Тишина на коже

      Сколько себя помнил Николас, мир никогда не ощущался чем-то безопасным. Собственный дом казался тюрьмой, отец сошёл бы за неплохого надзирателя, жестокого и неумолимого в своих решениях. Принадлежавшие Харгроувам владения были чем-то сродни прогулки дворового пса — ты всё равно сидишь на цепи своей будки, как бы далеко не уходил.       Он точно знал, как будут звучать шаги отца когда он в плохом настроении. Выучил, как пахнет его магия до и после наказаний. Различал по шагам слуг и приходящих учителей. Считал дни до отъезда в Обсидиановый лицей, после того, как отец коротко объявил об этом за ненавистным Николасом завтраком. Просыпаться рано он никогда не любил, но с раннего детства отец заставлял вставать и завтракать вместе с ним в восемь утра. Вышколенная военная привычка — всё делать по строгому режиму и расписанию, которые Николас терпеть не мог. Поэтому Николас, отчаянно сдерживая зевки, плёлся на эти идиотские завтраки, чаще всего проходящие в молчании.       Он знал, что отец его ненавидит. Ненавидеть его в ответ было слишком сложно и легко одновременно. Поэтому Николас старался не зацикливаться на таком сложном чувстве как любовь и выбирал путь пренебрежения к себе. Зачем стараться принимать себя, когда все вокруг против тебя? Когда за разбитую коленку на тебя кричат, а потом запрещают выходить из комнаты. Когда ты знаешь все свои проблемы в характере и поведении, пока по тебе полощут магией, не оставляющей следов.       Лучше бы высек, как другие нормальные ненормальные. Лучше бы Николасу и правда было за что его ненавидеть и распаляться, смотря на своё тело. Лучше бы остались шрамы и синяки. Но магия не оставляла видимых следов. А на то, что творилось внутри, Николас давно перестал обращать внимания.       Единственным, что контролировал Николас, осталось собственное тело, да мнение, затыкаемое каждый раз, когда он открывал рот. Поэтому он говорил громче и громче, даже пока его секли. Плевался ядом и глотал кровь из разбитого носа, когда не получалось уворачиваться. А потом молчал, оставшись запертым в комнате в качестве наказания за очередной побег в деревню. Молчал и думал, почему мать вообще решила пожертвовать собой из-за кого-то такого, как он. Или так она искала спасения от монстра, с которым жила? Но почему страдать тогда должен был Николас?       Ответы на эти вопросы были похоронены на родовом кладбище Харгроувов вместе с её телом. Интересно, Безликий и сейчас следил за ним? За тем, кого у него украли из-под носа, поэтому и защищать не собирался.       С ощущением внутренней небезопасности пришло и ощущение дискомфорта от других людей. Не смотрите. Не трогайте. Не лезьте в душу. Оставьте в покое. Байрон называл его высокомерным. Николас тащился в библиотеку поспать среди книг и тишины. Милтон предлагал сходить в купальни, пока была горячая вода. Николас сворачивался клубком под одеялом и старался не дышать от боли.       С Айденом мир стал ощущаться по-другому. Айден и сам был другим.       Он был Айденом.       И наследным принцем, конечно же, из-за чего от новостей о таком соседстве Николас недовольно поморщился, но предусмотрительно спрятал личные вещи и листы со стихами поглубже в шкаф. После целого лета каникул хотелось напиться и не разбираться с новыми знакомствами. Ему было не до хороших манер и правильных слов. Единственными желаниями остались крепкий алкоголь и уединиться с кем-то, кто не стал бы потом ожидать от него клятв в вечной любви. Хватило трёх месяцев прессинга от отца.       Но Айден не требовал от него выдрессированного поведения и покорности. Айден раздражался, когда Николас оставлял свои вещи, как привык, но не кричал, а лишь ворчал, что порядок в жизни приводит к порядку в голове. Айден бросался в него подушками и бесцеремонно стягивал с кровати по утрам, цепляясь тёплыми пальцами за ногу. Айден позволял шуметь по ночам, когда не спалось, даже если сам клевал носом, но покорно оставался с ним в гостиной до позднего часа. Айден не лез к нему в душу, но был настолько невежественен в понятии личного пространства в общении, что спрашивал в лоб, потому что действительно считал важным узнать. Не с каким-то злым умыслом, а потому что ему было интересно. Искренне. Переживал он тоже искренне.       «Ты это ты. А я это я. Вот и всё.»       Айден, встревоженный и раздраенный изнутри, открылся ему урывками, медленно и осторожно, и Николас отвечал ему тем же. Их магическая связка, становящаяся идеальной с каждым новым зачарованием, только помогала закрепить чувство правильности рядом с ним.       