя в этот день. Но, пожалуйста, не серчай. Ты скоро поймёшь, почему так вышло. И зачем. Обещаю. Пугод медленно повернул голову, его взгляд был еще мутным от сна, но в глубине уже теплилось понимание и та самая, знакомая им до дрожи строгость. Он не сказал ни слова. Просто потянулся губами к Модди, поймал его нижнюю губу между своих и затянул поцелуй — медленный, глубокий, чуть солоноватый от усталости и выпитого кофе. В этом поцелуе было абсолютно всё: и «я скучал», и «как же вы могли», и «но я все равно рад, что вы здесь». — Эй! А я что, мебель? — фыркнул Жираф, пытаясь втиснуться между ними и тычась подбородком Пугоду в плечо. — Я тоже тут! Что, я теперь не заслуживаю внимания? Пугод, не размыкая губ с губами Модди, поднял свободную руку. Теплые пальцы нашли знакомые скулы Жирафа, обхватили его лицо и нежно, но властно потянули к себе. Он оторвался от Модди лишь на сантиметр, чтобы перевести дыхание, и тут же приложился губами к пухлой щеке Жирафа, громко чмокнув. — Я обязательно вам обоим напомню об этой ситуации. И отомщу. Пальцы Жирафа тут же нашли путь под рубашку, лаская кожу на груди, а его губы прильнули ко рту Пугода, не оставляя места для протеста. Но главное действие разворачивалось за спиной. Модди, стоя сзади, крепко прижал его к себе, его руки обхватили Пугода за талию, а одна ладонь скользнула вперёд, к пряжке ремня. Он плотно прижался к его спине, обняв так, чтобы Пугод почувствовал каждый его мускул. Он склонился к его уху, и его шёпот был похож на тёплый ветерок. — Вся эта суета была только ради этого, — прошептал он, и в тот же миг его ловкие пальцы справились с ширинкой Пугода. Звук расстёгивающейся молнии прозвучал как приговор, от которого по ногам побежали мурашки. Его зажали с двух сторон, лишив возможности двинуться. Спереди — настойчивый поцелуй Жирафа и его руки под одеждой. Сзади — вся твердь и тепло Модди, его уверенные пальцы, уже проникшие внутрь распахнутых брюк. Пугод густо покраснел, его дыхание участилось, превратившись в прерывистые вздохи в рот Жирафу. — Ребят, мы же в офисе... — прохрипел Пугод, пытаясь вырваться из цепких объятий. — И дети... дети в двух метрах спят! Как будто по зову, раздался скрип дивана и сонный, настороженный голос: — Пап?.. Всё в порядке? Сусеки приподнялась на локте, протирая глаза, и уставилась на троих взрослых, сбившихся в подозрительную кучку у папиного стола. Модди отпрянул, как от удара током. Его руки моментально исчезли из-под одежды Пугода, а пальцы, действуя с противоестественной ловкостью паники, молниеносно застегнули ширинку. Жираф же, наоборот, сделал шаг вперёд, заслонив собой слегка помятого и густо покрасневшего Пугода. — Всё хорошо, солнышко! — голос Модди прозвучал на октаву выше обычного. — Мы просто... проверяли у папы температуру. Он очень переутомился! — Да-да, — тут же подхватил Жираф, с наигранной серьёзностью прикладывая ладонь ко лбу Пугода, который и впрямь был горячим — но явно не от болезни. — Горит! Настоящий пожар. Надо срочно отдыхать. Мы как раз решили его забрать домой, лечить. Сусеки медленно кивнула, её взгляд скользнул с одного взрослого на другого, полный детского скепсиса. Пугод же просто закрыл глаза, молясь, чтобы ковёр под ногами разверзся и поглотил его вместе с этой нелепой ситуацией. Сусеки вдруг рассмеялась — звонко, по-детски беспечно, заглушая всю предыдущую неловкость. — Значит, всё-таки все вместе! — воскликнула она, и её глаза засияли так, что в офисе будто стало светлее. — Я так рада, что мы наконец в этом году встретим Новый год полной семьёй! Не обращая внимания на растерянные взгляды взрослых, она подпрыгнула к дивану и принялась тормошить братьев: «Борька, вставай! Кшиштоф, хватит спать! Мы едем домой, на настоящий праздник с полной семьёй!» Пугод же, оглушённый этим поворотом, тихо прошипел в сторону Модди и Жирафа: — Подождите, — его голос прозвучал тихо, но чётко. — Я не могу. Я не могу вот так всё бросить. Здесь... Здесь целая кипа недоделанного. Модди и Жираф обменялись быстрым взглядом — целый диалог без слов. Первым подошёл Модди. Он не стал спорить, а просто положил свою тёплую ладонь поверх холодной руки Пугода. — Посмотри на неё, — мягко сказал он, указывая взглядом на Сусеки, которая уже натягивала на Борю куртку. — Ты видел, когда она в последний раз так смеялась? Это и есть самая важная ответственность. Всё остальное — бумаги. Они подождут. — А если не подождут, — тут же включился Жираф, подходя с другой стороны и блокируя путь к креслу, — то мы с Модди завтра с утра будем тут, как два штыка. Будем тебе кофе подавать, страницы переворачивать. Но сегодня... — Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось уха Пугода, и закончил уже шёпотом: — ...сегодня ты принадлежишь нам и им. Уговоры, по сути, и не понадобились. Было это твёрдое, любящее давление с двух сторон и детский смех, разбивающий любые доводы о важности рабочих отчётов. Через пятнадцать минут опустевший офисный этаж огласил звук щелчка замка. Они выходили на улицу причудливой спешностью: Жираф нёс на плече, как мешок с картошкой, всё ещё спящего Кшиштофа; Модди вёл за руку ковыляющего и что-то недовольно бурчащего Борю; Сусеки скакала впереди, радостно крича в морозную ночь; а Пугод шёл посередине, закутанный в шарф кем-то из мужей, с папкой под мышкой (на всякий случай) и с чувством, будто его мягко, но необратимо выдернули из одной реальности.

