Сборник драбблов: Там, где проходит ток

Вокс стоял на карнизе высоко над искусственными молниями неонового горизонта. Вечная мгла Ада густела где-то внизу, а вокруг, как глухие барабаны волн, светились окна. Его цепкие пальцы, обросшие изнутри кабелями и антеннами, упирались в холодную плиту. В голове-телевизоре стрекотал старый голубой шум, который мог заглушить любого другого обитателя этого мира. Но не его. Не сейчас. ‎Он был создан править — обрушивать трансляции, подминая под себя любой канал, любой экран. Она, сила, текла в его крови и искрила на языке, словно магнитные бури на старых телевизорах. Он мог бы одним шёпотом возродить тысячи тех, кто давно истлел в цифровой гнили. Но сегодня во всей этой неспокойной вселенной был только он — и его слабость. ‎ ‎Однако для Вокса эта слабость была истинным наслаждением. В темноте он не стеснялся себя. В темноте он позволял себе стоять на коленях перед призраками. ‎ ‎Он был хозяином города, вечно несущимся по радиоволнам и пропитанного током. Но здесь, под нагретыми профилями светящихся вывесок, его мысли ползли куда-то за грань… ‎ ‎Оставив Вала и Вельвет, Вокс ушёл наверх, в самый верхний отсек башни. Здесь топорщились заросли кабелей, пылились заброшенные ретрансляторы, стоял затхлый, наполовину забытый запах пережжённой плоти и пластика. Он замирал, ощущая, как тяжёлое сердце-аккумулятор дробно тикало в груди. Закрывал глаза. И представлял... ‎ ‎Алые всполохи и голос за спиной. Сухой, тягучий, с музыкальным отголоском, в котором смех всегда был чуть ближе к угрозе, нежели к шутке.  ‎ ‎— Ах, Вокс... Ты снова тут? Сколько раз мне повторять: собака, что ползает к ногам, теряет право лаять. ‎ ‎Его мечты всегда были нарочито яркими, болезненно детализированными. Вот он стоит перед Аластором — не манипулятор, не бог экрана, а сдавленный в собственной плотской одержимости.  ‎Вокс опускается ниже. Он всего лишь ещё один демон, изгрызенный голодом, готовый поклоняться тому, кто режет эфир острым, как лезвие, голосом. ‎ ‎— Ты… — Вокс усмехается сквозь сжатые акульи зубы, и унижение приятно щекочет проводку в его горле. — Думаешь, можешь топтать меня?  ‎ ‎Аластор наклоняется ниже. Тень от его рогов полосует неон по бетону. ‎— Думаю? Я это делаю.  ‎ ‎Он давит каблуком прямо туда, где проходят ключевые шины питания — боль скользит по проводам, искры рождаются там, где должна быть гордость.  ‎ ‎— Видишь, Вокс, никакая власть не отменяет того, с каким сладким звоном ты падаешь с первой ступени, если это моя лестница. Ползи ниже. ‎ ‎Вокс, находясь в башне, один, возбуждённо и судорожно втянул воздух. Остатки гордости скреблись где-то глубоко, но он знал: этот крах был для него слаще любой победы. Быть загнанным, вытоптанным и униженным им — этого он хотел до невозможности.  ‎ ‎Аластор смеется, выговаривая каждую фразу чуть насмешливее:  ‎ ‎— Ну что ж, мой маленький властелин эфира, что ты можешь сделать теперь?  ‎ ‎Вокс, всё ещё на коленях, хотел тянуться к его ботинку — хотел вылизать подошву до зеркального блеска, чувствовать грязь и кровь с пятен, чувствовать себя нужным, сломленным, вечным. ‎ ‎Она, эта роль, эта позорная покорность — была самым заветным изысканным пороком его вечной жизни.  ‎ ‎И Аластор знал. О, как же хорошо он знал. ‎ ‎Весь город гудел под их ногами, а на этом карнизе, в башне-ловушке, не было никого, кроме двух монстров и их правды — о власти, жажде, и том странном одиночестве, перед которым любой демон мечтает пасть ниц… хоть на одну ночь. Вокс всë ещё был в своей старой серверной — месте запретном, закрытое для всего Ада, даже для Вала и Вельвет. Для него здесь воздух пах озоном, сыростью проводов и далёкой, почти неживой человеческой тоской. Глухие мониторы беззвучно отражали его силуэт — вытянутый, вычурный, но сейчас дрожащий от невозможного напряжения и возбуждения. ‎ ‎Вокс опустился на колени прямо между стеллажами, где на грудах кабеля висели пыльные электроды и старые микрофоны, оставшиеся после великих эфиров былых лет. Здесь он был абсолютно один — можно было сбросить маску, разомкнуть до хруста пальцы и, не стесняясь, проговорить в темноту то, ради чего придётся потом снова сжимать в кулаках всю свою орду зрителей. ‎ ‎Когтистые ладони скользнули по груди, вниз, по проводам и коже, где когда-то было сердце. В голове вырастали сцены — не придуманные, а выношенные, выстраданные ночью за ночью. ‎ ‎Аластор голоса не теряет даже тогда, когда давит каблуком на его грудь.  ‎Сухой смех, тень склонившейся над ним фигуры, острые тёплые слова, от которых у Вокса внутри поспешно разгорается маленький личный ад.  ‎ ‎— Ещё раз посмей себя назвать властителем города… — злоурочный тон срывается в неистовой, притягивающей дрожи. — Ты ведь только и ждёшь, чтобы тебя растоптали. ‎ ‎Он терялся в этих воспоминаниях, и они эхом накатывали на тело волны покорной страсти. Вокс сначала просто дышал, медленно, почти сдержанно, затем пальцы скользили по груди, по низу живота, ниже и ещё ниже, и дыхание его становилось всё тяжелее, а мужское достоинство — всё твёрже. ‎ ‎Он коснулся себя с той нерешительной осторожностью, что бывает только у тех, кому хочется забыть свою силу ради чужой власти. Каждый раз, когда в мыслях Аластор наклонялся ниже, раздавливая его взглядом и голосом, поддразнивая, измываясь над ним, Вокс затихал, прижимая пиксельную щеку к плитке пола — добровольно униженный, желанный только в этом остром, болезненном смирении. ‎ ‎— Ползи ниже, — голос обжигает наваждением. ‎ ‎Вокс не знал, был ли это сон, память или просто очередной электрический глюк — но сердце теперь колотилось, и из-под ладони вырастало новое, предательское возбуждение. Он прикусил губу, рвано, как в первый раз, отпустил страх и дал волю внутренней дрожи. Ладонь Вокса судорожно заскользила по наэлектрилизованной плоти. ‎ ‎Город светился далеко под ним, но здесь, выше неба, был только он, его рука, и голос тиранствующего демона, раздающийся в закромах воспоминаний, смешанных с фантазиями. ‎ ‎Он позволил себе всё. Позволил дойти до самого края — сжавшись, потерявшись в этом забвении. Его имя буквально истончилось, растворясь в чужой власти, в памяти о давлении, боли, жаре чужих, недоступных ботинок, которые давили не только грудь, но и само его тщеславие. ‎ ‎Оргазм пронёсся по телу, судорожный, полурасплавленный — почти молнией по кабелям. Вокс зарычал тихо, глухо, только для себя, почти рассыпавшись нейтронной паутиной удовольствия прямо в разбросанные вокруг провода. ‎ ‎Мир будто расплылся, неон ослепил глаза. Он некоторое время даже не мог пошевелиться — только дышал, лёжа на холодном полу, окончательно лишённый контроля и испачканный собственным семенем. ‎ ‎И вот тогда, среди шипения тишины, ему неразборчиво и нагло на ухо неожиданно прошёлся знакомый, злорадный голос — как будто бы из другого измерения, или наоборот, совсем близко: ‎ ‎— Ах, какое жалкое зрелище! ‎ ‎Вокс резко открыл глаза, сердце замерло. Вроде бы это была только игра воображения — а может, именно сейчас он был настолько уязвим, что даже Аластор не удержался и заглянул в его нутро, чтобы увидеть всю позорную правду… ‎ ‎Он вслушался в треск эфира, но больше не было ничего — только тьма, только отголоски собственного позора и сладкой, ужасной покорности. ‎ ‎