И Николасу захотелось попробовать то, что с другими казалось бессмысленным. Не нужным. Сам рассказал ему об отце. О матери и её жертве. Прочитал свои стихи, написанные не забавы ради, а когда мыслей было слишком много, чтобы оставаться только в голове. Зачаровал свой браслет и чары обновлялись так часто, как у них находилось время. Разрешил называть себя короткой версией имени, которая голосом Айдена не была похожа на тот грубый плевок, каким звучала от отца во время наказаний.       Позволил себе чувствовать себя нужным. Не очередным разочарованием.       Позволил себя раздеть.       Нагота перед другим человеком всегда была неприятной. Хотелось поскорее накинуть рубашку обратно, завернуться в одеяло или попросить отвернуться. В постели он отвлекал девушек поцелуями и укладывал их беспокойные руки себе на плечи или голову, лишь бы не лезли под одежду.       Айден же был невыносим.       Он послушно отворачивался первое время, когда заставал Николаса за переодеваниями, зная о его неприязни раздеваться перед другими. Потом просто проходил мимо, когда они оба привыкли к обществу друг друга достаточно сильно, чтобы не замечать таких вещей. Бездна, он даже перед их первым поцелуем спросил, можно ли ему обнять Николаса или это уже слишком тесный контакт! Вечно беспокоящийся за его комфорт Айден; тот, на ком Николас буквально спал на занятиях и кому Николас мог спокойно закинуть свои ноги на его колени, когда они собирались поэтическим кружком. Тот самый Айден, который не замечал очевидно простых вещей. Знал, но не замечал и считал себя наравне с другими окружающими Николаса людьми.       Рядом с Айденом было спокойно.       Потому что в этом был весь Айден и его идиотское беспокойство. Прямой, как рельса, и до боли в груди чуткий к тому, как Николас отреагирует на его действия.       Айден не был «другими», да и на поцелуи отвлекался плохо. Его желание контролировать ситуацию было настолько на подкорке сознания, что проявлялось само собой. Но даже так, в первый раз он остановился. Николас по связи почувствовал, как разум взял верх над желаниями, и Айден замер, занеся руку над краем рубашки. Его дыхание сбилось, всегда аккуратная причёска растрепалась, глаза блестели от желания, но он остановился и спросил. Можно ли. Николас глупо моргнул, не догоняя, чего от него хотят, но Айден терпеливо повторил и добавил:       — Можно снять её или не стоит?       Для первого раза ощущений хватало с головой, поэтому Николас отрицательно мотнул головой, чувствуя укол вины за собственную слабость и неготовность, но быстро от него отвлекся. Айден не мог читать его мысли, поэтому просто продолжил, оставив рубашку на месте, избавляя Николаса от бремени размышлений. Любые мысли в принципе исчезают из головы, когда кто-то лезет тебе в бельё, а плохие и подавно.       Больше Айден не поднимал эту тему. Только один раз, когда они приводили постель Айдена в порядок перед сном, сказал, чтобы Николас не думал об этом. Но Николас не мог. Это была первая реакция на прикосновения и сейчас он страшно о ней жалел. Хотелось ощутить эти руки везде. Хотелось довериться, но подсознание бунтовало, и Николас злился на себя.       Но ему требовалось время и он это понимал. К счастью, Айден тоже. Это же Айден.       Сейчас же рубашка явно была лишней. Особенно когда Айден под ним остаётся в одном белье. Николас физически ощущает, как ему в ней некомфортно. Поэтому он решается. Находит руку Айдена и кладет её себе на грудь, бормоча в губы:       — Раздень меня.       Айдену требуется несколько секунд на то, чтобы собрать себя из состояния разжиженного варева и осмыслить услышанное. Хмурится, но сжимает тонкую ткань ладонью.       — Уверен?       — Просто сними, Айдз, — он мог бы добавить какой-нибудь похабный комментарий, но сейчас это показалось неуместным. Напряжение, до этого звеневшее между ними в воздухе, заискрило так, что можно было потрогать.       С сексуальным напряжением Айден справлялся на удивление хорошо для человека, которому интимная близость была не очень хорошо знакома. Поэтому когда Николас видит, что его пальцы слегка подрагивают, пока пуговицы расходятся одна за другой, он понимает, что Айден волнуется. Переживает. Видеть Николаса без одежды во время купаний или пока они (ладно, он один, Айден всегда встаёт заранее) впопыхах собираются на утренние занятия не тоже самое, что подпустить и потрогать по воле самого Николаса.       