***

Пугод присел на корточки, устраивая свой скромный свёрток среди ярких коробок под елкой. Искусственная хвоя щекотала щеку. Он задержался в этой позе, слушая: взрывы детского смеха вперемешку с хлопками петард за окном (Жираф явно выкладывался по полной) и размеренный, деловой стук тарелок из-за его спины, где Модди превращал стол в праздничную карту. Он поднялся, отряхнул ладони от мишуры. — Я, пожалуй, слишком многого ждал от вашего подарка, — сказал он в пространство кухни, негромко, почти про себя. — Но такого... вот этого всего сразу... не ожидал. Стук посуды прекратился. Он обернулся. Модди стоял, держа в каждой руке по салатнику, и смотрел на него. — Мы и сами не очень-то надеялись. У Жирафа слетела поездка, у меня отменился проект, а продукты надо было съесть до срока. — Он наконец посмотрел на него, и в уголках глаз заплясали смешинки. — Но раз уж все здесь... Да и чёрт с ним, правда? Праздник всё-таки. Семейный. Мы, кажется, года четыре уже врозь его встречали. «Четыре года, три месяца и восемнадцать дней», — промелькнуло у Пугода в голове. Он мысленно пролистал календарь: два Новых года он встречал в аэропорту, другой — в пустом офисе, четвертый — перед телевизором с ощущением, что что-то важное тикает где-то на другом конце страны. Вспомнилось: телефоны в полночь, усталые голоса, обещания «в следующий раз точно». Потом эти «следующие разы» кончились. И этот «следующий раз» наконец наступил. Время для Пугода сперва замедлилось, растянувшись, как карамель, в золотистом свете гирлянд, а затем внезапно щёлкнуло, ускорившись до головокружительной скорости. Он стоял, наблюдая, как последняя искра от бенгальского огня гаснет на полу, и в этот переходный миг тишины его накрыло. Слева — запах морозной ночи, мужского одеколона и едва уловимой серы от петард. Справа — аромат корицы с кухни, пряных духов и уютной шерсти свитера. Две пары рук — сильных, жилистых и мягких, но уверенных Жирафа — обвили его одновременно, создав непробиваемый кокон из объятий. Он физически ощутил, как его плечи опускаются под этим весом. — С Новым годом! — звучно чмокнул в одну щеку Жираф, его голос вибрировал у самого уха. — Давай, чтобы всё получилось в этом! — бархатный бас Модди пророкотал с другой стороны, и его щетина на миг коснулась кожи. Их поцелуи были быстрыми, шумными, небрежными — именно такими, какими и должны быть в этой всеобщей суматохе счастья. А на фоне этого личного шторма бушевал ураган всеобщего детского восторга. У ёлки уже вовсю шло пиршество распаковки. Визг, смех, треск рвущейся бумаги — всё слилось в один ликующий гул. — Смотри, что у меня! Это именно то, о чём я писал! Он прочитал моё письмо! — А у меня… ой, сломается сейчас, помогите развязать! И тут же, поверх этого гама, прорвался самый главный, самый волшебный спор: — Но как он УСПЕЛ? Мы же всё время тут были! — Дурак, он же волшебный! — с превосходством заявила Сусеки, — Он, наверное, прошёл сквозь стену, когда мы с Борей на салют смотрели! — Или у него есть плащ-невидимка! — Нет, он просто время остановил! Его глаза скользили по комнате: по груде яркой обёрточной бумаги, по сияющим глазам детей, по улыбающимся лицам Модди и Жирафа, которые уже отпустили его, но всё ещё стояли рядом, плечом к плечу, наблюдая за созданным ими праздником. Ещё никогда — ни в юности, ни в зрелости, ни в мимолётные моменты успеха — Пугоду не было настолько хорошо. Так безоговорочно, так беззащитно-прекрасно. Он утонул в этом чувстве и не хотел всплывать.