Николас понимает и ещё две вещи: что это безумно очаровательно и что у него действительно приливает кровь явно не в голову от предвкушения.       Прохлада комнаты мгновенно впивается в оголенную спину, но Николас её не замечает. Айден смотрит ему в глаза на короткое мгновение перед тем, как поцеловать и притянуть к себе за шею. Его руки осторожно скользят по коже, заставляя её пылать под прикосновениями. Николас чувствует, что дрожит, опираясь локтём на подушку под Айденом, и Айден легко переворачивает его на постель, меняясь с ним местами.       Простынь под ним тёплая и Николасу нравится это чувство. Нравится, как Айден вжимает в постель, прижавшись сверху. Нравится, как ощущается жар его тела на собственной коже. Нравится, как взмокшие от напряжения ладони проходятся по его рёбрам, слегка царапая и выясняя реакцию. Шумную и удовлетворенную.       — Возьми меня, — шепотом просит Николас. Цепляясь пальцами за оголенную спину и тёмные пряди на затылке.       — Я думал, ты сегодня хотел быть…       — Я передумал, — Николас мотает головой, перебивая Айдена. В нетерпении кусает губы и закидывает ногу на поясницу, тем самым прижимая разгоряченное тело Айдена ближе. Он бедром чувствует, как тот напряжён и возбуждён. Он и сам заведён не меньше. — Пожалуйста.       И Айден ломается. На него всегда странно влияют открытые просьбы Николаса. Он прикрывает глаза на бесконечные несколько секунд и припечатывает любые звуки своими губами.       — Хорошо.       Дрожь, которая прошивает Николаса, идёт изнутри, прямо из груди, пока Айден изучает открывшееся перед ним полотно его тела. Не из низа живота, по которому Айден легко водит пальцами, распаляя ещё сильнее и заставляя ерзать под собой. Но Николас сам отдал контроль Айдену, грех теперь было жаловаться и поторапливать.       Поцелуи, которые оставляет Айден по всей шее и груди, заставляют отпустить его и сжать пальцами подушки и сгрести простынь. Это то, чего он никогда не чувствовал и теперь не он, а Айден был тем, кто показывал ему другую сторону секса. Открытую, беззащитную и очень нежную. Здесь даже связь не нужна была, чтобы понять, насколько важно Айдену тщательно изучить каждую открывшуюся возможность осыпать Николаса ласками.       А ведь до этого Айден очень медленно раскрывал в себе любые сексуальные желания и изучал эту сторону себя. Это Николас сделал из него такого внимательного любовника и теперь пожинал плоды собственного труда. В прочем, жаловаться ему было не на что.       Любые переживания ушли на второй, на третий план, растворились в поцелуях и нежных прикосновениях. Потерялись в жарком дыхании на двоих, неприличном хлюпанье естественной влаги и масел. Потому что это был Айден. Рядом с ним мир, казавшийся жестоким и небезопасным, был местом, где Николаса ничего не беспокоило. Ни внутренние тараканы, ни остальные люди.       Выверенные толчки физически заставляют Николаса забыть о том, что его до этого волновало. Крепкая хватка на бедре и талии не оставляет места для фантазии — всё было уже здесь. И смазанные поцелуи, и загнанное дыхание, и сдерживаемые стоны. Здесь была нежность и осторожность, словно весь мир Айдена сосредотачивался на одном Николасе в эти моменты. Вероятно, так и было, потому что Николас точно знал, что его мысли во время секса точно не улетали от Айдена. Их вообще толком не было, только возбуждение и желание доставить удовольствие.       Айден издаёт тихий стон в поцелуй, и Николас чувствует, что близко от одного этого звука. Слишком много ощущений, слишком много эмоций. Пальцы цепляются за влажную кожу, простынь под ними мокрая от пота и неприятно впивается в спину, но этот дискомфорт настолько незначителен по сравнению с той сладкой дрожью наслаждения, что разносится по телу.       Когда Айден наваливается на него сверху, Николас кожей чувствует, как быстро бьётся его сердце. Между ними совсем не остаётся воздуха, разрядка так близко, что Николас даже не успевает предупредить. Просто зажмуривается и сжимается изнутри, стараясь не задохнуться от всего, что ощущает в эту секунду.       Айден утыкается лбом в его плечо, когда кончает, и жмурится. Николас только тогда расслабляется окончательно, пока лениво перебирает влажные тёмные пряди.       Собственная нагота его больше не волнует. Он находит ладонь Айдена и переплетает с ним пальцы.       Отмываться пойдут вместе.